После долгого и полного ожиданий лета, наивного сентября и поворотного октября время в сером ноябре понеслось дождевыми струями. Дела и люди взяли Веронику в оборот, перекидывая с руки на руку или направляя ее легким и непринужденным движением. Несмотря на свое погружение в дела, которые, кажется, вдруг соскочили с привычной колеи и пошли по «проблемной» дороге, Луиза иногда вскидывается, оглядывается и будто возвращается из призрачной дальней дали. И тогда она окружает ускользающую из ее рук будущую невестку заботой и внимательным наблюдением. Жан-Пьер после частых отлучек какое-то время проводит дома. Вероника теряется, оказавшись в силках темной квартиры, откуда уже привыкла сбегать.

Ей начинает мешать запах Жан-Пьера. Он убивает еще остающиеся в ней сексуальные желания. И, чувствуя его близость, она думает о том, как спрятаться от запаха то ли плохо постиранной одежды, то ли сэкономленной этим вечером воды, то ли просто того, что стало чужим… Однажды ей приснилось, что она нежно обнимает за шею Николя, а он смотрит на нее сверху вниз своими темными глубокими глазами. А потом… На «потом» она проснулась в таком изумлении, с так сильно бьющимся сердцем, что испугалась. Рядом лежал, накрывшись одеялом с головой, Жан-Пьер.

Она выскользнула из кровати. Раннее утро на нее дохнуло печалью и потерявшейся где-то там, между двух рек, радостью. Здесь же росло так много недосказанного, что было проще поддерживать взятую когда-то вежливую тональность и ничего не обсуждать. А ему было, похоже, и так хорошо — лишь бы женщины его зря и по мелочам не трогали.

С Вероникой он был мягок, немного нежен, чуть отстранен. Когда он только приехал, она бросилась его тормошить, но почувствовала в своих движениях фальшь. Ей стало неуютно, но она постаралась не обращать на это внимания. «Просто отвыкла, отвыкла», — говорила себе и еще больше старалась показать свою радость. От громких призывов пойти погулять или выйти в ресторанный свет ее жених морщился, но ничего не отвечал. Его нос отворачивался от Вероники раньше, чем позволял себе весь Жан-Пьер, соблюдая принятые нормы. Она искала уже не в женихе тепло и остатки недавней страсти, а в себе. И не хотела видеть перемены. «Он такой же, как раньше, просто устал, просто… Это я, наверное, не очень умею, не могу, как надо», — думала Вероника, прижимаясь к нему ночью. Что она не умеет и как надо, она до конца не договаривала, потому что не знала. И вспоминала мать.

Луиза иногда говорила: «Дорогие мои, что ж вы все время сидите дома? Еще насидитесь! Молодость проходит быстро»! Жан-Пьер тогда скидывал с себя озабоченность, которая последнее время окружала его прозрачным скафандром, брал Веронику за руку. Они спускались на улицу, вдыхали лионский воздух, наполненный осенью и ожиданием, бродили по набережным. Как-то перешли Рону, не задержавшись на том месте, где Веронике хотелось снова услышать его признания и обещания. Она предложила зайти к Маржори, в ее последние дни в баре. Разговор не клеился. Идти к Маржори Жан-Пьер отказался.

— Слушай, — он сказал чужим, каким-то металлическим голосом, — не понимаю, почему ты все время болтаешься не пойми где? И эти твои новые знакомства… Мама говорила, что ты увлеклась всякими этими, устрицами и…

Он подбирал слово. Вероника уже знала точно, что он скажет.

— Буржуазными излишествами? — игриво спросила она, не дав ему закончить. Жан-Пьер поморщился.

— Да, именно так. А что тут смешного? Все переводишь в шутку. Я как раз давно хотел серьезно поговорить с тобой. Если тебе нравится такое, такие люди, такие бары, то я просто начинаю сомневаться в твоем хорошем вкусе. Ты ведь должна понимать, что жизнь — это не ресторан у Бокюза, не норковое манто, не мерседесы. Жизнь — это тяжелая работа и борьба, да и не только за вкусную еду. Здесь много женщин из стран бывшего Советского Союза, и в их мечтах все французы богатые. Я был уверен, что ты не такая. Ты ведь отдаешь себе отчет в том, что я не могу тебе все такое обеспечить? Мы работаем, как обычные люди…

Веронику окатило холодным душем, потом ее накрыл жар.

— Нет, что ты, — она не управляла ни своим языком, ни своим телом, которое леденело и горело одновременно. Она ощутила себя воровкой, обманщицей, мошенницей. Больше всего она боялась, что еще немного — и расплачется, как глупая маленькая девочка. Но ведь это неправда! — Что ты, я нет… Нет, мне не нужны разные эти, мерседесы, я не поэтому, я просто… Так получилось, что Луиза, что ты, что вы, что ваша семья… Я же только и жду, чтобы тоже начать работать! Я тоже хочу вносить деньги в ваш, наш бюджет… Мне совершенно не нужны разные… манто… Я ведь люблю тебя!

Жан-Пьер внимательно смотрел на нее, слушал ее лепет, от которого Веронике самой становилось стыдно. «Я люблю» получилось выдавить с трудом, но она была рада, что получилось. Это было важно произнести, как подсказывало ей ее женское чутье. А все остальное… Она чувствовала свою униженность и бесконечное отчаяние.

Решив, что порции воспитания на сегодня достаточно, Жан-Пьер по-отечески обнял ее, нежно приподнял ее полное раскаяния лицо и поцеловал.

— Ты такая хорошая, — прошептал он ей на ухо, как будто кто-то мог их подслушать. — Но так много еще предстоит сделать, чтобы ты по-настоящему поняла и меня, и нашу жизнь… Но ничего! Скоро, скоро все изменится. Верь мне!

Они шли домой, прижавшись друг к другу. Вероника была раздавлена, и никакие приятные обещания и нашептывания Жан-Пьера не могли унять ее дрожь.

— Ты замерзла, да? — он спрашивал снова и снова, а потом еще крепче прижимал ее к себе. Она же ощущала себя карманом старой куртки, куда периодически заваливается мелочь. Туда снова и снова падало ее сердце.

Через пару дней Вероника набралась смелости и заикнулась о регистрации брака побыстрее, сейчас, а не летом, в комплекте к замку, празднеству и гостям. Луиза в ответ только удивленно вскинула брови. Потом она долго тихо о чем-то говорила с сыном, а Вероника иногда подходила к закрытой двери и прислушивалась. Слов она различила не много, но из музыкального дуэта голосов сделала вывод: Луиза раздосадована на Жан-Пьера. Она его к чему-то настойчиво призывала, в чем-то упрекала, в то время как сын, если коротко по-русски это определить, посылал мать подальше, чем ее будуар.

* * *

Зачем она им нужна? Вопрос стучался все настойчивее, уже даже топал по коридорам буржуазного жилья в шестом округе Лиона. Хмурое лицо Жан-Пьера, когда он вечерами заглядывал в спальню, говорило об отсутствии какого бы то ни было желания оставаться с Вероникой наедине.

— Ты устал? — она заботливо спрашивала поначалу, терлась о его заросшую темно-русой щетиной щеку, старалась не замечать подозрительно двигающийся нос.

Потом, после той вечерней прогулки и отповеди, она поняла, что жених делает над собой усилие в общении с ней. Вероника спросила его, подловив момент:

— Что-то не так? Ты последнее время замкнут, почти не разговариваешь… У тебя какие-то проблемы? Расскажи мне, может, я смогу помочь…

Он помотал головой, но после этого старался быть с ней в течение недели внимательным, почти таким, как прежде. Они сходили в ресторан на углу, но радости ей это не доставило.

Жан-Пьер снова неодобрительно смотрел на заказанный ею бокал «Вьенье», как будто она выпила залпом бутылку водки.

— Когда мы поженимся, тебе придется немного изменить свои привычки, — тихо сказал он. — Мои друзья ведут… правильный образ жизни, без алкоголя. Все знают, что он затуманивает сознание. А их жены… Они скромные, уважают и своего мужа, и его знакомых, лишнего не спросят. И да, они не спорят, как ты, не провоцируют людей на резкость, одеваются тоже… прилично. И не говорят навязчиво о работе… Для них главное — семья.

— Мне тоже очень важна семья, — ответила Вероника, — но мне бы хотелось…

— Вот видишь! Ты даже выслушать спокойно не можешь, на каждое слово у тебя есть свое. И эта выпивка постоянная… Вы с моей матерью постоянно пьете! Думаешь, я не знаю? Ты не смотри на мать — она свою жизнь разменяла на ерунду, без смысла, без должного уважения к… Неважно. Мы с тобой обязательно как-нибудь… Ты увидишь иную жизнь, ты поймешь…

От его несвязных фраз, обещаний и осуждений матери Веронике стало одиноко. Как будто в ресторане притушили свет, и все посетители растворились: кто в супе, кто в подтеках пива на барной стойке, кто в складках накрахмаленных салфеток… Ей уже не хотелось ни допивать вино, ни есть заказанную рыбу под желтым шафранным соусом, ни ромовой бабы на десерт. Да, бабы в роме уже точно не хотелось. Она отказалась от десерта.

То, что он не пьет, поначалу радовало Веронику. Дома, в ее московском прошлом, не было даже привычки держать алкоголь, кроме как к приему гостей. Всегда сочувствовала подругам, которые жаловались на постоянные пьянки то отцов, то мужей… Вот и Ленка недавно тоже… Она машинально подняла бокал с вином, наклонила, повращала немного, размышляя о том, куда пропали ожидание праздника и нежность.

Жан-Пьер решил, что выразился недостаточно четко, если Вероника снова взяла в руку бокал. Он смотрел откровенно недоброжелательно.

— Женщины пить не должны. Почему ты меня не слушаешь? Ты слишком много пьешь. Алкоголь делает человека животным.

Вероника вспомнила, как на мосту у нее замирало сердце от страха его потерять. Сейчас его слова отравили ей и рыбу, и весь поход в ресторан. Злость Ники вскинула голову. Она залпом осушила бокал и неслышно, но твердо поставила его на место. Ее охватило желание высказать ему что-нибудь резкое. Или хотя бы сказать пару слов в свою защиту.

— Почему? — спросила она, пытаясь улыбнуться. — Да и разве бокал вина с хорошей едой — преступление? Мы ведь во Франции! Многовековая культура…

Он не дал ей договорить.

— Мне наплевать на эту культуру, если она… Если я… Пей, пей, если хочешь! Да и вообще! Разве женщина так может себя вести? В тебе нет… Нет уважения к мужчине! Я же только что все объяснил! Но ты по-своему, все по-своему! Ты постоянно споришь, ты непонятно чем занимаешься на своем компьютере, уходишь каждый день из дома, встречаешься с какими-то подругами. А у этой, как ее, Маржори, да, у нее вообще свой бар! Позорище! Это она, наверное, тебя приучила к выпивке! Хотя, собственно, почему она? Ты ведь из России — там вообще все население спилось… Может, поэтому ты никогда не говоришь о детях? А ведь мы еще даже не обсудили, сколько у нас будет детей и как будем их воспитывать! Не интересует, как я вижу наши семейные отношения? Уж точно не той вольницей, к которой ты, наверное, привыкла!

Он вскочил, резко отодвинув стул, и ушел. Вероника осталась сидеть в ледяном оцепенении. «И все же дети… Прямо вот дети — не ребенок! Он раньше не говорил… Но что за манера — он уже не первый раз вот так ее бросает, не оставляя ей ни шанса, ни права на ответ, на объяснение! Да и разве его слова справедливы»? — она обиженно моргала и боялась посмотреть по сторонам. Ей стало безумно стыдно. Веронике, у которой немедлено заполыхали уши, казалось, что все вокруг глядят на нее одновременно с сочувствием и неприязнью.

Жан-Пьер вернулся минут через пять. Он извинился, расплатился, приобнял ее, пропуская вперед. На его лице еще виднелись красные пятна гнева. Они вышли из ресторана. Он предложил прогуляться. Ей не хотелось, но она пошла, пытаясь совладать с горечью, которая затмила вкус шафрана, и незаслуженными упреками. Ткань и без того хрупких отношений расползалась под руками, и как ее удержать, собрать, сшить, она не знала. Хорошо, что в темноте не было видно ее лица, думала Вероника, отвечая односложно на его редкие слова. А через день он уехал, буркнув что-то типа «я скоро вернусь, дела, знаешь ли…»

Ей было совершенно не жалко, что Жан-Пьер уехал. Она устала. У нее было ощущение, что ее шея свернулась на сторону от вечного ожидания его слов, одобрения и от неуверенности в том, правильно ли она поняла то или иное замечание. Его глубокая, темная серьезность без просвета улыбки, без искры шутки ее пугала…

Вероника вспомнила Старый город и каменные статуи в нишах домов с карнавальной ухмылкой разных непристойностей. Затейниками были французские мастеровые! Умели посмеяться, умели найти лазейку в тяжелом времени запретов и нечистот, знали, как щелкнуть по носу химеру догм. Да так щелкнуть, что не придерешься! Вероника всегда относилась с подозрительностью к слишком серьезным людям, зацикленным на соблюдении правил и обязательно требующим того же от других. А ведь на самом деле, она вдруг понимает, они просто пытаются спрятаться от перемен, от жизни, которая сложна и многообразна, хотят остановить время, скрыть свой страх. Или — что еще опаснее — подчинить все вокруг определенной идее, а потом растоптать частную жизнь человека, обесценить, убить. Власть не любит и не умеет шутить.

Жан-Пьер был серьезен. Его требовалось воспринимать всерьез. Только всерьез. И нет, не улыбаться. И не надо юмора. Она уже попробовала пару раз, когда думала, что появившиеся чувства делают человека великодушным. Вероника старалась побыстрее прогнать эти сравнения, средневековые аллюзии. Она ведь тоже изменилась за это время и прежде, чем пошутить, теперь трижды подумает. И внутренне останется при своем.

Она вспоминает о московской квартире, о тетушке, которой давно не звонила, о матери, о Вере, о протянувшемся через расстояния фиолетово потрескивающем одиночестве. Ноябрьская хмарь и противные сны, в которых она теряет то собаку, то ребенка, засасывают. При том что ни ребенка, ни собаки у нее никогда не было, а вопрос, будут ли, остается открытым, Вероника проживает этот ад каждый раз. По утрам она счастлива вырваться из очередного тяжелого сна, полного смертельного страха потери.

Становится все невозможнее изменить хоть что-то в течении дней. Впрочем, и оставлять все, как есть, тоже. И Вероника решилась.