В машине тепло. Николя смотрит вперед, на дорогу, не мешая женщинам разговаривать. Он ведет спокойно, напевает что-то вместе с тихим радио. Доезжают быстро. Автомобиль останавливается перед домом Вероники, и Николя, бросив взгляд на увлеченных беседой женщин, выключает мотор.

Вероника после извинений, от которых Марж по своему обыкновению отмахнулась — «ерунда, это ты меня прости, я бываю порой не очень тактичной», — неожиданно для себя начинает говорить. Она говорит и говорит, откровенно, болезненно вытаскивая под тусклый свет окон громоздкого дома длиной в пол-улицы все, что раньше было лишь намеками и мелкими ссадинами на сердце. Маржори слушает о переменчивых настроениях Луизы, о запертых комнатах, об обидных воспитательных вечерах. Вероника видит сейчас в парах алкогольного очищения, как день за днем это все выбивало почву у нее из-под ног, унижая и растаптывая привезенную с собой надежду. И еще она говорит о Жан-Пьере.

— Он постоянно в делах, работа требует его присутствия в разных местах. Это же помощь людям… Они так много делают для других! Ведь это так важно — помогать нуждающимся! Вот он недавно мне позвонил, — рассказывает Вероника про Жан-Пьера, пытаясь из последних сил оправдать его постоянные отлучки. Фразы выходят кондовыми, бюрократическими, как в плохих заказных статьях, и немного Луизиными… Потом она вспоминает о последнем разговоре.

— Он говорил, что занят, что работает, а вокруг, знаешь, такой звук, как в пустыне или в горах, гулкое эхо и связь плохая… Такая, знаешь, как будто между нами тянутся километры то ли гор, то ли пустынь… На заднем фоне люди разговаривали, но я не поняла даже, на каком языке…

Маржори не перебивает. Николя вдруг поворачивается к ним и очень внимательно смотрит на Веронику. Его глаза отражают свет фонарей, блестят, как гладкие крупные виноградины.

— Так он даже не сказал, где он? Не сказал, когда приедет? Ой, извини! Извините! Наверное, я влез, как медведь, — сам себя одергивает и отворачивается. — Не буду вам мешать, девчонки. Пойду покурю…

— Брат мой, конечно, медведь, exact, это точно. Но я хотела задать тебе тот же вопрос! Как ты сама смотришь на эту семейку? Ситуацию? Зачем тебя приглашать, предлагать выходить замуж, если вы почти не проводите вместе время? И если ты к тому же поначалу прекрасная и умная, а потом, оказывается, нецивилизованная и вообще… Но это же неправда! Не смей им верить! А на самом деле тут столько вопросов, что сразу не разберешься. Ты ведь им доверяла, да и сейчас еще тоже надеешься построить с ними жизнь… Ты извини, если я тоже, как Николя, как l’ours, медведь… Но русским же медведи близки! Ты ведь не обижаешься? Я, видишь, должна была напиться, чтобы все-таки с тобой поговорить, — Маржори смеется, но получается немного наигранно. Она не хочет, чтобы Вероника закрылась, как раньше, за столом, ощетинилась ежовыми колючками. А главное — постараться все-таки не ранить подругу, чтобы ей не стало еще больнее, больше, чем, Марж уверена, есть на самом деле.

Вероника молчит. Она столько раз за последнее время задавала себе те же самые вопросы! А ведь поначалу гнала любые сомнения, а свои обиды считала неправильными. «Снобизм», — Луиза сказала как-то. И Вероника с ней согласилась, подрезая свои чувства, как шипы у розы.

Потом разных странностей в темной квартире становилось все больше. И они наслаивались друг на друга, как пирожное Mille-feuilles, «Наполеон» по-русски. Но это пирожное было не с вкусным кремом внутри, а с недоваренными оговорками, комочками секретов, закрытыми дверями, брошюрами в коробках, задвинутых под диван, белой нездешней вязью на коврике в кабинете Жан-Пьера, ведомостями с колонками мелькающих цифр…

Оставаться патологически слепой, сердечно-стерильной, видимо, стало уже невозможно. И вот тогда как раз заявилась мать со своей резкой, как всегда, жестокой, но холодно отрезвляющей откровенностью. После того сна Вероника разрешила себе обо всем этом подумать уже наяву. И испугалась.

Теперь вот она сидит, теряя послевкусие замечательного вечера, и пытается собрать все странности воедино в ответ на откровенность Маржори, человека неожиданно близкого и заинтересованного.

— Ну и семейка… Там, небось, полно скелетов в шкафу. Но зачем ты, именно ты им нужна? Я не хочу сказать, что ты не подходишь или ты плохая… Но сама подумай: неужели Луиза так тобой восхитилась при встрече в Москве, что сразу все решила за всех, за сына тоже?

Вероника слышит в словах подруги голос матери. Она вздрагивает и на мгновение выпадает из машины в космическую ночь, где ощущает на себе страшный в своем равнодушии взгляд ницшевской бездны. А ведь она уже нарисовала себе будущее! Так нельзя, нельзя остаться без надежды, с пустыми руками после всего…

— Ты говорила, что Луиза ноль в компьютере, так?

Слова Марж возвращают Веронику, полную нахлынувшего ужаса, в реальность, на мягкое сиденье автомобиля. Она подставляет лицо осеннему воздуху из полуоткрытого окна.

— Что? Да, точно, полный ноль. Я же ей во всем помогаю, она даже не знает, как прикрепить фото к мейлу, — Вероника не понимает, к чему этот вопрос.

— А ты попробуй поискать какие-нибудь документы. Ну мало ли… Дневники, может, ее или Жан-Пьера… Или какие-то записи, может, письма от родных. Я уверена, что она разные важные и даже неважные бумаги хранит дома.

— Как это поискать? Где поискать? — Веронике становится не по себе. — Рыться в ее вещах, что ли? И что именно я должна искать, даже если и найду какие-то бумаги? Этого добра у нее море, это да… Все держит дома, на столе, в папках на полках… Но там счета, разные материалы ее фонда, финансовая отчетность, наверное… Вообще-то она ничего не выбрасывает, даже чеки с бензозаправок хранит…

Вероника не может сосредоточиться. Опускает стекло еще ниже. Влажный свежий воздух остужает лоб. Чужие люди, чужой город… Неужели у Маржори действительно есть какие-то подозрения? Да, тогда стоит порыться… Страшно. Она даже в материны ящики с бумагами и фотографиями никогда не заглядывала без спроса… А какой у Маржори интерес?

«Так, спокойно, — Вероника говорит самой себе. — Долой паранойю. Марж лишь хочет мне помочь разобраться. Вот возьмем, к примеру, Луизу… Встреча с ней на самом деле была случайной! Ирина позвонила, предложила… Да и кому я могу быть нужна? Что можно от меня поиметь? Я и во Франции-то на птичьих правах…»

Она примерно, в двух словах, пытается объяснить это Маржори, умолчав, конечно, о маленьком перышке подозрения, которое коснулось ее своей неприятной щекотливой ворсинкой. Вероника ведь тут же сдула его со своей души и вздохнула с облегчением. Все-таки Марж очень, до комка в горле, напоминает Веру, которая бросалась помогать безоглядно, будто ныряла с утеса в незнакомое море.

— Certainement, конечно, я понимаю твои сомнения, но ведь ты сама задаешь себе вопросы, на которые у нас нет ответов, — сказала почти протрезвевшая Маржори. — Хорошо, что хоть начала их задавать. Пусть ты ничего не найдешь, кроме счетов за газ! Тогда мы будем точно знать, что вот так оно случилось — стечение обстоятельств. И да, наверное, ты действительно ей понравилась, да так, что захотела тебя привезти сюда, женить на тебе сына… Ведь ты же… Извини, я снова скажу не самое приятное, но ты ведь его не любишь… Ты даже уже не ждешь его из вечных отлучек, как раньше. Я же помню! Времени прошло всего ничего, а ты летом была другой, полной будущего… Да, я снова лезу не в свои дела, наверное. Но если уж мы сейчас откровенно… Ты не выглядишь счастливой — перед свадьбой-то!

— Я не знаю… Он мне правда понравился… Если б не понравился, то меня бы давно уже здесь не было. И да, Жан-Пьер поначалу меньше пропадал, ухаживал… Он дарил мне цветы! Мы ездили в Париж, на Лазурный берег… Там, впрочем, он тоже меня ненадолго оставлял, чтобы… Неважно. Нам вместе было все же хорошо. А что человек занятой, работает, так я ведь со всем уважением… И еще, знаешь, мне ж не двадцать лет! И если человек положительный, надежный, мне симпатичен, то любовь — это не всегда прямо так уж обязательно…

Вероника не упомянула о том, как ее затянула буржуазная квартира. Не сказала, как ей, глядя на азартно спорящих мужчин, играющих в петанк на расслабленной в лучах солнца площади, на мосты над двумя реками, которые одна мужского, а другая женского рода, на легкомысленных девиц в кафе на набережной, хотелось всем этим обладать, стать частью лионского мира. Москва погрузилась в ее сознании в вечно серое холодное марево с первым снегом на склонах железнодорожного полотна.

— D’accord, хорошо, — Маржори не собирается сдаваться. — А почему он живет до сих пор с матерью? Сама говорила, что у них недвижимости вагон… Может, это у вас проблема с жильем, на пост-советском пространстве, а у нас так не принято! Ну если только в деревне, в больших домах, когда, как у моих, вместе ведут бизнес, передают, так сказать, следующему поколению! Мой старший брат, например, живет и работает вместе с отцом. Так и то дом ведь делится, чтобы друг другу не мешать, не все же пасутся вместе в одном салоне! Так только можно получить развод, а не семейное счастье! Ведь даже любимую ложку хочется взять оттуда, куда ее привычно положил!

Вероника слушает и старается не показать, как ей неприятно. Она знает, что Марж права, а от этого делается еще больнее. Слова подруги падают на почву, уже удобренную ее собственными подозрениями и обидами. Но ей еще сложно назвать все своими именами. Вероника пытается сопротивляться.

— Я не задумывалась. Мне привычно, что взрослые дети остаются с родителями. Тому есть разные причины, знаешь ли, — она мягко лжет, вспоминая о своей жизни с матерью. — Понимаешь, я вот приехала, посторонний в общем-то человек, из другой страны, из другого мира… Как говорится, в чужой монастырь… Qui veut vivre à Rome ne doit pas se quereller avec le Pape…

— Кто хочет жить в Риме, не должен ссориться с Папой! Ну ты даешь! Я не знаю этой поговорки! Правильно мои тобой восхищаются!

Веронике тут же становится немного неудобно, как всегда, когда ее знания вылезают наружу, как свежий творог из дырочек дуршлага. Почему вдруг творог? Вот так всегда — не может проснувшаяся в ней Ника без самоиронии! Не возвышайся! Где Бодлер с папой римским, а где мы! Хорошо, что вроде бы Марж без комплексов, наоборот… Ей даже понравилось. Подруга открыта всему, чего не знает, без зависти, без уколов… Удивительная! Все-таки какие разные, в одном географическом пространстве, семья Маржори и моя буржуазная квартира… Вероника снова, взглянув наверх, на неярко освещенное окно в Луизином будуаре, назвала квартиру в шестом округе своей.

— Из какого ты иного мира? — продолжает Марж. — Да брось ты! Смешно! Да, конечно, ты, наверное, воду экономить, как все мы здесь, не приучена! Льешь ее запросто, ведь так? Все ваши льют и называют французов жмотами. Да, я знаю! Не объясняй, все нормально. Сама бы так хотела — чтобы не думать… Но ничего, жизнь заставит перестроиться: как получишь счета, сравнишь с зарплатой — и начнешь центы считать, не то что франки. Тьфу, евро. А если кредит на какую-нибудь маленькую квартирку возьмешь — так тут вообще бухгалтером заделаешься, будешь скидки в супермаркете высматривать…

Я здесь родилась, у меня вроде все хорошо, без глобальных перемен, как у тебя, — Марж смотрит на нее с уважением. — Я только поленилась образование толком получить, не объяснили родители в свое время, как это важно. А потом со Стефаном встретилась, сначала любовь-любовь, прямо кино: он музыкант, концерты и тусовки. Захватило. Но потом началась реальность. Так и пошло-поехало, и съезжало все больше с дороги, сваливалось куда-то в кювет. То ли он боялся меня потерять и ревновал ко всем вокруг, то ли вообще был против бара, против всего, что я хотела делать сама… Как будто моя самостоятельность бросала ему вызов. Получается, что он не смог этого пережить, принять меня как личность.

Так постепенно я, уверенная в себе, выращенная с любовью, стала сомневаться в себе. То ли я делаю? А правильно ли говорю? А не будут ли он и его друзья смеяться надо мной? Произошло что-то странное — я стала зависеть от его мнения, ждать одобрения, потеряла уверенность в себе. Честно сказать, познакомившись с тобой, я увидела перед глазами свою собственную картину со стороны. Ну смотри: вот ты, с образованием, прекрасным французским, готовая сменить страну ради любви и лучшего будущего, попадаешь в сети семьи, которая понемногу крушит твое собственное «я». Зачем? Чтобы сделать тебя более мягкой и удобной? Так ты и так с ними не сильно споришь. Были люди и до них, кто в тебе это поубивал, не так ли? Теперь ты вот ждешь милости то от Луизы, которая сегодня добра и мила, а завтра губы поджимает, то от жениха… А его днем с огнем не сыщешь…

Глядя на тебя, я увидела и свои отношения по-новому. Ведь другим легко давать советы, но не себе! И в один прекрасный момент, когда Стеф снова начал учить меня жить, я ему все разом и высказала. Я ж тебе говорила, что у него есть дети? Два мальчика, которые после развода то с нами живут, то с его бывшей? Так он меня начал воспитывать прямо при них. А они и рады! Зубы скалят, локтем друг друга подпихивают от восторга, что меня размазывают.

Мальчишки они неплохие, но ведь с другой стороны там еще мать существует. Мать, а не абы кто! И это я, как они думают, разрушила их семью. Я знаю, что бывшая Стефана настраивает их против меня. «А мама говорит, что свинину есть нельзя! Мы не будем! А мама говорит, что женщина не должна работать в баре»! И чем старше они становятся, тем хуже, тем глубже разница в образе жизни, а они между этими мирами туда-сюда мечутся. Их жаль, но и я себя не на помойке нашла! Да merde! Черт вас всех возьми! Метнула в них всех поднос, который несла с разными закусками, и ушла. Пусть он сам с ними возится, если не может порядок навести ни с собственными детьми, ни в своей личной жизни! Пока они оливки из ушей вытаскивали и чипсы с головы стряхивали, я уже дверью хлопнула.

Вернулась на следующий день, когда никого не было дома, побросала какие-то вещи в сумку и уехала к Нико. Сейчас начинаю развод. И жить буду так, как сама считаю нужным. Но для того, чтобы женщина на такое решилась, у нее должна быть финансовая независимость. Многие еще не то терпят! А все потому что уйти некуда и жить не на что. Вот у тебя, например, нет даже права на работу во Франции. Получается, что ты во всем от них зависишь. А они тянут… Какая свадьба через год? И главное — зачем? Как ты будешь жить этот год без документов, даже без медицинской страховки? Почему сейчас нельзя оформить брак, а праздник в замке, который непонятно кому нужен, устроить летом? Ты даже меня не позовешь, потому что Луиза ревностно следит за твоими делами и знакомствами. Да я без обид, все понимаю, ты не думай…

Вероника молчит. Хочет сказать, что вроде бы Луиза больше не говорит о замке и разных приготовлениях, что Жан-Пьер — на ее стороне и тоже за то, чтобы побыстрее и без помпы… Но ничего не произносит, потому что чувствует, что запуталась. Она думала, что так положено — ждать свадьбы целый год. Получается, что нет, совершенно необязательно. Появляются новые части уравнения, которые еще предстоит записать. И потом самое главное — найти решение. Тоска затягивает ее, несет куда-то, перемешивая воспоминания о матери и Вере с жизнью в чужом доме… Она не говорит Маржори о том, что Луиза хотела ей помочь получить документы по каким-то своим каналам. Ей кажется, что об этом вслух нельзя даже подруге, слишком скользко, опасно…

Теперь и злая обида поднимает голову. Нет, не на Луизу или отдаляющегося Жан-Пьера, теряющего даже те расплывчатые контуры, которые раньше просматривались. Веронику захватывает обида на мир, который ее подвел, разочаровал, и теперь она вынуждена слушать Маржори с ее чертовой правдой. И что самое печальное, почти до слез, — то, что она, барахтаясь в осколках лионского солнца, крошках утренних круассанов и трещинах Луизиных улыбок, начнет размышлять и искать ответы ценой полного разрушения. Не оставит даже от монументального дома в пол-улицы камня на буржуазном камне! Такая уж она, Вероника-Ника.

Вероника смотрит в окно, на парочки, которые идут, взявшись за руки, на проезжающие автомобили, на улицу в свете фар и фонарей. Все обстоит именно так, как нарисовала Маржори. «Я должна все спокойно обдумать», — отвечает она и с грустью прощается с устричными снами.