Они договорились встретиться прямо у крытого рынка на Cours Lafayette. Вероника может туда дойти пешком. Далековато, но она прогуляется, выйдет заранее. Маржори сказала, что торжественное открытие сезона устриц в знаменитой лионской гастрономической Мекке — это семейная традиция. И ее близкие хотят эту традицию разделить с Вероникой.

Вероника уже ездила на обед к родителям Марж. Ее отец, наследник нескольких поколений, владел виноградниками в Божоле.

— Именно отсюда, с холмов, темнеющих лозами, как рябоватая спинка молодого ежика, пропитанных потом тяжелого труда и традициями, и следует начинать любить Францию. Большой город только портит аппетит и показывает Францию не той стороной, не настоящей, как фаст-фуд вместо домашней кухни, — сказала тогда Вероника. Маржори очень понравились ее слова, и она их озвучила за обедом. Это стало тостом, взаимным признанием в любви и приглашением Вероники приезжать в гости, в рай Золотых камней, когда угодно.

Вероника вернулась тогда вдохновленная, раскрасневшаяся от кислорода и задорно выпрыгивающих пробок. Вечером она с восторгом начала описывать Луизе старый дом, утопающий в цветах, и дегустацию вина в подвалах, нависающих над головой каменными сводами. Она мечтала о том, чтобы поехать снова — в ожившие картины пейзажей, пролетавших когда-то за окном парижского поезда.

Луиза не смогла смолчать. Она с высокомерным, неплохо сыгранным удивлением высказала что-то такое, не очень доброе. Дескать, вот ведь, образованная девочка, а увлеклась la vie paysanne, жизнью крестьян… Это притушило Вероникин восторг и немного задело крылом несправедливости. Она вспомнила громкое застолье и гостеприимных людей, чья забота друг о друге была иной раз шутливой, подтрунивающей, но искренней и полной любви. Вероника чувствовала себя без оговорок счастливой, когда душевность семьи Марж захватила, втянула в свой круг и ее.

— Да она ревнует! — подруга воскликнула тогда со смехом, взрываясь с места по своему обыкновению под визг автомобильных шин по асфальту.

Вот и сейчас Веронику ждет вся семья Маржори. Она идет по улицам, которые кажутся ей удивительно красивыми в том последнем осеннем свете, прозрачном, с бемолем грусти, взятым невидимым музыкантом, и с контурами теряющих летний объем деревьев. Вечер зажигает понемногу огни, здания светятся особым, секретным образом, который подчеркивает их изящество и монументальность. «Как я все это люблю»! — шепчет Вероника в предвкушении вечера, обещающего что-то невнятное, но безусловно восхитительное.

Чтобы стать своим, надо прожить с городом осень. Следить за падением первых листьев, трогать мокрый парапет мостов, вдыхать кристальный, седеющий воздух, тосковать по теплу, прощаясь с ним вместе с птицами, и радоваться подернутому дымкой неяркому солнцу, обещая самому себе обязательно пережить зиму. И если добавить в эту картину межсезонья немного праздника, то осень благодарно протянет руки к горячему глинтвейну у потрескивающего камина…

Вероника не без трепета входит под своды рынка, который этим вечером превратился в трапезную, с длинными столами, шумными компаниями, готовый к абсолютному и безоговорочному гастрономическому излишеству. Маржори встречает ее в зале, ободряюще приобнимает и ведет к своим, в центральный ряд. Они подходят, когда отец семейства во главе стола откупоривает бутылку вина. Мать и братья Маржори, родные и друзья перекрикивают друг друга, пододвигают своим визави тарелки с закусками, раздают поцелуи опоздавшим. Столы накрыты в проходах между обычно выпячивающими свое богатство витринами со сталактитно свисающими колбасами, горами свежего хлеба с хрустящей корочкой и пахнущим разнообразием сыров всех цветов и форм.

Вероника, оглушенная, поначалу немного стесняясь, оказывается зажатой между Маржори и одним из ее братьев.

— Николя, — представляется он и целует Веронику дважды с явной радостью. — Enchanté! Очень приятно! Марж столько про вас рассказывала! Жаль, что меня не было, когда вы приезжали к нашим! Работал, увы. Вы правда из Москвы?

Вероника отвечает, улыбается, целуется по французской традиции со всеми, кто рядом, приветственно кивает сидящим в отдалении. Она ощущает на себе любопытные взгляды, но они полны добра и гостеприимного интереса. Веронику все тут же начинают наперебой угощать, отпуская смешные комментарии и пытаясь ее вовлечь в атмосферу праздника.

— Véronique, а вы знаете, сколько в Лионе рек? А вот и не две! Три! Да-да! Рона, Сона и… Божоле!

— Франция — это не просто страна, Véronique! Вы это наверняка уже поняли, если вы сегодня с нами! Это… Ну, давайте, продолжайте фразу! Правильно! Франция — это состояние души!

Николя протягивает ее бокал отцу и возвращает Веронике, наполненный легко-янтарным «Шардоне». Он улыбается, немного церемонно наклонив голову, как в полупоклоне, и спрашивает, какие именно устрицы предпочитает новая знакомая. Сам-то он любит бретонские.

— Вот, тут список в меню, — показывает он Веронике разворот, полностью занятый названиями и номерами.

«Черт, — думает она, — надо было получше подготовиться. Кто знал-то, что все так сложно с этими устрицами? Хоть бы картинки были…»

Картинок нет, и она в смятении готова ткнуть пальцем в любую строчку. А еще лучше вообще отказаться и заказать то, что ей знакомо.

Марж шутливо бьет брата по руке, увидев панику на лице подруги. Все сидят так тесно, что она легко дотягивается до Николя.

— Какие-какие! Свежие! — и подмигивает Веронике. — А ты, frangin, братец, не сильно тут возвышайся! Я рядом, не забывай!

Николя спохватывается, немного, по-юношески, краснеет и виноватым тоном говорит Веронике:

— Ой, прошу прощения! Я готов исправиться и все объяснить! А эта, — шутливо показывает бокалом на Марж, — хоть и младше, размером помельче, но с раннего детства меня третирует!

Вероника смеется. Ей хорошо. И неважно, что она ничего не понимает в устрицах. Николя наливает женщинам еще вина и делает знак официанту. Он принимает заказ на другом конце стола.

— Так, Марж, будешь командовать! У тебя это замечательно получается! Давайте закажем дегустационное блюдо на нас троих! И bigorneaux, таких мелких морских улиток! И чтобы хлеба с соленым маслом побольше!

— Там будут разные устрицы — каждого вида по три или четыре штуки, — Маржори обращается к Веронике. — Попробуешь — сравнишь и скажешь, какие больше всего нравятся: бретонские или нормандские. Правда, и бретонские тоже разные — под номерами, смотри, — она снова развернула меню со списком разных морских гадов. Названия многих Вероника видит впервые. А цены… Маржори не дает ей как следует изучить содержание плотных листов.

— Не напрягайся! Я сама там не все знаю. Твои-то — Луиза с Жан-Пьером — уже тебя небось водили сюда? Нет? Хм… Ну ладно, значит, будешь изучать со мной эту науку! С нами! Николя, призови сюда наконец официанта! Мы, как всегда, в последних рядах. С голоду умрешь, пока кого-то дозовешься! Ну да, я понимаю, что много народу нынче… Это я просто ворчу. Итак, определимся! Давай-ка для начала un plateau de dégustation, блюдо дегустации! Кто еще с нами? Мало будет — еще закажем! Но можно потом и мидии попробовать, да вообще все, что захочешь! А вот эскарго, улиток, мы сами приготовим, papa их делает отменно. Съешь вместе с панцирем! Белковая диета Бургундии! Но нынче тебе будут сниться устричные сны!

Когда восторг от встречи и еды достигает самой высокой ноты, за соседним, таким же длинным и дружным столом, вступает аккордеон. Переливы знакомых мелодий наконец складываются у Вероники вместе с читанными и виденными картинами той самой Франции, ее Франции, поднимают ее над тарелками, улыбками, звоном вилок и улицами. Праздник, насыщенный, как вкус бургундского вина, уносит в другое время, в другую жизнь. И она, сегодня абсолютно реальная, пьянит и развеивает по осеннему вечеру вместе с запоздавшими листьями все раздумья, Луизу и Жан-Пьера, вынужденное желание вернуться в Москву и недовольство собой.

Маржори перекрикивает шум, церемонно чокается с Николя раковинами, как бокалами, и объясняет Веронике, как есть устриц, чем их поливать, чем отделять от раковины, которая пахнет тиной и шершаво оттягивает ладонь. Ее хочется сжимать вечно и потом, после того как она опустеет, куда-нибудь спрятать, чтобы дома получше разглядеть и снова трогать ее перламутровое осиротевшее нутро.

Николя подливает ей вина и спрашивает, давно ли она в Лионе, чем занимается, когда собирается обратно в Москву. Он радуется, как мальчишка, когда Вероника отвечает, что «домой» пока не собирается и что ей очень нравится во Франции. Ей почему-то не хочется рассказывать ему о Жан-Пьере. Но под внимательным взглядом Маржори объясняет, как познакомилась в Москве с Луизой, о случайности, несомненно счастливой. О темной пыльной квартире в шестом округе, которая в эту минуту видится ей далекой и недружелюбной, она не говорит. Маржори веселит всех историей о том, как странная и слишком вежливая туристка чуть не наступила на нее на Длинной улице в три дома, как испугалась, как долго расшаркивалась и извинялась на литературном французском XIX века.

Это было преувеличением, но Вероника смеется вместе со всеми. Ей хорошо. Она мечтает, чтобы этот вечер никогда не заканчивался.

— Пошли на улицу, покурим, — предлагает разгоряченная Маржори.

Вероника встает, Николя отодвигает для нее стул с прохода.

— А мне с вами можно? Или вы только девочками? — он спрашивает, глядя сверху вниз на сестру и Веронику.

Они стоят у входа на рынок. Вечер уже по-осеннему прохладный. По широкой улице плывут поздние троллейбусы. Кто-то прощается на ступеньках и заказывает такси. Там, внутри, еще громко и празднично, но чувствуется приближение того момента, когда усталые официанты вздохнут с облегчением и сдернут белые скатерти с длинных столов в опустевших залах. Нет, не сейчас. У Вероники, как у Золушки на балу, есть в распоряжении еще чуть-чуть времени.

Маржори и Николя молча курят. Возникает пауза. Темнота с огнями и звездами, подсветка старых домов и красные угольки фар обхватывают Веронику счастливым покрывалом. Звуки улицы сливаются с выпитым вином, а люди рядом становятся все без исключения красивыми и родными.

— Так вот, Нико, Вероника еще помогает мадам Луизе в ее работе, у нее фонд или ассоциация… Знаешь, они там обустраивают беженцев, организуют разные курсы, поддерживают в борьбе с французской бюрократией… Вероника! Я правильно понимаю? Расскажи Нико, чем они там занимаются. Сейчас много разных таких фондов… Véronique!

Требовательный голос Марж возвращает Веронику на ступеньки Les Halles. Она вздрагивает, выходя из слегка пьяного, расслабленно-волшебного состояния. Подруге приходится повторить свой вопрос. Вероника пытается сосредоточиться и рассказывает о работе Луизы.

— Они еще концерты устраивают, благотворительные, с супом…

— С супом? — Николя смеется. — Ладно, ладно, я не хотел никого обидеть. Суп тоже важен! Как называется-то их фонд?

Вероника с удовольствием слушает его голос, заинтересованный и, так же как она, удивленный раздачей супа.

— Фонд называется «Рука в руке». Я рада, если могу помочь, но меня редко зовут… Вот как-то я ездила в один центр по приему беженцев, переводила, у них русская поселилась, представляешь, вместе с африканцами! Так возникли проблемы…

Она замолкает на полуслове. «Черт, Луиза же меня просила не говорить об этом! Выпила лишнего, что ли? Расслабилась… Ой как стыдно», — думает Вероника.

Ее рассказ вызывает неподдельный интерес и Маржори, и Николя. О Лизе, помнится, она рассказывала подруге, но мельком, без подробностей о том неприятном приюте. Теперь Вероника всеми силами пытается вывернуться и старается, насколько позволяет ее нетрезвая голова, свести все к общим словам, что дескать, там просто жилой дом, женщины, многие с детьми, ждут документов…

Они возвращаются в зал. Стол готовят к десерту. Под аплодисмены приносят несколько бутылок шампанского в ведерках со льдом. Вся компания во главе с родителями Маржори наперебой наливает Веронике вина, заставляет попробовать то «плавающие облака», то «крем-карамель». Она пытается что-то ответить, но шум стоит такой, что легче съесть все до одного десерты вместо объяснений.

От неожиданного семейного тепла, которое вовлекло ее водоворотом счастья в этот круг, ей вдруг становится грустно. Вероника выпила больше, чем обычно, и теперь не очень понимает, что делать. Представляет, как идет домой в одиночестве, выпав из праздника на полном ходу. Потом ей видится Луиза, которая встречает ее на пороге с осуждением и поджатыми губами. Она знает, что ничего плохого не сделала, но уже заранее виновата. Она придет слишком поздно и будет выглядеть слишком счастливой.

Вероника шепчет Маржори, что ей, наверное, пора, и привстает. Маржори делает круглые глаза и останавливает ее, обнимая.

— Даже не думай, — говорит тихо, — еще не доели десерт, потом digestif, дижестив, обязательно! Напоследок! «Лимончелло»! А то устрицы начнут квакать у тебя в животе! Точно-точно! Да ты не волнуйся — мы тебя отвезем. Слушай, а твой Жан-Пьер-то, получается, снова в отъезде? Ты его когда в последний раз видела?

Удивительно, но Вероника за вечер почти не вспоминала о женихе. О Луизе, осуждающей скорее всего, подумала, а вот о Жан-Пьере… Это поначалу она скучала, ждала… Со временем Вероника привыкла. Смирилась. А может, и ее лионская жизнь стала разнообразнее, когда ожиданию жениха из командировок отводится уже меньше места?

И все равно вопрос Марж ее задевает. Она видит, что подруга выпила достаточно, чтобы хотя бы на этот вечер отменить общепринятую тактичность. Границы личной жизни по-европейски жестки. Вероника не сразу привыкла. Иногда хочется, чтобы спросили, вмешались, размахивали бы руками, как Вера, гнали исправлять ошибки, наступали бы на больное, как мать, давали ненужные советы, как тетушка, требовали немедленного ответа и решений… Нет, она слышала пока только: «M-m-m-m-m, d’accord chérie, хорошо, дорогая, я уважаю твою позицию…» Правда, это не касалось вечерних воспитательных экзерсисов, когда ее обучали то цивилизованности, то равенству. Тут границы стирались, как тогда, в магазине, с теткой в Burberry… Иллюзия, снова иллюзия.

Сейчас она теряется от неожиданности. Вопрос ее возвращает в реальность, как разрубает на две части. Маржори поворачивается к ней и ждет ответа. Веронике хочется ей сказать что-нибудь резкое, защищая то самое личное пространство от тех вопросов, на которые ей самой давно бы следовало дать ответ.

— А ты почему одна? Где Стефан? — она спрашивает некрасиво, с капризным вызовом. И ей становится неприятно. — En fait, вообще-то я не то имела в виду, извини, я не хотела…

— Да все нормально, что такого? — Маржори пожимает плечами и вскидывает голову. — Я тебе отвечу. Я с ним развожусь. На радость всей моей семье. И его семье тоже, наверное. Достал. Сейчас пока я переехала к Николя — он ведь живет в Лионе. Потом я сниму себе что-нибудь. Далеко добираться до города от родителей… Бар я тоже закрываю. Это уже точно. И покупатель есть. Так что нашим Шарлю, Паскалю и другим моим мальчикам придется теперь привыкать к новому хозяину… Если он вообще это сохранит как бар, а не перепродаст китайскому буфету или еще кому, повыгоднее… Место-то классное, прямо в центре…

Маржори глядит куда-то вдаль, в темные окна, за которыми шумит вечерний город. «Как она похожа на Веру! — неожиданно открывает для себя Вероника. — Почему я этого раньше не замечала? Такая же решительная, независимая… И такие же слезы в глазах, которым она ни за что не даст выкатиться прилюдно. И такой же вздернутый подбородок, когда она принимает решения… Как головой в омут…»

Вокруг все гудит, взрывается смехом. Где-то официанты собирают осколки разбитой посуды. И это понятно — выпито немало. Многие уже начинают вставать, собираться и прощаться, обещают звонить и договариваются о следующей встрече.

— Вероника, было очень приятно с тобой познакомиться! — обращаются к ней родные Марж, целуя на прощание. — Приезжай в гости! В декабре обязательно! Перед Рождеством мы традиционно собираемся у нас! La tarte au foie gras! На пирог с фуа-гра!

— А к нам после Рождества! У меня день рождения! Запиши себе: пятого января у нас! Но мы еще через Маржори напомним! Она же привезет тебя?