Маржори пригласила Веронику на открытие сезона устриц. — Да они сейчас съедобны круглый год! Праздник устраивают из всего на свете… Заняться, что ли, больше нечем? — пытается ворчливо возразить Луиза, которая старается в отсутствие Жан-Пьера держать руку на пульсе жизни своей будущей невестки. — И куда вы идете? В Les Halles? Ну понятно, только к Бокюзу[9] и ходят лионские буржуа!

Как обычно, слово «буржуа» в ее исполнении звучит почти оскорблением, но это Веронику сейчас не трогает. Она очень рада приглашению и уже мечтает, как наконец наденет что-нибудь нарядное, давно забытое, без дела сменившее московский шкаф на лионский гардероб. Она любит нынче весь мир. Луиза ей сегодня кажется не высокомерной со своими поджатыми губами, ревностно вскидывающейся на имя Маржори, а обиженной пожилой женщиной, которой придется остаться в этот прекрасный вечер дома.

В последний приезд Жан-Пьера, который был, как всегда, неожиданным, Вероника попыталась поговорить с ним о торжестве, которое затевает Луиза. Обстановка замка, похожего на выдолбленную старую чашу, не только не расположила Веронику к себе, но и придавила сырой тяжестью. Она ходила по огромным гулким залам и коридорам, и ей было холодно. Она выслушала с вежливым вниманием обещания украсить это бутафорское средневековье цветами и ковровыми дорожками. Луиза восторгалась всем вокруг и на глазах наливалась светом. Она попала в свою стихию.

Возможно, Вероника и правда приехала не в том настроении, но сейчас замок выглядел громоздко, неуютно. Менуэт с нотой плесени. Костюмы напрокат. Она замечала потрескавшиеся ступени, прикрытые пыльной тканью тяжелые столы с рассохшимся деревом на стыдливо торчащих углах, немытые окна. Понятно, почему хозяева его сдают внаем: это семейное наследие было дорогим в содержании объектом. Вероника вспомнила вздохи Лены и попыталась отыскать в себе хотя бы мало-мальское воодушевление. Кроме сцены в трактире из советских «Трех мушкетеров», ей ничего на память не пришло. Она криво усмехнулась и вышла на крыльцо. Разговор с Жан-Пьером тоже не получился. Он был мыслями где-то далеко, и его хватало лишь на поддержание более-менее сносных семейных вечеров. Вероника попыталась объяснить, почему она не может ждать до лета.

Луиза, подключившись к беседе, эмоционально всплескивала в несогласии руками. В конце концов она заявила:

— Дорогая, Шенгенская виза у тебя и так есть. Все прекрасно с этой стороны, ты соблюдаешь все формальности. Ох уж эта французская бюрократия! Все-то от нее страдают! Но нужно мыслить более глобально: вид на жительство — это тоже не проблема. Поверь мне. Тебе не стоит никуда уезжать, не волнуйся. Тебе что, плохо здесь живется? Мы уже настоящая семья! Свадьба, пойми, — чистая формальность. Да, конечно, не только формальность, но еще и… веха в нашей жизни! Что плохого, если я мечтаю о настоящем свадебном événement, мероприятии? У меня лишь один сын! И для семьи, родных это тоже очень важно! Они должны видеть, мы им должны показать…

Луиза не закончила речь, столкнувшись, как с препятствием, с тяжелым взглядом Жан-Пьера. Он молчал, молчал грузно и напряженно. Веронике снова захотелось поправить его нос, выровнять… Она уже знала, что уступит. Материнское желание увидеть свадьбу сына — это почти святое… Да, Жан-Пьер тогда ничего не сказал. Встал через какое-то время, бросив на ходу: «Merci pour le dîner, les filles». И ушел в свою комнату-кабинет.

«Спасибо за ужин, девочки», — повторяла про себя Вероника. Она не знала, что лучше: пойти за ним или остаться с Луизой, сдувшейся, скукожившейся после ухода сына. Впрочем, Жан-Пьер и не звал ни ее, ни мать. Она предложила мадам сыр и спросила, хорош ли, на ее взгляд, тот магазин, где она его купила.

«Дипломатка, — похвалила саму себя. — Учусь! А ведь раньше бы…» То самое «раньше» означало жизнь с матерью. И возвращаться туда ей точно не хотелось, даже если она и чувствовала, как теряет связь с московской Никой. Она меняется. Это нормально. В ее нынешнем положении не стоит упираться. Новые обстоятельства диктуют свои правила. Вероника даже как-то назвала это тренировкой души.

Между тем Луиза продолжала говорить, правда, без прошлого энтузиазма:

— Я постараюсь все устроить. Сейчас, правда, у меня накопились разные неотложные дела, но уже через месяц мы с тобой займемся… В общем, — она понизила голос, заговорщицки соединяя их, девочек, в особый узел, отдельный от остального мира, — en bref, было бы странно думать, что, работая с беженцами и имея связи с другими ассоциациями, я не могу побескоиться о собственной невестке! Ты даже не представляешь, сколько женщин попадает в самые неожиданные ситуации из-за домашнего насилия, политической нестабильности, в том числе и в России! Собственно, ты ведь видела эту, как ее, Лайзу? Ты ведь тоже можешь…

На память пришла Юлию-Жюли, которая очень близко и активно приняла к сердцу историю Вероникиного экс-мужа, прочно занявшего в ее красивой головке место подонка-садиста. Недавно она снова удивлялась, почему Вероника не заявляет о «причине бегства из России», а сидит и ждет милостей то ли от Франции, то ли от обитателей квартиры в шестом округе. Впрочем, их Юлия тоже не воспринимала всерьез и постоянно предлагала ей жилье «за умеренную плату».

Жан-Пьер, отстраненный и молчаливый, скользил по квартире большим облаком. Он обнимал Веронику, но ей казалось, что он смотрит на что-то позади нее. Ласки цвета хаки. Весь его приезд походил на обман, камуфляж. Ей хотелось его дернуть за руку, толкнуть, пробудить, ущипнуть в конце концов, но она не смела. Как-то раз Вероника стала невольной свидетельницей его спора с матерью. В ответ на Луизины слова «я все на себе тащу, хватит…» он ударил кулаком то ли по столу, то ли по буфету с посудой, которая откликнулась возмущенным звоном. Когда Вероника вошла в салон, они замолчали. Жан-Пьер подошел к ней и, делая над собой усилие, улыбнулся:

— Ты вернулась? Где была? Гуляла? Да, лови момент! Carpe diem! Скоро начнутся дожди!

«Какое гуляла»? — хотела спросить Вероника, ставя тяжелые сумки на пол. Луиза попросила ее сходить в магазин. Как она сейчас поняла, попросила специально. Впрочем, она бы и так сходила — холодильник изрядно опустел в последние дни. Обычно она с неприязнью взирала на парочки, которые, нежно воркуя, катят в четыре руки тележку в супермаркете и всерьез обсуждают количество каллорий в том или ином, одинаково жутком, промышленном печенье. Она считала такие парочки если не придурками, то как минимум бездельниками.

Сама Вероника покупала все быстро, по-мужски, целенаправленно следуя между рядами по заранее продуманному списку. Большой «шоппинг» они делали с Луизой и ее машиной, при этом Луиза гуляла, в основном, по книжным рядам или вообще по бутикам вне многолюдного супермаркета. Если Веронике требовался совет, она связывалась с мадам по телефону. И та, сосредоточенно высматривая что-то особенное на своем пути, отыскивала ее в лабиринте изобилия. Иногда Луиза кидала в тележку то, что, по ее мнению, было необходимо взять про запас и указывала Веронике на пропущенные выгодные предложения. Тоже обучение французской жизни. Вообще-то и в Москве уже давно так, просто Веронике было не до того…

Теперь ей стало обидно — Жан-Пьер никогда не ходил в магазин ни далеко, ни близко, ни один, ни с ней. Пару раз принес багет и круассаны к утреннему кофе в самом начале их любви. И цветы. А сейчас он не отнес даже сумки на кухню.

«Гуляла, конечно, гуляла, — ворчала про себя Вероника голосом матери, выкладывая продукты. — С тяжестью этой прогуливалась, а то просто так не интересно…»

Через несколько дней он снова уехал. И Луиза, для которой это стало обычным демаршем, тут же сократила дистанцию между «девочками», несмотря на занятость. Выглядела она, правда, грустной и рассеянной. Вероника, посмотрев недолго вслед исчезнувшему Жан-Пьеру, окружила мадам заботой и порадовалась тому, что теперь сможет чаще видеться с Маржори.