Прогулки Вероники по городу становятся реже. И не потому что у нее появляется больше дел и забот. Наоборот: дел становится меньше, а ожиданий больше. И ожидание набухает, как язык, укушенный осой. Оно беспокоит, заставляет прислушиваться к разговорам, складывать в уме цифры заполняемых для мадам счетов, придумывать объяснения и находить причины молчания. Лион перестает ее удивлять и притягивать. Переулки загибаются уже известным поворотом, широкие улицы с платанами по-деловому шуршат листьями и троллейбусным движением, а старый город раздражает толпами туристов и мусором. Люди вокруг одеты слишком обыденно и небрежно. Радость ушла куда-то и с набережных. А небрежно покачивающие бокалом девицы в кафе кажутся Веронике бездельницами.
«Я их разочаровала, — вдруг понимает Вероника, критически оглядывая в витрине магазина свое отражение. — Именно поэтому изменилась Луиза. А Жан-Пьер просто не знает, видимо, как произнести те слова, которые… которые должны стать неизбежностью».
Отражение идет параллельно и кивает головой с грустными глазами Вероники. Она останавливается. Отражение тоже. В магазине за длинноногими манекенами кипит жизнь, которую она только недавно считала настоящей, — с обилием красок, выбором и примерками, зеркалами и улыбающимися продавщицами. «Как вам в этом хорошо! Обязательно примерьте еще в зеленом цвете! А вот и брючки в тон! Ну конечно! Мы были правы! Получился настоящий ансамбль! Я отнесу все на кассу? Не торопитесь, посмотрите еще, может, подберете себе и пиджак… Какая у вас прекрасная фигура! И все-то вам к лицу!»
Вероника и сама знает, что ей все к лицу, кроме этого вездесущего нынче серого. Серый цвет ее стирает. Правда, ей кажется, что она стирается с лионских улиц и без серого цвета. Как будто дождь, вот такой, как сейчас, мелкий, навязчивый, освобождает город от ее загостившегося здесь присутствия. Осень каждый день…
Ее отражение ждет. Ему бы подошла улыбка, а улыбаться Вероника сегодня не умеет. Она хмурится. Как будто мало ее отражению с опущенными уголками рта насупленности! От нее не пахнет ни легкостью, ни тем особым, мускусным сексуальным гормоном, который притягивает мужчин. Вероника отворачивается от недоброго зеркала, поднимает воротник и думает, куда бы зайти, чтобы переждать дождь, подальше от своего противного отражения.
Маржори спросила ее на днях:
— Véronique, почему ты так не уверена в себе?
Они тогда сидели в баре, а закат красил розовым большие окна в доме напротив. Вероника растерялась. Она как раз делилась с подругой своими сомнениями, размышляла о зависшей над лионскими мостами нестабильности, о ее зависимости от настроения обитателей квартиры в шестом округе.
— Я вот и трети твоего образования не получила, — продолжала Маржори, пытаясь говорить мягко, чтобы не обидеть Веронику, — но стараюсь, читаю, когда есть время, пытаюсь разобраться. Конечно, эмоции зашкаливают, особенно когда я вижу несправедливость. Вот с этими волнениями в пригородах пару лет назад, помнишь? Почему большинство, с кем ни поговори, бросилось защищать тех, кто пошел все громить и жечь?
— Там же вроде полиция мальчиков загнала…
— Вот-вот! И ты туда же! Да, мальчишек жалко, тех, которые залезли в трансформаторную будку. Но ведь их никто туда насильно не сажал! Они то ли наркотиками торговали — может, не они сами, но в дозоре стояли или клиентов своим главарям приводили, то ли пакости какие замышляли. А тут полиция. Нарыв пригородов прорвался. А общество? Тоже взорвалось. Все СМИ тут же заклеймили полицейских. Стоило кому-нибудь из здешних завсегдатаев — у меня уже бар тогда был — хотя бы слабо, тихо припомнить, что никто их туда не загонял, как его тут же называли ультраправым ублюдком, петеновцем. Хорошо, что не фашистом. Но к этому тоже придут, я уверена. А Паскаль, наш Паскаль в богемном шарфике, тогда спросил у одного из особо оголтелых защитников равенства: «А ты сам-то где живешь? Небось не среди социального жилья в Vénissieux или Rillieux-la-Pape»? Тот глаза опустил, стакан ко рту… И как будто нет его.
Бесит, когда эти «бобо» народ защищают, сдавая этому народу свои прикупленные поколениями квартирки и высчитывая каждую копейку за не вовремя оплаченную воду. Да и не народ они защищают, тот, который тяжело работает. Они хотят изобразить несуществующее братство и сделать себе если не имя, то карьеру. Лицемеры! Не дай бог ты их подловишь! А может, там и хорошие деньги на защиту идут… Я не сильно в курсе, но уж больно этим пахнет. Но хорошо, что люди хотя бы еще открыто спорят! Неравнодушные! Французов хлебом не корми — дай политику пообсуждать!
Маржори прорвало. Видимо, она тоже редко когда может честно высказать все то, что ее беспокоит.
— Вот и этот племянник Луизы тоже говорил о том, что кино должно творить реальность… Если бы можно было ее сотворить!
— Стараются сотворить! А жить будешь тоже в ней, в сотворенной? Легче осуждать полицию в благородном порыве защиты угнетенных, чем посмотреть на причины этого взрыва, на то, что некоторые пригороды стали государством в государстве. Самодостаточное общество со своими законами, своими бизнесами, своими воскресными кружками по изучению традиций… А эти магазинчики рядом со школами? Там куется общественное мнение…
— А обычная школа? Я всегда считала… Образование, одинаковое для всех, французская история, равенство-братство, эмансипация, уроки о войнах, музеи, права человека, минуты молчания…
Маржори грустно покачала головой.
— А что их встречает дома? Франция тоже постаралась. Я даже не о колониальном прошлом. Тут, знаешь, тоже сложная история. Я про совершенно безобразное отношение к иммигрантам в давние семидесятые. Даже не высокомерие метрополии, не расизм, о котором все кричат, а я бы назвала это пренебрежением. И еще плохим расчетом. Не знаю, кто как, а французы живут сегодняшним днем, но не желают глядеть в глаза реальности. Но я об этом уже говорила… Вот дети иммигрантов и вырастают с ненавистью, с жаждой мести в сердце. И потом их находят те, которым это на руку…
Маржори часто перескакивает на политику. Да, здесь все такие! И удивительно, как получается у них не разругаться при этих яростных спорах? Вероника чувствует, что улыбается, думая о Марж. Может, зайти к ней? Она не планировала — только накануне была у нее в гостях. У них всегда находится столько разных тем, что разговоры прерывают или недовольный звонок Луизы, или дела, которых у Маржори побольше, чем у нее, осенней бездельницы.
Вероника делится с Маржори всем, что лежит грузом на ее сердце. Ей кажется, что вот сейчас она расскажет, произнесет больное — и все изменится. И да, в словах Марж о тех соотечественниках, которые ищут оправдание, Вероника увидела и себя. Она рассказывала про мать, про Веру, про то, что поиски ушедшей в неизвестность подруги наталкивались на стену молчания, и про то, что возвращаться ей в целом некуда.
— А ты знаешь, почему ты так сделала?
— Что сделала? — Веронике было все понятно, но оставалась еще слабая надежда, что Маржори спрашивает о другом.
— Я не хотела делать тебе больно. Но думаю, слушая про твои отношения с ней, с Верой, что ты жила в ее тени. Вот тебе и захотелось при случае не то чтобы реванша, а может быть, просто заявить о себе. А тут еще разные любовные истории, у нее много — у тебя не очень. Как твоя мама говорила? Все не с теми и все не так?
У меня таких друзей не было. Наверное, у меня их в твоем понимании вообще не было. Если только брат Николя, но это не то. Семья — это другое, хотя порой и в семье единственная радость, что живут далеко… Я и не встречала такой дружбы. Мне кажется, что вы дружили слишком, слишком, как это лучше выразить, comment l’exprimer au mieux? Глубоко! Глубоко дружили. Вы друг в друга врезались, как части металлических конструкций. Поэтому когда сломалась одна часть, распалось все.
У меня есть подруги из школы, много разных знакомых, я же люблю людей. Мы встречаемся иногда, дни рождения, всякие девичники… Но мы никогда так, как ты говоришь, не дружили. Я даже не думала, что так бывает. Пока тебя не встретила… Может, тут, во Франции, иначе? Больше уважения к личному пространству? Но получается, что и соединения мягче, тут никто металлом в тело не врезается. Тогда и расставание спокойнее. Меньше ответственности. А когда семьи у всех пошли и дети, так тут стало совсем ни до кого. И я точно знаю: никто из них не оставит свои дела ради меня, даже если бросать ничего и не нужно, а будет просто лень в этот момент. Или муж обидется. Или ехать далеко. Или дождь…
Дружба с Маржори становится крепче, откровеннее. «Лишь добродетельные обладают друзьями». Веронике приятно вспоминать слова Вольтера. Она начинает писать свою историю в Лионе с чистого листа. Она хочет быть добродетельной. Но старые листы никуда не исчезают — она знает, что просто переворачивает страницу. И надеется, что все написанное в будущем ляжет правильными красивыми строчками, без ошибок.
Дружба — это напиток, который каждому подается свой, своей крепости, своего вкуса. И не во Франции дело. Вон возьмем к примеру Юлию-Жюли. Она громко заявляет, что у нее туча друзей. Вероника не сразу понимает, что напиток отношений новой знакомой прозрачный, разбавленный и разлитый во множество разнокалиберных стаканов и чашек. Иначе ей не выжить, не преуспеть. Вероника немного завидует ее легкости и тому, как она не позволяет чужим жизням коснуться ее собственной. Их встречи отменяются в последнюю минуту, потому что у Юлии появляются другие, более важные дела. Вероника же тяжеловесна в своих обязательствах. Ей вот тоже, может быть, не хотелось выходить сегодня из дома, но что делать, раз договорились… Смывая перед зеркалом не пригодившуюся косметику, она пожимает плечами, стараясь не дать ход горьковатому разочарованию. «Всех приличных друзей растеряла, — вспоминаются слова матери, — теперь ничего не остается, как со швалью якшаться. Деградируешь, Вера»!