Вероника не может сосредоточиться. Когда-то ей говорили: не крутись, сиди смирно, начала книгу — дочитай, да и вообще посиди, подумай… Последнее означало: что-то было ею сделано не так, а поэтому нужно все осмыслить и найти ошибку, найти, где и когда она свернула не туда.
Теперь она не может сосредоточиться на своем существовании. А жизнь несет ее корабликом по течению, подхватывая и побивая периодически о стены невидимого, но каменноугольного, с острыми выступами, тоннеля. Вероника мечется, как шарик пинг-понга, и между людьми: между Луизой и Жан-Пьером, между Маржори и Анжелой, между новыми русскоязычными знакомыми и старыми, московскими, позвякивающими телефонной стружкой то ли зависти, то ли сочувствия. Зависимость от других, от смутной атмосферы большой квартиры, неуверенность в своем положении и неясный завтрашний день лишают ее земного притяжения. Она ощущает себя неприятно бестелесной. Того и гляди — засмотрится на желтые платаны вдоль реки и вылетит в окно…
Еще с матерью в последние годы совместной, нет, просто в последние годы ее жизни, Вероника приноровилась пропускать львиную долю ее колкостей мимо ушей и не взрываться гейзерными пузырями. Что же здесь пошло не так? Вот Луиза уже косо смотрит и избегает брать ее с собой в свои приличные гости… Вероника не понимает, где и когда получила брешь радость перемен, а где вообще потерялось ее «я», как забытое на пляже любимое полотенце. Вроде бы можно прожить и без него, но все-таки немного жаль.
Жизнь балансирует на грани. По левую сторону от нее внизу расстилаются московские проспекты с расплывающимися в тумане шпилями сталинских высоток, а по правую — булыжные улочки старого Лиона. И эта грань то расширяется, то сужается, и под ногами все чаще оказывается узкая тропинка. Тогда Вероника теряет ориентиры и бредет наощупь. Больше всего смущает Луиза, которая то охватывает ее материнской нежностью, то отстраняется с сонным равнодушием.
Жан-Пьер не звонит, не пишет. Последняя эсэмэска пришла от него неделю назад. В ней он коротко сообщил, что благополучно долетел до Марракеша, но куда он двигается дальше и когда снова выйдет на связь, осталось непонятно. Почему Марокко вместо Восточной Европы, Вероника не понимает. Мадам Луиза ничего не говорит, но Вероника своим чутким сердцем, полным опыта жизнью с матерью, видит, что ей не по себе. Луиза не допускает никаких лишних разговоров, их ужины вдвоем становятся все молчаливее. Мадам по большей части просиживает в своем будуаре, включив только лампу на письменном столе. Вероника к ней не заходит. Преодолевать эти воздвигнутые препятствия ей не то чтобы сложно, а незачем. Темная квартира наливается напряженной тишиной, покрывается пылью несказанных слов и натягивает капюшон подозрительности.
Вероника все чаще берет свой лэптоп и уходит в парк, если случается сухо и тепло, или в бар к Маржори. Луиза не преминула отметить дороговизну нового портативного компьютера, сказав, что в доме достаточно места для работы на обычном, с монитором. Жан-Пьеру сначала было все равно, он даже немного вежливо порадовался, а потом под влиянием матери тоже скривил рот и сказал:
— Что за секреты у тебя? Зачем тебе эта игрушка? В самостоятельность играешь? Все свое хочешь? Особенное?
Вероника попыталась объяснить, но они уже не слушали. Так между нею и семьей вбился еще один колышек под названием «личная жизнь Вероники».
«Поел? Поела? Что? Что съели? Все поели?» — полуденный ветер подвывает по-осеннему из опустевших переулков, заметает редкие обертки от сэндвичей под столики бистро. «Поели, всюду ели, все сели, пошумели, всё до крошки съели», — вторят ему шуршащие шины, когда водители замедляют ход, высматривая место для парковки.
— Луиза, смотри, что я принесла!
Вероника с радостью врывается в дом и устремляется на кухню, стукнув по дороге в дверь Луизиного будуара.
Мадам вплывает, как океанский лайнер в небольшую бухту, медленно и устало.
— Дорогая, ты вернулась? Я тут проверяла нашу бухгалтерию… Будет нужна твоя помощь попозже вечером, хорошо? А это что тут у нас?
Вероника выкладывает на блюдо пирожные.
— Я зашла в «Бернашон». Как там хорошо! Я выпила горячий шоколад и купила пирожные домой! Смотри, тут миндальные, похожи на те, которые я помню из своего детства! Правда, те — жалкое подобие! С этими не сравнить — такие воздушные! Я уже отъела половину от одного, не бери его, я доем с кофе… «Бернашон» — это что-то! А какие там картины, кресла!
Она осекается, вспомнив слова Жан-Пьера. Смотрит на Луизу с опаской. Вдруг она тоже считает поход в знаменитую лионскую кондитерскую буржуазным баловством? Вероника действительно встретила там пожилых дам, таких прямо французских-французских дам, которые чинно пили кофе или шоколад. Норковых шуб, правда, она не заметила… Одна, увидев, что Вероника смущенно рассматривает меню, начала давать ей советы. На ее коленях лежал маленький пудель. Вероника его погладила. Пудель встрепенулся и потянулся к ее пирожному.
— Мадемуазель, — весело обратилась к ней хозяйка, — он у меня такой сладкоежка! Будет лежать тихо-тихо, пока не принесут десерт! И тут уж держись! А ему нельзя… Он старенький… Как и я! Мне тоже все это не очень можно, скажу вам по секрету, но я не могу себе отказать хоть иногда… Тут так замечательно! Вы попробуйте еще вот это пирожное, с малиновым суфле! Они его делают просто бесподобно!
Веронике стало легко. Они поболтали о погоде и необходимости горячего шоколада для женщин в осеннюю пору. Официант поставил перед собакой миску с водой. И пудель лежал уже дальше у ножки кресла, ожидая, пока хозяйка и новая знакомая завершат неторопливую трапезу. Пирожные в кафе приносили на огромном блюде, чтобы посетитель выбирал сам, какие и сколько хочет. От разнообразия разбегались глаза. Жаль, много не съешь! Вероника, распрощавшись с милой пожилой француженкой и пуделем-сладкоежкой, тут же решила, что будет справедливо доставить праздник и Луизе.
— Ты была в «Бернашоне»? Как давно я не пила там горячий шоколад по-венски! И про меня не забыла! Спасибо, дорогая!
В ее голосе не звучит ни осуждения, ни удивления. Только благодарность. Вероника успокаивается. Луиза не отходит от нее весь вечер. И они выпивают по бокалу вина, как в старые времена. Вероника упоминает вскользь, что Жан-Пьер не одобряет буржуазные радости их квартала. Луиза подмигивает ей и улыбается:
— А мы ему не скажем! Мы же девочки, любим себя побаловать. Имеем право! Зачем ему прямо все-все докладывать? Если б еще дома почаще бывал, то да, заметил бы эту нашу кондитерскую роскошь, а так… В следующий раз вместе туда сходим, d’accord?
Жаль, что такие вечера случаются редко. Квартира по-осеннему темна и снова наполняется невысказанным.
Веронику будит гул. Все окна в домах напротив наглухо закрыты железными ставнями в тон бесцветному белесому свету. Люди, где вы? Одна. Она осталась одна. Непонятно откуда, но Вероника знает, что за ставнями больше никто не живет, не прячется, не боится, не волнуется, не молится. Никого. Она осталась одна в этом городе, чужом городе. Все, что ей остается, — это стоять у окна, глядя на опустевшие, спрятанные за железными ставнями, чьи-то квартиры, на спущенные навечно жалюзи. Завидовать[8] стало некому. Город, который, она была убеждена, ее выбрал и терпеливо обтачивал, как морской камешек, теперь отвернулся от нее.
Вероника просыпается от крика. «Не хочу!» Город в ее сне, из которого она уже почти убежала, улетела, отпрянул и, металлически пощелкивая ставнями, зашелся в хохоте.
Из окон струится солнечный свет в полоску от неплотно закрытых штор. На балконе сидят две местные вороны и каркают друг на друга разными, но одинаково сварливыми голосами. Вероника их видела не раз, немного побаивалась, но сейчас она им рада. В коридоре слышатся шаги.
— Véronique, ma chérie, это ты кричала? — Луиза обеспокоенно заглядывает в комнату. — Я тебя не будила, но ты металась и что-то говорила во сне… Ты случайно не заболела?
Нет, она не заболела. Просто страшный сон. Да, кошмар, который она хотела прогнать своим криком. Пусть за жалюзи прячутся люди, любые, хорошие или плохие, но обычные живые люди. А она уж как-нибудь приноровится, приспособится.