Вероника возит карандашом по поверхности стола. На тонком слое пыли остается переплетение вензелей, и ей это нравится. Она давно сюда не наведывалась с тряпкой, а Луиза и раньше этого не делала. Пыль сомнений, пыль неясных дней.
— Ты просто не понимаешь, как стало сложно в Москве, — говорит Лена, оставляя в своем голосе много недосказанного, того, что прибивает к французскому берегу Вероники сомнение. — Настя уже разошлась с этим, последним своим, этим, папиком. Не рассказывала, что она себе нового нашла? Ну уже неактуально. Бедная! Вот ведь никак у нее типа не складывается! Зато он оставил ей квартиру. Не, ну неплохо так, хоть что-то… А у нее этот, как его, возраст уже, сама понимаешь! Кстати, она тут о тебе типа спрашивала, как ты да что ты. Сказала, что тоже хочет, ну, это, приглядеть для себя Европу, что, дескать, мужика там нормального как бы легче найти. Надо только попасть разок, но так, чтобы одной, без всякого, знаешь, багажа отсюда, ну чтобы без мужика и детей. Тогда и флаг типа в руки. Там красиво посидишь, здесь задумчиво погуляешь… И клюнут. Обязательно клюнут! Она ж у нас девка что надо! Просила твой телефон или этот, как его, мейл. Дать ей?
— Не знаю… Ну дай… Только я вряд ли ей помогу найти стоящего мужика, мне бы со своим разобраться…
— Ой да ладно тебе! Твой такой типа заботливый! В рестораны водит! В Париж тебя возил? Возил! На Лазурный берег тоже! Как там, бишь, это место называлось? Сен что? Вот-вот, в одном только этом звуке сколько счастья! Потом он же за все платит? Не жадный! И мадам тоже? Ну понятно, что ты того, не отстаешь! Ты у нас типа честная, гордая! Квартира опять же огромная! В центре! И с мамашкой такая нежная дружба! Вот Настя, наверное, тоже так хотела бы — типа влиться в семью… Ты для нее этот, удивительный пример! Просто расчудесный!
Вероника пропускает Ленины восторги мимо ушей и не спорит. Расчудесный пример, как она понимает, заключается в том, что ей, далеко не такой красавице, как Настя, повезло. Ладно, обойдемся без подробностей. Вероника подстраивается под тон подруги. Ей надо бы еще про работу поговорить… Она тянет время. Боится, что услышит те самые слова: «Знаешь, тут шеф просил передать, что больше в твоих услугах…»
— Да не было никакого чуда… Приютила одну мадам по просьбе знакомой, вот и пошло-поехало… Теперь вливаюсь… Я ж тут, честно сказать, на птичьих правах… Но мне кажется, что Насте было бы непросто в такой ситуации. Она же сразу хочет от них, от мужиков, содержания с курортами и бриллиантами… Как-то это все по-старому, топорно, как в девяностые. Сегодня вряд ли такое работает… Пойди найди того, кто с курортами и бриллиантами… Хотя, кто знает…
— Да, это точно, — соглашается Лена, — в девяностые все было гораздо проще! Хотя я уже это не сильно и помню. У нее уже возраст! Может, ей с ее красотой и удастся прыгнуть в последний вагон! И было бы классно, если бы этот вагон оказался типа французским! Ну или итальянским на худой конец! Говорят, они щедрые, попроще твоих этих, лягушатников, и с русскими больше того, общего. Ты как сама-то думаешь? Если она тебе типа позвонит, ты ей поможешь? Ну советом хотя бы?
Вероника ничего не думает. Старается ответить уклончиво, но отказывать подруге не хочет. Лена весело смеется своим собственным словам.
— Мы с тобой — так вообще старушки! Но тебе же повезло! Опять же французский у тебя уже и так есть! А молодые крали сегодня, это, не топорны? Одно только — типа молоды! И это, как его, прям наглые! У них-то точно нет никаких «удобно-неудобно». Они уже всюду побывали, не то что я… А Настя-то ушла от нас, как того, с Газпрома, встретила. Быстро так все у них того, завертелось! И пшик теперь. Куда ей податься? А ты знаешь, что у нее ребенок есть? Он в Саратове у мамы. Она не сильно того, напрягается, он пристроен и ладно… Видишь, как у нее самой-то все не слава богу…
Веронике поднадоела болтовня Лены. Она начинает отвечать односложно, отстраненно. История Насти ее занимает, ничего не скажешь — вот же мексиканский сериал, но ей хочется хотя бы немного поговорить о себе. Больше ей говорить не с кем. Есть, конечно, Маржори, но Вероника побаивается ее взгляда и режущего, как тяжелый хлебный нож в баре, мнения-приговора. А еще ей немного льстит Ленкино восторженное обольщение ее, Вероникиной, нынешней жизнью.
— Я не пойму что-то, Ника, ты это, жалуешься, что ли? Все блох ищешь? Теперь уже французских блох? Ты там на всем готовом, в этой, в Европе, в красивом городе — и тебе снова все типа не то и не так? Привыкла в твоей этой, как ее, манере умничать и искать истину? А она проста: наслаждайся! А что твой, как его, Жан-Поль?
— Жан-Пьер.
— Один черт. Надо же людей так называть! Просто Жан или только Пьер не катит, что ли? Да небось у него еще пара имен — у них же типа принято давать целую родословную в честь бабушек и дедушек…
— Точно, там у него Венсан еще как второе имя…
— И что там с ним не то? Не так трахается, как ты хотела? Тут в Турцию фиг поедешь — отпуск всего две недели и малой болеет без продыху… Я его к нам забрала, теперь забот прибавилось. Ты уже подзабыла, подруга, от чего сбежала!
— Понимаешь, он часто смотрит будто сквозь меня… А потом вдруг как просыпается — взгляд меняется, становится осознанным, и тогда мы вроде близки, разговариваем… А его нос… Неважно. Но он очень нежен, делится разным… Даже из детства… А его мать…
— Французский мужчина… Мечта! Зачем разговаривать? Взгляд осознанный… Ну у нашей таксы Марфы тоже осознанный! Заняться с ним больше нечем, что ли? Как он вообще, ну, в этой, в постели? Ты сама говорила, что он не похож на наших мужланов, что такой галантный и нежный… Вот мой позавчера снова на бровях приполз. Я ему сказала: еще раз — и разведусь на фиг! Ну не разведусь — мы это, ну только планируем расписаться. Знаешь, мы уже и ресторан выбрали, и я платье в каталогах смотрю… Мы тебе приглашение пришлем! И твоему Жану, как его, Полю!
— Вот-вот! — Вероника смеется. Ее забавляет непосредственность подруги. — Как ты разведешься, не выйдя замуж? Ленка! Да и потом вряд ли разведешься, ну правда! Он у тебя хороший. Понимаешь, он настоящий. Ну выпивает иногда… А тут… Я как инопланетянка здесь — вроде люди милые, ко мне хорошо относятся, но мы такие разные, я не всегда понимаю… И каждый меня пытается воспитывать…
Вероника сбивается. Получается как-то по-детски: хорошо относятся… Ей не хочется говорить Лене, что Жан-Пьер не пьет, что его вино остается нетронутым в бокале. Она не станет будить дополнительную зависть. Но как объяснить, что ей было бы спокойнее в тысячу раз, если бы он пил вместе с другими? Не надо, чтобы напивался, нет, но так чтобы немного, чтобы весело… И чтобы потом они дружно теряли бы буржуазный здравый смысл, бредя в обнимку к спальне…
Что сказать Лене, чтобы попонятнее? Да ей самой непонятно, как они к ней относятся. Что-то последнее время не то. И дело не в том, что жених снова уехал. Такая уж у него работа. Вероника слышит произносимые ею слова. И ей делается слегка противно: они звучат жалобами избалованной девицы.
— А что его мать? Она же прямо была твоей подружкой! И какие сейчас у вас, эти, отношения? Прямо как типа в настоящей семье? Как свекровь с любимой невесткой? У меня, можно сказать, не так все прямо супер-пупер, как у тебя! Лешкина мать была того, недовольна и тем, что ребенок у меня уже есть, и что не первой, так сказать, свежести! А какой, на фиг, свежести она искала? Ему-то скоро сорок! И тоже, может, она не в курсах, сколько этих баб у него было до меня… Ну да ладно, мы с ней вроде наладили, того, как его, статус-кво. А ты что? Тебе сразу готовая любовь свекрови как бы перепала! Сколько можно копаться в словах и в этих, типа ощущениях? Расслабься! Мужик, Франция… Все в одном флаконе! Когда свадьба-то? Готовитесь?
— Вроде бы скоро, недавно ездили выбирали замок. Нет-нет, это не настоящий замок! Звучит только так напыщенно, просто сдают желающим большой зал.
Вероника не хочет потерять подругу. Вдруг этот свадебный помпезный пыл с музыкантами и фейерверками покажется той чем-то таким, от чего стынут ноги, а потом бросает в жар от бесконечной жизненной несправедливости? — Вот на неделе поедем к нотариусу. Обсуждать брачный договор.
— Ух ты! Замок, музыканты, салют… У нас-то все будет типа попроще… А этот, ну брачный договор, он-то зачем?
— Понимаешь, тут так принято. Да мне от них и не надо ничего — я выхожу замуж не для того, чтобы с них что-то стрясти. У меня своего достаточно. И я ведь по-всякому только выигрываю — мне нужны документы с правом на работу.
— Это ты себя так уговариваешь? О работе мечтаешь? Не наработалась с нашими орлами? Охренеть… Так там, в этом контракте, как их, условия, что тебе ничего не нужно?
Лена подозрительна и хочет досконально во всем разобраться. Вероника не сомневается в ее жизненной хватке, но ей почему-то уже не хочется продолжать разговор.
— Эй, Ника, смотри там, не очень-то выпендривайся! Гордячка! Ты можешь это, поточнее рассказать? Какие там пункты?
Вероника жалеет, что упомянула про брачный договор. Ее саму смущают разные разговоры, которые Луиза ведет с ней с недавнего времени: сначала замок с описанием пышности и веселья, а потом нотариус, как подкладка, как неважное, но обязательное. Она знает наверняка, что подпишет все, что бы ей там ни представили. Она своего не отдает, а чужого ей не надо.
Она гонит от себя мысли об этой низменной, документально-бюрократической стороне, мешающие ей рисовать картины будущего. Ей всего лишь хочется, чтобы Жан-Пьер был сегодня вечером дома, чтобы прижаться к нему в постели и замереть в его сильных руках, ни о чем не думая…
С тех пор как он вернулся из Марокко, близости почти не случается. Вероника не настаивает, ей неудобно показывать излишнее сексуальное рвение. По вечерам Жан-Пьер сидит по большей части в своем кабинете. Работает, наверное. Она не спрашивает. Она боится спрашивать и надеется, что он сам расскажет. Потом Жан-Пьер выходит к ужину, какой-то скомканный, с красными глазами, как крот вылезает из норы в неурочное время. Его нос заходит первым, сбоку, как разведчик. Так кажется Вернике. Но жених тут же ее обнимает, и ей становится неудобно за свои выдумки. Потом он плоско целует мать. Они почти не ведут разговоров за столом. Атмосфера получается тягостной, но Веронике последнее время так даже спокойнее. Она суетится у плиты, приносит десерт, коротко обменивается с Луизой впечатлениями о новой пекарне на углу.
— Да, и не говори, багеты у них, как вата, черт знает что! В следующий раз надо покупать в той, которая недалеко от банка, — отмечает мадам и с опаской поглядывает на молчаливого сына.
Он быстро и нервно ест, опустив глаза, а потом встает из-за стола. Обязательно звякает вилка, пытаясь высказать ему недовольство за всех. Жан-Пьер придерживает ее рукой, успокаивая. Бросив «спасибо, увидимся», он выходит их кухни.
Жан-Пьер вообще теперь редко бывает дома. Короткая пора ухаживаний за Вероникой прошла, и он как будто принял ее за состоявшуюся часть семьи. Ассоциация требует от него разъездов и проверок на местах. Он поначалу так говорил. Потом и вовсе перестал что-либо объяснять, а Луиза, как оказалось, не всегда в курсе.
Вероника с уважением относится к занятости, работе. И не задает лишних вопросов. Она окружает его заботой, ожидая одобрения и ласки. Она помнит, что Луиза ей говорила: Жан-Пьеру сложно выражать свои чувства. Вероника верит, что все по-прежнему, что он любит ее, но просто вот такой нынче непростой период.
Она как-то попросила Жан-Пьера взять ее с собой. В ответ она получила полный еле сдерживаемого раздражения взгляд и отступила. Он даже не объяснил, почему нет. Вероника не обращается больше к нему с такой «глупой» просьбой ни серьезно, ни шутливо. Ладно, пока не время.
Однажды он позвонил спустя неделю после отъезда. И ничего особенного не было в его звонке, если бы он, как тогда в ресторане, не попросил ее ничего не говорить матери. Вероника схватила телефон и начала сыпать разными радостными вопросами: как, где, когда…
— Матери передай, что у меня все хорошо. Да неважно, откуда я звоню, просто останусь здесь еще ненадолго! Да! Все нормально! Тут много дел накопилось! Так все сразу не решить! — перекрикивает Жан-Пьер помехи плохой телефонной связи. Он ничего не спрашивает ни о ней, ни о доме. На заднем фоне слышны мужские голоса, то приближаясь, то отдаляясь. В гуле вокруг него ощущается расстояние, растянутое в неизвестности. Стоя как в пустыне или на семи ветрах, Жан-Пьер обещает скоро вернуться. Связь прерывается. Вероника закрывает в задумчивости телефон и медленно кладет на стол.
— Наш Жан-Пьер звонил? — Луиза стоит в дверях и с ожиданием смотрит на Веронику. — Как он? Где он? Он мне сказал, что едет в Грецию по каким-то делам, связанным с нашим новым проектом. Мы ведь на днях можем получить грант от Еврокомиссии! Я тебе говорила? А тут, с его миссией, я не очень в курсе — я ведь занимаюсь всем, что необходимо, здесь, в Лионе. Наша штаб-квартира, как говорится, отсюда руководим и сюда стекаются все… Неважно, в общем, много всего! Ты же понимаешь, столько всего нужно держать в уме, проверять людей, они же ничего сами не могут! А вот Жан-Пьер — он и свяжется, и наладит, чтобы работало, и спонсоров уговорит, и так все у него складно получается! Почему только он мне не звонит? Может, у него там возникли проблемы? И он не хочет меня расстраивать? Впрочем, какие у него могут быть проблемы? Даже смешно! Он талантлив, умеет все быстро решать, правда? Он здоров? Это самое важное!
Слова падают из Луизы все быстрее, не позволяя Веронике ответить. «Она не хочет слышать ответов», — понимает Вероника. И старается ей кивнуть, где надо, и улыбнуться, чтобы успокоить.
Как устроена работа ассоциации «Рука в руке» и чем конкретно они оба занимаются, Веронике не до конца ясно. Да, она помнит ту историю с супом. Видела центр по приему беженцев, когда познакомилась с Лизой, «дикой чеченкой», как ее называет Луиза. То чаще, то реже Вероника помогает вбивать какие-то цифры в таблицы Exel, но что это за цифры, объяснить толком не может. Так, немного логики и повторяющиеся суммы намекают о нескольких финансовых направлениях. Но кто даст гарантии, что ее выводы, туманные и эмпирические, верны? От нового члена семьи ждут молчания и безусловного доверия…
А пока получается, что не только Жан-Пьер, но и его мать охраняет свою жизнь от чужих взглядов. Вероника не считает себя посторонней и уверена, что могла бы разделить их общие заботы, работать вместе с Луизой, приносить пользу, знай она больше.
Ей немного обидно из-за того, что ее держат на расстоянии, куда доносятся лишь обрывки разговоров, договоров, неустоек, отказов, ожиданий. «Не мое это дело, — давно решила для себя Вероника, стараясь не прислушиваться. — Да еще та история с супом подпортила мой имидж… И мои вопросы при гостях… Выгляжу рядом с ними всеми не очень… Как много еще предстоит в себе изменить, чтобы стать частью цивилизации! Вот войду в семью — тогда точно будем созидать все вместе. Может, не придется и работу где-то в другом месте искать…»