Люди любят мифы. Они подменяют ими грустную, стоящую иной раз на краю обрыва реальность. И ты станешь их врагом, если посмеешь открыть им глаза на нарисованные или устаревшие, наполеоновского времени регалии. Терять былое величие обидно, а жить в настоящем непросто. Но стоит ли вообще бросать вызов? В конце концов, у нее здесь другие планы.
Так размышляет Вероника и придавливает ножом каштаны в каком-то соусе рыжего цвета с маслянистой рябью на поверхности. Каштаны неаппетитно расплющиваются. Они сидят в гостях у племянника Луизы. Мадам очень им гордится и рассказывает о нем всем при первом же знакомстве. Вероника в душе посмеивается, но как-то раз поймала себя на такой же интонации причастности к великому в разговоре с Юлией-Жюли. Да, племянник работает в киноиндустрии. Эта индустрия, как и то кино, которое он снимал, — местные, лионские, где самым крупным успехом у публики в свое время мог похвастаться сериал с полицейским алжирского происхождения.
Племянник, миловидный и вежливый молодой человек чуть за тридцать, с воодушевлением говорит о том, что кино — это не только искусство. Это выбор, гражданская ответственность.
— Важно показать людям, зрителям, что есть другая жизнь, та, в которой нет ненависти, нет противостояния, — говорит он.
— Да, — соглашается Луиза, — это так прекрасно! И без того в мире много проблем, непонимания, зла, конфликтов.
— Нельзя стигматизировать определенную часть общества! Ведь все до сих пор еще не отошли от этой постыдной «войны предместий»! Нужно дать людям новых героев, которые любят Францию, полностью ассимилировались, готовы работать ради ее процветания…
— Арабов? — спрашивает Вероника. — Ты имеешь в виду тех, кто сумел вырваться из этих пригородов? И в твоих фильмах они начинают бороться со своими же? Я очень люблю французское кино: реализм, юмор, красивые женщины…
— Так нельзя говорить, — шипит мадам Луиза. — Можно сказать «выходцы из стран Магриба» или…
— Вот именно этим и отличаются люди европейской культуры от тех, кто еще не изжил тоталитаризм, — осуждающе произносит племянник. — Вероника, у нас нет арабов, у нас все французы. И прошлое французского кино сегодня даже вспоминать неуместно: этот сексистский юмор, нетолерантность, вычурные наряды, постоянная выпивка… Прекрасно, что такое сейчас уже неактуально. Странно, что это может еще кому-то нравиться… Под такое кино деньги теперь не дают. И правильно. Это любят только консерваторы, ультраправые… Ты говоришь прямо как они! А мы хотим показать обычным людям иной, лучший мир, справедливый.
«Ультраправые»? — Вероника дергается, как от удара током, и хочет возразить. Луиза кладет свою руку на ее.
— Ты лучше послушай, потом скажешь то, что думаешь. Продолжай, дорогой! Конечно, нам еще много предстоит работать…
Вероника понимает, что работать предстоит над ней и ее прямолинейностью. Она вздыхает. Наверное, они отчасти правы…
— Мы не скрываем проблемы, ни в коем случае, — племянник продолжает, взглянув осуждающе на Веронику. — Франция совершила много плохого в колониях, а в Алжире — и подавно, стыдно должно быть по сей день. Но мы должны перетягивать на свою сторону молодежь, показывать, что такое настоящая демократия, защищать ее и не давать националистам вбивать клинья между людьми… Под такие жизнеутверждающие социальные проекты мы и получаем деньги… И мы должны заставить зрителей работать душевно, сочувствовать, стесняться своего благополучия…
— Как ты хорошо все объясняешь! — Луиза почти хлопает в ладоши, с обожанием глядя на племянника и чуть укоризненно — на Веронику. Она хочет увидеть, как гостье стало стыдно. — Мы в ответе за тех, кого приручили! Ты ведь читала Сент-Экзюпери? Как это правильно! Пусть в нашем кино жизнь немного приукрашена — это ведь идеал, к которому надо стремиться! А то нас всех уже и так обставил Голливуд со своим ширпотребом! Французское кино ответственно за ум, сердца и будущее нашей демократии!
«Ага, соцреализм… Помню, помню… И снова „Маленький принц“. Они что, сговорились? — думает Вероника, проглотив „ультраправую“ себя и уже не поднимая глаз от тарелки. — Вот сейчас зрители посмотрят это жизнеутверждающее желаемое вместо действительного — и сразу в мире количество зла уменьшится! Выйдут они из кино — и… о чудо! Они тут же попадут в нарисованный для них город, а не в тот, где только недавно поджигали машины и громили банкоматы».
Вдруг говорит громко, неожиданно для себя:
— А как это — заставить работать душевно? Хорошее кино тем и хорошо, что после него ты столько всего передумаешь, долго еще споришь с героями, представляешь себе иной выбор… Ну то есть, как мне кажется, любой хороший режиссер, как и в целом искусство, не должны специально заниматься социальной несправедливостью, насилием. Реальность все равно вырвется, как бы ее ни закрашивали, ни прятали…
Племянник, которого зовут Лионель, кривит рот и перебивает. Он смотрит на Луизу, призывая тетю согласиться с тем, что Вероника то ли отсталая, то ли потеряла правильные ориентиры:
— Мы должны направить душевные силы зрителей в правильную сторону, заставить их через сочувствие определенным героям или слоям населения изменить свою изначальную, возможно, неправильную точку зрения. Ну например, наш герой — детектив из… из семьи мигрантов. Он выучился, хотя ему было непросто в нашем снобском и расистском обществе, он подвергался унижению в школе, во дворе… Но он победил свои обиды. И теперь он ловит бандитов, наркодилеров, несмотря на то, что сам вышел из той среды… Понимаешь? Для него любовь к Франции оказывается выше, чем общинный, мусульманский, кодекс или, ну знаешь, омерта их кварталов…
— А это правда? — Вероника забывает о том, что она тут тоже в роли ученицы или объекта демократического воспитания. Разговор ее захватывает.
— Véronique, chérie, — вступает Луиза, бросаясь на помощь молодому человеку, — неважно, правда это или нет. Ты же понимаешь, что художественный вымысел — это отражение тенденции или sa création, создание этой тенденции. Зрителя нужно заставить взглянуть на мир более гуманно, с бóльшим сочувствием, отказаться от своих личных счетов и выгоды. И вот когда ты выйдешь из зала, вытирая слезы эмпатии, твои…
— Так это не искусство, а эмоциональный терроризм какой-то! — восклицает Вероника, стараясь не глядеть на Луизу, которая вскидывается и округляет глаза. Она напоминает вытягивающую шею гусыню. — Ну правда же! — Веронику захватывает желание сказать наконец то, что она думает. — От тебя ждут определенных чувств, которые в свою очередь приведут к определенным действиям! Ведь это натуральная пропаганда, да еще и со скрытым смыслом! Как двадцать пятый кадр! А если такое воздействие на чувства ввести в школьную программу? В документальное кино тоже можно! Как еще не додумались? Можно вообще отбирать только правильный материал! Это будет правдой, но… только той частью правды, которая требуется во имя высокой цели. И при атаке на чувства не остается места для логики! Жалея, сочувствуя, ты лишаешь свой разум защиты фактами и… попадаешься, как рыбка на крючок…
— Сразу видно, что у тебя с душевностью и состраданием плохо, — говорит тихо, явно сдерживаясь, Лионель. — Какая логика? Тут не может быть никакой другой точки зрения. Если только фашистская. А это вне закона. И даже если ультраправые сегодня поднимают свою голову, мы должны им противостоять и не давать им слова. Мы в ответе за демократию.
Он вскакивает, кидает на стол скомканную салфетку и встречает умоляющий взгляд Луизы.
— Louise, tata, а что думает Жан-Пьер? Вы уже и день свадьбы выбрали? Как я вижу, Веронике предстоит еще многому здесь, во Франции, научиться… В первую очередь, все-таки получше понять, что такое европейские ценности…
Вероника уже жалеет, что ввязалась в дискуссию. Молчала бы себе, слушала, кивала. Снова чувствует, как горят уши. Наверное, всем видно — вот он, вечный признак ее поражения. Пусть. Она встает, просит прощения и, стараясь не глядеть на присутствующих, выходит якобы в туалет. Заходит в ванную, садится на край. Брызгает холодной водой на лицо. Черт с ней, с косметикой. Решив впредь не спорить, недовольная собой, Вероника возвращается в салон, но к Луизе и Лионелю больше не подходит. Она разглядывает корешки книг, фильмотеку, большие, в полстены, фотографии.
Тетушка с племянником между тем обсуждают сорвавшееся приглашение в Париж, на съемки. Пока собирали группу, искали места съемок, проводили кастинг, скоропостижно скончался продюсер. Лионель грустно вздыхает.
— Как же ненадежны нынче люди! — восклицает Луиза. — Не расстраивайся, дорогой, может быть, тебе поискать удачу и в других местах? В США, например? Вот где тебя действительно оценят! Там есть где развернуться талантам! Голливуд — это махина! Это деньги! Это величие!
— Нет, не стоит, — отвечает племянник. — Я и на Париж-то с трудом согласился. Такая конкуренция, никому не нужная гонка за славой… Надо постоянно что-то доказывать. Лучше я дома останусь, опять же ma chérie, — он кивает с улыбкой на свою подругу, которая не отводит от него влюбленного взгляда, — не очень рада, если я в отъездах… Пока работы и тут хватает… Даже из Парижа сюда приезжают снимать. Ну а что? Дома те же, пойди разберись, что это Лион. А стоит в разы меньше! Если и посижу немного на безработице, ничего, просто отдохну… Если государство позволяет… Бессрочный контракт — это просто esclavage, настоящее рабство!
Вероника помогает подруге племянника убрать со стола посуду. Девушка старается быть милой, хотя поглядывает на гостью с недоверием. Она не произнесла ни слова во время их неспокойной беседы, но наверняка считает Веронику ультраправой. Ведь так сказал Лионель.
— Где взять десертные тарелки? Я бы хотела помочь, — предлагает Вероника, надеясь, что ничего не разобьет. — Ты ведь после работы?
— Да нет, просто устала, — хозяйка скользит взглядом по Веронике и с удовольствием уступает ей право накрыть стол к десерту. — Вон там, наверху, тарелки, а чашки справа. Торт, который вы принесли, в холодильнике. Нож прямо по курсу, в ящике…
— А чем ты занимаешься? — Вероника пытается изо всех сил быть хотя бы сейчас вежливой.
— Я декоратор. Вон, видишь, табурет? Это я его покрасила. Хочу открыть свой магазин, где я буду продавать все сделанное своими руками, из натуральных материалов. Хватит с нас пластика! И крупных корпораций! Мы все в их власти! Едим химию, сидим на химии, одеваемся в химию! Нужны чистые материалы и солидарность. На это, кстати, можно и деньги получить от разных фондов, государства и даже Еврокомиссии!
Вероника смотрит на табурет в разводах зеленого и красного цветов с розовыми точками. Думает, что бы такое сказать, чтобы не обидеть хозяйку.
— Да, красиво… Ты училась в художественной школе?
— Нет, зачем? — девушка искренне удивляется. — Это совершенно необязательно. Я раньше с чужими детьми сидела. Но это утомительно. Плюс ответственность. Потом Лионель пристроил меня к себе — заниматься декорациями для съемок: тут забор подкрасить, там занавеску натянуть. И тогда я поняла, что у меня художественный дар. Теперь точно знаю: открою магазинчик с одной своей подругой — она укращения делает, очень красивые и оригинальные. Покупает разные бусинки, серебряные подвесочки, все смешивает, нанизывает — и вот готовые изделия. Я могу еще принимать заказы по дизайну интерьера. Видела, как я покрасила стены в салоне? Одна стена серая, а другая красная. И железные полки рядом со старым деревянным столом… Антиподно!
— Эклектика, — подсказывает Вероника.
— Qu’est-ce que c’est? Что это такое?
— Ну это смешение разных стилей, — начинает было Вероника, но останавливает себя. Достаточно.
— Да, точно, смешение. Это ведь сейчас модно, правда?
Вероника рада, что не обидела хозяйку. Хоть тут пронесло. Думает, что бы еще спросить, но не знает что. Сосредотачивается на чашках. Дотрагивается до их округлых боков и вспоминает мамину, ту, большую, с выпуклыми цветами. Чужие люди, чужие чашки… Вероника выпадает на какое-то время из разговора. Когда приходит в себя, слышит голос довольной собой подруги Лионеля. Видимо, девушке не нужны ее реплики, она и сама справляется.
— Но я вообще-то не привыкла постоянно работать — жизнь даром проходит, не успеваешь ее почувствовать. А дети пойдут? Хотелось бы смотреть, как они растут, участвовать. Это ведь такой короткий период! А то люди вкалывают, а детей своих видят в лучшем случае пару часов в день, да и то — лишь перед сном. Лионель мне тоже обещал, что не будет постоянно работать. Можно ведь найти проекты без контракта или с временным: сколько-то месяцев отснимал — и на безработицу ушел, сидишь дома, а денежки капают… Главное тут правильно все просчитать, чтобы лишнее не проработать. Ведь если свалишь вовремя, то сидеть дома выгоднее. Кто хочет, как на галере, вкалывать, без перерыва? Есть, конечно, такие, которые бредят карьерой, а на деле ведь видно — просто неудачники, не любят жизнь. Ну и жизнь им в ответ строит козью морду. Имей в виду, французская система социальной защиты — лучшая в мире!