Как-то раз Жан-Пьер звонит в неурочное время. Вероника удивлена. Она была уверена, что он уехал куда-то в Восточную Европу. Нет, оказывается, Жан-Пьер здесь, может, даже в Лионе. Ни она, ни мадам об этом не знали. Или он неожиданно вернулся и хочет сделать ей сюрприз?
Они встречаются в центре, в ресторане на улице Merciére. Ресторанчик узкий, как купе поезда, столики по обе стороны стоят близко-близко, почти сплошной линией. Посетители буквально касаются друг друга локтями. Но это никого не раздражает, а даже наоборот — становится поводом для общения и шуток.
«Странно, — мелькает неярким росчерком в мозгу Вероники, — это не в его стиле — близость с людьми, настрой на общение с чужими, готовность смеяться общедоступным и чаще всего кухонно-желудочным шуткам»…
— Мне надо уехать, — Жан-Пьер ждет, пока официант расставит заказанную еду, и смотрит придирчиво в Вероникину тарелку. — Не уверен, что это хороший выбор.
Вероника так и не научилась держать удар. Ей уже не хочется есть свой кусок мяса. Буквально пять минут назад аппетитный, под соусом из сморчков, он теперь неопрятно подтекает кровью. Жан-Пьер выглядит недовольным с первой минуты. Он раздражен самим рестораном, теснотой, веселыми взглядами соседей, явно настроенных на незамысловатую болтовню, но похоже, что больше всего — Вероникой и ее выбором. Может быть, блюдо слишком дорогое? Он не ожидал, что она закажет что-то подобное? Обычно Вероника чувствует себя неловко, не знает, кто за что будет платить, и никогда не выбирает блюдо дороже 15 евро. А тут ей, вон, захотелось кутить…
Веронику и правда, как верно подметил ее жених, подхватывает волна кутежа. Жан-Пьер ее давно никуда не приглашал. Этой осенью все сводится к домашним ужинам. А он еще и прибегает в самый последний момент или звонит, что не придет, чтобы не ждали. Веронику обрадовал, хотя и удивил внезапностью, нынешний выход в лионский ресторанный свет. И она теперь готова улыбаться, беспечно поднимать бокал и, стряхнув скованность, отвечать на вопросы соседнего столика.
— Да, легкий акцент, спасибо за комплимент по поводу французского! Откуда? А вы как думаете? Нет, не Италия. И не Испания. Удивительно, но факт — пусть вас не вводят в заблуждение мои темные волосы и — да-да, вы правы — слегка средиземноморский вид. Восточнее! Еще чуть-чуть на восток! Теперь на север! Нет, не Польша! Да-да, Россия! Честное слово! Из Москвы. Любите русскую литературу? Бывали в Санкт-Петербурге? Да-да, Лион тоже прекрасен! Французская кухня? Само собой, просто бесподобна!
Вероника в этот раз так обрадовалась, что потеряла бдительность. Она устала от постоянного напряжения, принимая сигналы чужого настроения. Ее радар задремал под стук вилок. В конце концов, она может заплатить за себя сама. Только что она получила деньги от сдачи квартиры, а почти законченный перевод обещает неплохой гонорар. Вероника готова работать и за более скромные деньги, лишь бы не вылететь из московской обоймы. Вот ведь забота: не вылететь, удержаться, обосноваться, зацепиться… Вероника чувствует, что теряет в этом вихре перемен саму себя, но разве идти на компромисс — это плохо?
Становится все меньше и меньше рекламных проектов, над которыми ей позволяют работать в московском агентстве. Лена появляется все реже и реже. Вероника уже и не понимает, есть ли у нее еще работа. Ее, безусловно, ценят, но расстояние… Те, кто сидит близко и с пиететом выслушивает наставления и критику руководства, очевидно, предпочтительнее. А ведь было бы неплохо — работать откуда угодно. Интернет всюду есть! Нет, люди должны быть живыми, в доступности как к порке, так и к благодарности. Вероника отправляла сделанную работу по электронной почте. Исправляла. Переписывала и делала дополнительные варианты. Одних слоганов для рекламной кампании по международным денежным переводам она придумала больше двадцати! Сказали «спасибо».
Потом она увидела свои слоганы на интернет-сайте заказчика. Ей так и не заплатили. Вероника расстроилась, но промолчала. В следующий раз, наступив себе на горло, она заикающимся голосом попросила заранее сообщить об условиях и расценках. Ответ был лаконичным, уваженительным, но предельно ясным: не нравится так работать, не работай совсем. Ты бы еще подальше уехала! Тут те, кто рядом, с удовольствием, если что…
Вероника смешалась, не спала ночь, а наутро согласилась с любыми условиями. Расстояние, да… Оторвавшись от московской земли с осязаемыми заказчиками, она потеряла возможность диктовать свои правила. Хотя какая разница, откуда она выдает на-гора уникальные придумки и острые, в точку, рекламные тексты? Может, когда-нибудь эта старомодная форма отойдет в небытие? К сожалению, не сейчас. Да и кто сказал, что ее идеи уникальны? Вполне возможно, что это уже и не так, особенно в свете новых технических ноу-хау. Надо тут побыстрее копать себе местечко: переводы с французского, недорого… И с русского на французский.
— Мне надо уехать, — повторяет Жан-Пьер и поднимает глаза на Веронику. Они на миг наполняются той голубой глубиной, которая утягивала ее в самом начале. Она всматривается, возвращаясь мыслями в тесный ресторанчик, пытается понять смысл сказанного: «Ну и что, что уезжаешь? Первый раз, что ли? Я привыкла… Даже не спрашиваю, откуда ты возник, когда мы думали, что ты…»
Но вслух Вероника ничего не произносит. Ей неуютно, она ощущает углы столов, на нее давит свод с темными прокопченными балками, раздражают громкие разговоры посетителей.
Взгляд жениха тяжелый и выжидающий.
— Я не смогу тебе звонить. Мать не в курсе. И ты не должна ей говорить. Для нее я в Восточной Европе, но у меня, ну, не знаю, украли телефон. Сама там придумаешь, если что… Мейл тебе прислал — и все. Здоров — и это главное. Она же в интернете ни бэ ни мэ…
Казалось, он все решил, обдумал, просчитал ходы. Веронике нечего сказать. Она получила информацию, не требующую обсуждения.
— А ты… А куда ты едешь на самом деле? — она попробовала закинуть щепочку тепла в холодную воду неожиданной встречи. — Когда вернешься?
Щепка закрутилась, понеслась от ее края стола к Жан-Пьеру, по дороге огибая тарелку с вызывающе дорогим мясом. Мясо уже остыло. Вероника его все тыкала и тыкала вилкой. Теперь и тыкать перестает. Так и застывает с вилкой в левой руке и ножом в правой. Обратила внимание, что почти все держат приборы наоборот, а порезав мясо, нож вообще откладывают. Зато все довольны и счастливы… Вспомнила застольный диктат матери и ее презрение по первости к бывшему мужу дочери — не так держал нож, а мясо из супа вообще ел ложкой…
«О чем я думаю? — Веронике вспоминаются ворона на балконе и подгорелые запахи в день похорон матери. — Какая разница, в какой руке приборы? Да пусть хоть руками едят! Почему я снова только слушаю и молчу? Как будто там, внутри, все размякло, превратилось в душевную кашу с противными комочками… Неужели и тут, чтобы случилось счастье, надо перетерпеть, промолчать? Какое же это будет счастье, если меня самой становится все меньше и меньше»?
— Уезжаю далеко, там будет плохая связь, — с неохотой и немного отстраненно отвечает Жан-Пьер. Особенного раздражения от вопросов он не показал, хотя толком и не ответил. Веронику это обнадежило.
— Как далеко, дорогой? Но ведь там наверняка есть интернет! Ты можешь мне и правда посылать на мейл коротенькие весточки! Не для того, чтобы я Луизе об этом говорила, я и так скажу все, что ты хочешь, а по-настоящему! Мама ничего не узнает! Клянусь! — она пытается шутить, подпрыгнув на слове «весточки», таком старомодно милом, ласковом, только для них двоих.
При слове «интернет» Жан-Пьер вскидывается, как будто наконец услышал и увидел ее, Веронику, в свете ресторанных ламп. Он сощуривает глаза. Злая усмешка застывает на губах, чтобы показать Веронике всю глупость и ее вопросов, и ее мяса, и ее бокала с вином, и всего окружающего мира, дребезжащего вилками и тупыми разговорами.
— Что ты хочешь услышать? — он чеканит каждое слово. — Ешь свое мясо! Остыло уже, а ты разговоры разговариваешь! Il est inutile de continuer! Нет смысла продолжать!