Что это был за вечер! Вероника не раз мысленно возвращается к застолью с мсье Кристофом, его женой, которую долго не могли унять, и старой, растерявшейся в реальности, мадам Анжелой. Да, к Жан-Пьеру в кабинет Вероника потом зашла, чтобы позвать к столу, к запеченному бараньему боку, который давно уже исходил соком. Жан-Пьер посмотрел сквозь нее и сказал, что придет, но позже. Стало понятно, что Веронике надо вернуться к гостям и больше его не трогать.
Луизе, казалось, это было только на руку. Она приосанилась, подтянулась и повела, потянула разговоры, удобренные комплиментами и ей, и баранине уже по спокойной дороге. Как будто машина наконец выехала после неприятной проселковой тряски на шоссе, гладкое и с освещенными ориентирами. Вероника вспоминает и не только это.
— Милая вы моя, ой, мы ведь уже на ты, правда? — мсье Кристоф, сжимая ее локоть, дышал винным жаром прямо Веронике в ухо. — Ты ведь приедешь к нам в офис, правда? А то мы можем просто встретиться, пообедать? Как ты на это смотришь? Скажем, в следующий второник? Вот моя визитка, дорогая… Нам будет очень хорошо…
Он наседал, а у Вероники совсем не оставалось места, чтобы отодвигаться. Сбоку была стена, в которую она уже почти входила, как Гарри Поттер на платформу 9¾. Рука мсье скользила через локоть и как бы невзначай касалась груди. Второй он обнимал ее за плечи. Вероника попыталась встать, но не смогла.
— Да, конечно, — пролепетала она, стараясь отодвинуть, сдержать наседающее на нее тело, пахнущее потом и лосьоном после бритья. — Я постараюсь, но знаете, сейчас много работы…
— Véronique, tu es où? — Луиза ее позвала неожиданно и очень вовремя. — Ты где? Иди сюда, помоги мне накрыть стол к десерту. Неси свой пирог!
Мсье Кристоф тут же ослабил хватку, оглянувшись. Вероника воспользовалась моментом и сдвинула наконец тяжелый стул. Вылезла из-за стола червяком и одернула свитер, который когда-то купила матери у бедной Насти. Как же это все было давно! Она поискала взглядом жену мсье. Дама в голубом безмятежно курила на маленьком, выгибающемся кружевной решеткой, балконе. Веронике стало неприятно, как будто она совершила что-то неподобающее. Мсье Кристоф прошествовал мимо, даже не взглянув на нее.
— Внимание, внимание! Вот и десерт! Это пирог, который испекла наша Вероника! — Луиза приглашала гостей занять места за столом. — Это настоящий русский рецепт! Как он называется, твой пирог? Matryochka? Матрешка?
Вероника поняла, что надо подыграть Луизе.
— Шарлотка, Луиза! — Вероника, стараясь непринужденно улыбаться, поставила блюдо на середину.
— Charlotte! Да, точно, exact! Шарлотта! — она уже принесла бутылку шампанского и бокалы. — К десерту немного пузырьков! Дорогой Кристоф, это по вашей части!
Все расселись. Шампанское и пирог прибавили легкости разговорам ни о чем. Луиза предложила ванильное мороженое. Вероника поморщилась — то же мне, нашли себе Tarte Tatin, тарт Татен. Это его едят с мороженым… Но потом все же согласилась с тем, что горячая «шарлотка» с мороженым звучит гастрономически тоже весьма неплохо.
О Жан-Пьере никто не вспоминал. «Надо ему отнести кусок, спросить вообще, как он там. Может, все-таки выйдет ко всем? Нехорошо как-то получилось».
Вероника снова поглядела на дверь, как будто в его демарше была ее вина. Впрочем, она не могла не согласиться с мадам, с ее молчаливым удовлетворением, что вечер заканчивался гораздо лучше без Жан-Пьера, чем начинался с ним. Ей не хотелось бы встречаться снова с этими людьми. Хорошо, что гости редко приходят в эту большую квартиру, которая за кругом света проваливается в темноту и подозрительные шорохи.
— Дорогая Вероника, расскажи, что там внутри! В твоей Шарлотте! — мадам Анжела потянула на себя блюдце. — Яблоки?
«Да, — думала Вероника, — без антоновки она и правда Шарлотта, тут уж ничего не попишешь. Но спасибо, что хоть не «матрьошка» и не «бабýшка»…
Бабье лето захватывает город тихой красотой. Оно замирает в попытке удержать на лету каждую секунду, поймать тот момент, когда лист отрывается от ветки. К Веронике подкрадывается ностальгия. Нет, она скучает не по Москве. Впрочем иногда, в первые утренние мгновения, когда сон еще прячется под прикрытыми веками, Вероника прислушивается к шуму за окном. Прислушивается точно так же, как когда-то — к позднему шелесту осенних деревьев или мокрым шинам на улице над железнодорожным полотном. Но метаморфоза звуков быстро сходится в фокусе лионского шестого округа. Наваждение развеивается.
Нет, Москва осталась там, там вместе с недовольным скрипом троллейбусов на перекрестке, вместе с путаным прошлым, с хаосом, который в девяностые вошел в жизнь всей страны. Из ее жизни он так и не вышел. Пришлось вырываться самой. И что же? Ностальгия щемящая, ни на что не похожая, самая настоящая ностальгия с тоскливым страданием сердца приходит к Веронике, когда она смотрит по телевизору старые французские фильмы — фильмы семидесятых, восьмидесятых.
«Вот ведь жизнь тогда была, — думает она. — Была та самая легкость, милая жеманность в повороте головы случайных женщин на каком-нибудь бульваре Сен-Жермен. Нет, я понимаю, что это всего лишь кино, но ведь сквозь съемки и моторы операторов видна обычная жизнь, как реальные бриоши в витрине булочной… Еще оставался переживший катаклизмы ХХ века галантный юмор уверенных в себе мужчин… И Париж. Нет, конечно, Лион тоже прекрасен, но Париж…»
«La bohème, la bohème», — поет Шарль Азнавур. Луиза заходит в комнату и морщится:
— Что ты слушаешь? Старье какое-то…
— Мне нравится, — тихо отвечает Вероника. «Вот нет, фиг всем, не выключу. Это мое дело», — думает она, продолжая сидеть за компьютером. Работы в последние недели прибавилось. Она рада. Это отвлекает ее от перепутанных, как паутина трех пауков, мыслей.
Луиза пожимает плечами и усмехается. Она пришла домой рано, и ей хочется поговорить с Вероникой.
— Ностальгия по старой доброй Франции? У тебя-то она откуда?
— Луиза, дорогая, я помню эти песни и французские фильмы, мы же с ними выросли. И слово Париж звучало лунным светом… таким недосягаемым, как он, и таким же прекрасным!
— Quelles belles paroles! Как ты красиво говоришь! Прямо пора и мне тоже начать страдать по той Франции…
Нет, поработать уже не получится. Вероника поворачивается, по привычке ворошит волосы на затылке и пытается понять, шутит мадам Луиза или нет. Вроде нет. Но тут же замечает в ее глазах веселые искорки. Они появляются всегда, когда матери с сыном вдруг хочется над ней подтрунить или подцепить на крючок каверзного вопросика.
Вероника сейчас не готова к спорам. Она безмерно устала от них за последнее время. Она не знает наверняка, как следует себя вести, боится высказывать свое мнение и чувствует себя после таких разговоров вымотанной. Луиза и Жан-Пьер наносят удары и побеждают на всех фронтах. Еще, как в последний раз, подключаются и их гости, которые дружно учат ее французской жизни.
Ночью Вероника ворочается, то пристраивая голову на жесткой подушке, то подбирая из невесомости затекшую руку. Она снова и снова прокручивает вечерние разговоры в голове и спорит, спорит, гораздо лучше подбирая слова и необходимые аргументы. Сон накатывает темной волной, а потом выкидывает ее обратно в явь, где сердце падает с уханьем куда-то вниз, а потом бьется неровной, дерганной дробью. Вероника старается в таких случаях глубоко дышать, поглощая ночной, немного затхлый воздух комнаты, и прислушивается к ровному похрапыванию Жан-Пьера. Утром она просыпается, когда его уже нет рядом. И тогда она открывает окно.
Луиза не одобряет дружбу с Маржори. Жан-Пьер пожимает плечами. Кажется, ему все равно, чем Вероника занята в его отсутствие. Появляются новые знакомые? Оно и к лучшему. После того вечера, когда он заявил о своем афронте буржуазному обществу в отдельно взятой квартире, Жан-Пьер как будто получил карт-бланш и на свою отдельную жизнь. С Вероникой он мил. Вероника прижимается к нему и думает о том, что он уже окончательно потерял мешковатость. Жан-Пьер обнимает ее и рассказывает о том, что медовый месяц они проведут в Марокко, и удивляет своими познаниями.
Веронике больше нравится нынешний Жан-Пьер, не зависимый от матери, только ее Жан-Пьер. У них, как ей кажется, появляются свои разговоры, свои секреты, свои смешные слова, свои споры, где она старается аккуратно, как на слаломе, избегать политических кочек и разных шероховатостей. Они все равно постоянно попадаются, но тут она может его просто обнять, заглянуть в его голубые глаза… Жан-Пьер показывает ей свои разные стороны: здесь твердую, решительную, а вот тут — нежно-мечтательную, а то еще вдруг возьмет и повернется такой гранью, от которой у нее кружится голова.
Луиза ничего не говорит, улыбается, но внимательно наблюдает за ними. Она уступает сыну этот мир. Иногда она задает Веронике вопросы, спрашивая о настроении Жан-Пьера или его планах. Вероника чувствует, что именно она теперь соединяет мать и сына. Ей хочется, чтобы в большой квартире всем было хорошо.
Жан-Пьер говорит, только тогда, когда считает нужным. Условности этикета стерты. Он не ищет одобрения, заключив с матерью мягкий, но холодный мир. Вероника крутит головой направо и налево, пытаясь разобраться в диспозиции сил. Что-то постоянно мешает. Ускользает. Она вспоминает слова Маржори. «Работаешь, крутишься, как белка в колесе, десятилетиями имеешь все те же права, что мужчины, а все равно редко кто действительно говорит с тобой на равных. Какой-то генетический мачизм. И чем мизерабельнее мужик, чем больше накопилось того, что он в своей жизни упустил или не сделал, тем сильнее он старается возвыситься за счет женщины…»
Нет, Жан-Пьер не такой. Или такой? Вероника не знает. Она и так открыла за последнее время совершенно иные сферы, о которых не подозревала, — сострадание кому-то далекому, за тысячи километров. Нет, она помнит, как собирали всем миром помощь для Армении, после жуткого землетрясения в восемьдесят восьмом году. Потом она регулярно отправляла вещи и книги в детские дома. Еще и тетушка со своей церковью… Но здесь все совсем по-другому! Тут вся жизнь проходит под знаком сострадания и его организации. «Только так можно изменить мир и сделать его лучше!» — твердят ей Луиза, Жан-Пьер и их знакомые в один голос.
Вероника идет с Луизой первый раз на манифестацию в поддержку независимости Тибета. Когда ей вручают красивый флаг с солнцем, она испытывает давно забытое чувство единства.
Теперь она с бóльшим уважением относится к чужой точке зрения. Не то чтобы разделяет ее, не то чтобы соглашается с тем, что теракты — единственная форма протеста, что во имя идеи все средства хороши, с чем спорила совсем недавно, но Вероника старается расширить свой кругозор, понять другую позицию. Она гордится своим терпением. Она отдает себе отчет в том, что никогда не задумывалась о том, как живут люди не только в Бангладеш, но и в трехстах километрах от Москвы. И ей сейчас стыдно.
То ли эти политические баталии виноваты, то ли она сама изменилась, но атмосфера в буржуазной квартире с приходом осени становится тухлой. Теплота рассеивается, ее теперь нужно собирать, как капли росы на рассвете. Каждый сидит в своем углу. Ну а что? Пространство позволяет.
Вероника крутит головой, пытаясь уловить значение брошенных фраз и косых взглядов. Она часто чувствует себя потерянной, прозрачной. Лучше бы уж они ругались или спорили… Потом ей вспоминаются брошенная когда-то в раковину тарелка с супом и мстительные слова матери вслед. Что-то острое впивается в сердце. Вероника тогда вскакивает и идет в будуар искать Луизу. Предлагает выпить по бокалу Côtes du Rhône. Взгляд мадам теплеет. Но такое происходит все реже. Расстояние между ее комнатой и будуаром удлиняется, преодолевать его становится сложнее.
Днями она слоняется по большой квартире, если не сидит за переводами. Ей теперь почему-то не хочется наводить порядок в заставленном салоне, искать повод сделать Луизе приятное, придумывать нечто особенное на кухне. Тем более на них, как выяснилось, не угодишь. «А что ты сюда положила? А почему вкус такой странный? Хмели как»? — и с подозрительностью ковыряются в тарелке. Правда, потом просят добавки, но настроение-то уже испорчено. Доказывать свое право как на мнение, так и на кулинарию становится лень.
Порой Вероника перехватывает какой-нибудь сэндвич в центре, куда отправляется гулять, вырвавшись из-под гнета пыльных, одичавших без семейного тепла комнат. Часто видится с Маржори, но на все вопросы подруги отвечает, что нет, ничего особенного не происходит, что просто немного грустно, что осень, что скучает по Москве… Та по-прежнему пребывает в каком-то невнятном настроении, рассеянно слушая Веронику и водя тряпкой по чистой до зеркальности барной стойке. Однажды она, встрепенувшись и став на время той прежней, задорной Марж, приглашает подругу поехать в воскресенье на обед к родителям. Говорит, что так много про нее рассказывала, что вся семья будет счастлива с ней познакомиться. Вероника ждет воскресенья как важной вехи в ставшей рутинной жизни.
Разговоры о свадьбе пропадают, к нотариусу они так и не едут. Вероника чувствует досаду, но молчит. Ей так и не удалось поймать за яркий жар-птичий хвост ту любовь, о которой она привыкла мечтать, но… Жизнь в буржуазном мире шестого округа следует зафиксировать, закольцевать. Жан-Пьер — далеко не худший вариант. Так она получает семью и становится полноценным членом французского общества. Вот ведь вспомнилось, вылезло… Именно так, словами из учебника обществоведения, она объясняет лионским близким свое стремление получить право на работу.
Но Луиза в ответ снова шутливо, а может, и на полном серьезе, машет руками, как крыльями. Жан-Пьер ничего не говорит, обнимает в ответ, а потом уезжает, приезжает, снова уезжает. Сейчас она уже стесняется спрашивать у них о планах на будущее и своей в них роли. «Надо подождать, — убеждает она себя, — ведь живу тут всего ничего, каких-то полгода… Надо же! Уже полгода»!