Вероника теперь еще внимательнее прислушивается к каждому слову. Она хочет проникнуть в самую суть отношений внутри квартиры и определить место этой квартиры, кружащей в лионской галактике. Ей нужно поймать то, что от нее пока почему-то ускользает, оставляя чувство неудовлетворенности и темные пятна. А для того, чтобы ухватить не хвост, но саму ящерицу целиком, надо стать здесь своей. В любом случае рутинность жизни отшелушивает ту наивную романтику под песни Джо Дассена, о которой она теперь редко вспоминает. Лион и его обитатели обрастают плотью и проблемами, заботами о детях и ошибками политиков, возмущением и манифестациями, проверкой счетов и планами на ближайшие праздники.

Вероника хорошо помнит первый укол французским зонтиком высокомерия. Это случилось в тот еще, гостевой, приезд. Она как-то гуляла в центре, заходя в маленькие «бутики» и улыбаясь милым дамам вокруг, когда у нее зазвонил мобильный. Она ответила и обрадованно, вполголоса, заговорила с Леной, продолжая раздвигать вешалки. Вероника закончила разговор довольно быстро и уже направилась в примерочную с выбранными брюками, как стоящая рядом женщина обратилась к ней громко на плохом английском: «Вы могли бы говорить и потише, мадам, у нас так не принято себя вести»!

Веронике стало стыдно. Она бросила брюки и, вспыхнув, ничего толком не ответив, кроме скороговоркой «извините, я не подумала, прошу прощения», выскочила на улицу. Вспоминая об этом позже, у нее каждый раз снова начинали гореть уши. Через какое-то время стыд уступил место приступу бессильной злости. Сейчас бы она нашла, что ответить! Вот на той улице, где дети требовали от водителей деньги, посмела бы эта грымза, одетая в Burberry, повоспитывать кого-нибудь?

Гости приходят редко, как будто Луиза не хочет приоткрывать буржуазную квартиру посторонним взглядам. И сама мадам оказывается не такой энергично любящей людей, какой была в самом начале их знакомства. Она удивляет Веронику, меняясь и в стиле, и в цвете, и в настроении: по погоде, по телефонным звонкам, по присутствию в доме сына… Луиза дома в спортивном костюме выглядит демократично-свойской. Собираясь выйти с Вероникой в город — демократично-элегантной. Отдавая по телефону распоряжения — демократично-подтянутой, а в центре по приему беженцев — просто демократичной, даже слишком демократичной в этой ее растянутой кофте, как будто мадам старалась уравнять позиции с его обитателями.

Сейчас, когда на ужин приходят в кои веки гости, Луиза напоминает дирижера во фраке перед концертом, хотя какой там фрак… На мадам удобные мокасины, свободные брюки и блуза в крупных цветах. Именно такой Вероника ее увидела когда-то в своей московской квартире.

* * *

Гости рассаживаются за аперитивным низким столиком. Поглядывают на Веронику, которая ощущает себя тоже одним из блюд. Они задают ей вопросы про Россию. Сдержанные, аккуратные в подборе слов. Разумеется, каждый спешит отметить ее прекрасный французский. Луиза выглядит довольной, оглядывает горделиво гостей, будто говорит: «Да уж, мы на меньшее не согласны! У нас все только самое лучшее! Даже иммигранты»! Это не мешает ей зорко следить за каждой репликой. Когда одна из приглашенных спрашивает Веронику, чем она планирует во Франции заниматься, Луиза молниеносно кидается на помощь: «Véronique настолько талантлива, что у нее много вариантов. Пока же она делает переводы с французского. Так что если у вас есть заказчики, то будем рады помочь. Недорого»! И подмигивает Веронике.

Понемногу атмосфера наполняется живостью, как бокалы искрящимися пузырьками шампанского. Луиза рассказывает, где ей удалось приобрести пару таких бутылок, причем по удивительно привлекательной цене. Гости обмениваются примерами своих удачных приобретений, кому сколько удалось сэкономить и при этом не ударить в грязь лицом. Вероника слушает звук их голосов. Приятно быть среди настоящих французов, но ей сказать пока нечего. В словаре освоения ею лионской жизни еще не написано слово «экономия».

Потом гости спрашивают у Луизы, которая только что живописала организованную ее фондом фотовыставку, где и когда состоится следующее мероприятие. Безусловно, они все готовы принять в нем активное участие. Гости говорят о важности благотворительности и прислушиваются к своим голосам. Им нравится, как они звучат. Веронике тоже. Ей кажется, что откуда-то издалека к ним, в ожившую квартиру в шестом округе, возвращается эхом отзвук благих дел, свет благодарных лиц.

Вечер набирает скорость и несется на полных парах уже без излишней скованности, свойственной первым минутам кругу малознакомых людей. Веронику внезапно отвлекает телефонный звонок. Она просит прощения у друзей Луизы и с облегчением выходит в коридор. Она чувствует себя перегруженной, как старая баржа, их комплиментами самим себе и яростной желчью в адрес «почти фашистского» правительства. «Нет, но каково! Он еще в бытность министра внутренних дел назвал бедных жителей неблагополучного пригорода „быдлом“! Это после того случая с несчастными мальчиками, жертвами полицейского произвола! И сейчас он президент! Позор! Как французы могли его избрать?» — не стесняясь Вероники, один из гостей обрушивает проклятия в адрес Николя Саркози.

После той поездки в приют Веронике долго было не по себе. Франция, раньше такая галантная, чистенькая и солнечная, в бликах Rosé и витражей, распадалась на части. Собрать их воедино, вернуть себе прошлый взгляд, с которым она смотрела вокруг, оказывается трудно, почти невозможно. Наверное, так же сложно вернуть и утраченное доверие.

Луиза допытывалась потом в машине, на обратном пути, что еще ей наговорила эта чеченка, которая — сразу же видно — дикая, sauvage, и абсолютно лишена толерантности. Вероника объяснила причину конфликта и отметила, что Лиза не чеченка, только жила в Чечне, но это неважно. Она попыталась убедить мадам, что Лиза не дикая, что она даже получила образование. Потом, не уверенная в том, стоит ли так глубоко открывать ниши чужой жизни, все же добавила со всем сочувствием, что женщина потеряла детей. И именно в этом суть конфликта — ведь поэтому она так болезненно отреагировала на крики мальчика… Да, и что Лиза будет обязательно искать работу!

Мадам не слушала. Ни один мускул на ее лице, сохранявшем и через полчаса после ухода из центра брезгливое выражение, не дрогнул. Для нее работа была закончена.

— Я рада, что все благополучно разрешилось, что несчастная мать малыша не стала подавать жалобу. Мы ее убедили, слава богу. А потом их расселили… То есть отселили эту скандалистку с непонятным прошлым… Спасибо тебе большое, что съездила со мной, — сказала она, хмуро глядя перед собой и на светофоры.

Вероника так и не решилась спросить, почему Луиза никак не показала, что знает русский язык. А потом уже решила и вовсе не возвращаться к истории с «дикой чеченкой». Да ладно, мало ли почему…

Лиза позвонила дважды. Первый раз она благодарила сквозь слезы. Говорила, что только после ухода Вероники нашла оставленные деньги, что она не привыкла, что не может брать просто так, что обязательно отдаст, когда начнет работать. Вероника ее успокоила и пожелала удачи.

Второй звонок как раз сейчас увлекает Веронику в коридор, даря небольшую передышку в общении с гостями. Лиза новым, свежим голосом громко сообщает, что ушла из приюта, ушла насовсем.

— Пусть почти в никуда, просто одна женщина из диаспоры предложила комнату — тут много чеченцев-то. Поживу у нее, а там посмотрим, — рассказывает она и снова благодарит.

Сколько ей придется платить за комнату, Лиза не уточняет. Вероника не спрашивает.

Закончив разговор, Вероника стоит в темноте коридора, прислушиваясь к голосам. Вот Анжела что-то нежно прощебетнула. А вот это голос дамы в голубом, которая раньше, в начале вечера, спросила у Вероники о ситуации с демократией в России. «Как там у вас с демократией? — дама дотронулась пальчиком до руки Вероники. — Это же так важно — уметь ее защищать! Какое у нее сегодня состояние»?

Вероника хотела успокоить даму, ответив: «Все путем, мадам, состояние стабильно плохое. Впрочем нынче утром она с аппетитом позавтракала очередным журналистом». Но вовремя сдержалась — лучше не шутить, мало ли что…

Она возвращается за стол и теперь пытается ухватить нить разговора. Видит, что Анжела тоже плывет, глядя на всех своими выцветшими, как ее платье, глазами. В отличие от пожилой женщины, которая любит всех и вся, Веронике очень нужно все понять и примерить на себя. Никто к ней не обращается. Она чувствует себя невидимкой, случайно подглядывающей тайный обряд, скажем, ордена иллюминатов. Но это не так. То Луиза, то очередной оратор нет-нет да скосит глаз на нее, на зрителя. Зритель здесь один — Вероника. Перед ней разыгрывается этот спектакль. Реплики тоже подобраны правильно, в лад.

«Так, хватит тут ломать комедию», — в Веронике просыпается московская Ника, которая хочет ясности.

— А откуда вы получаете деньги на проекты? Какая при этом выгода таким ассоциациям, как ваша? А у сотрудников стабильная зарплата? — Вероника решает смешать им карты, сделать ход конем, мысленно зажмурившись и стиснув руки под столом. Ладони становятся жаркими и потными.

Тишина накрывает столовую плотным прозрачным покрывалом. Все прекращают есть и передавать друг другу миску с салатом. Миска зависает. Вероника почему-то смотрит и смотрит именно на миску. И думает: сколько еще она провисит вот так над столом? Вероника следит неотрывно за дорожкой масла, которое стекает медленной каплей по стенке салатника, еще немного — и капнет на стол. Не капнуло. Застыло на лету.

Отвечать никто не собирается. Немного помолчав, сделав вид, что не было никакого вопроса, Луиза продолжает с прерванного места, как ни в чем ни бывало. Миска, покачиваясь, продолжает следовать своим путем. Ее подхватывает Анжела, которая, судя по всему, интересуется исключительно едой. Старая женщина вытирает тарелку хлебом и отправляет его в рот, промокая полотняной салфеткой подтеки на подбородке. Положив себе салатные листья, она ставит миску рядом с собой. Вероника продолжает следить за миской и Анжелой, как будто, отведи она взгляд, под пожилой дамой развалится стул. Она жалеет, что задала вопросы.

— Чем большему числу людей мы помогаем, тем глобальнее наш вес в обществе. И тем больше мы получаем поддержку и от государства, и от частных лиц. Да, в основном, это частные пожертвования! И главное — мы создаем ту модель социума, пусть небольшую, но такую, где люди видят выгоду в поддержке и помощи. Благотворительность — это достойно и в нашем обществе выгодно: людям сокращают налоги.

— Тебе сложно это понять, наверное, — продолжает назидательным тоном муж голубой дамы, которая раньше шепнула что-то ему на ухо, неодобрительно поглядывая на Веронику. — Ничего, что мы на «ты»? Заслужить доверие непросто. Ну а потом, со временем, я уверен, их доверие нам становится безграничным. Члены нашей ассоциации даже голосуют на выборах единым фронтом! И те, кому мы помогаем, не уходят в никуда, многие остаются с нами — и мы их ведем, можно сказать, к принятию правильных решений. Мы устраиваем дискуссии, объясняем, за кого стоит отдать свой голос, кого следует поддержать…

— Как это верно, как вы все правильно изложили, chér Christophe! — суетливо и как-то подобострастно перебивает его Луиза, бросив на Веронику взгляд, готовый прожечь дырку в ее тонком фиолетовом свитере с серебряной звездой на плече. — Наша Véronique приехала оттуда, ну оттуда, где еще нет такого понятия как благотворительность, где люди только что вышли из… из советского ментального заточения, comme de la prison! Вы же помните, они десятилетиями никуда не выезжали, ни в какую заграницу, у них не было возможности общаться с нами, с людьми западной культуры. Так вот, когда им разрешили выехать, после коллапса L’Union Soviétique, Советского Союза, тогда они только и смогли увидеть, как мы живем. Но ведь времени-то прошло совсем ничего! Да и нужно не просто видеть! Нужно в этом жить, впитать демократические, европейские ценности с молоком матери! Иначе дальше магазинов ничего не поймешь! Музеи, еда, уважение к личности в конце концов — им кажется, что все это прекрасно просто так! А сколько мы и наши предки боролись за то, чтобы оно так было!

«Да что ты! — Вероника-Ника не верит своим ушам. — А на хрена ты меня, такую дикую, пригласила сюда и хочешь сделать своей невесткой? Взяла бы ту, которая уже впитала все, что надо. Или дала бы Жан-Пьеру самому решать… Ведь ты даже отпустить его, почти сорокалетнего, от себя не можешь, с ценностями… Спокойно, подумаю об этом потом».

Она поглядывает на Жан-Пьера, молчаливого и напряженного. Видит набухающее несогласие. Это ее пугает. Вероника старается не обращать внимания на его наливающийся раздражением нос. Она хочет поймать взгляд жениха, перехватить до того, как выплеснется красным, как Côte du Rhône, несдержанная ярость и испортит подготовленный матерью вечер. Но Жан-Пьер не смотрит на нее и остается пока в стороне от застольного разговора.

Мсье Кристоф, нетерпеливо дожидающийся окончания Луизиной тирады, поводит плечом.

— Так дайте мне ей объяснить кое-что, мадам Луиза, дорогая моя! Вы же так хвалили ее, м-м-м, Véronique, так? n’est-ce pas? понимание, ее бескорыстное участие в нашей работе… А получается, вы уж извините меня, что в сердце нашей гостьи нет самого главного — доброты. Может быть, люди оттуда, из Восточной Европы, и правда те самые, из пропаганды, ну похожи на всех тех, о ком кричат ультраправые? Ну там польский водопроводчик, которому с расширением Евросоюза открыли путь, чтобы приехать и без всяких там стеснений отобрать работу у наших, наших с вами тружеников? Снизить цену за свои услуги и, даже, не побоюсь предположить, вообще работать по-черному? А деньги отсылать туда, в эту свою, как ее, Польшу?

— Да что вы, милый вы мой! Причем тут польские водопроводчики и всякие другие ультраправые бредни? Мы им будем противостоять! Сил хватит! Фашизм не пройдет! А Веронике просто надо объяснить, в чем наша сила! У нее ведь такая глубина образования! Она и Бодлера цитирует в оригинале!

Вероника, придав своему лицу смиренное выражение, сидит, как на приеме у психиатра, водя глазами то вправо, то влево. Остается только стукнуть молоточком по коленке… Наваливается обидная униженность, перемешиваясь где-то внизу, в желудке, с салатом. Она еле сдерживается, чтобы не ответить что-нибудь резкое этому мсье Кристофу, подчеркнуто вежливому, умеющему говорить гадости уважительным тоном с оттенком пренебрежения. А Луиза? Как она Бодлера-то ввернула! Вроде бы комплимент, а чувство, будто грязью походя…

— Милая Véronique, я продолжу, если позволите! — Кристоф отмахивается от Луизы, как от мухи. — Так вот, я бы хотел объяснить, как все устроено у нас в жизни и в нашей замечательной ассоциации.

— А что это за ассоциация? — вступает вдруг тонким голосом Анжела, которая до этого момента занималась исключительно едой и согласно кивала каждому, кто начинал говорить. — Ах да! Ну конечно… Луиза, дорогая, а вы помните, как вы обещали, ну, как мы должны были на моего племянника выписать зарплатную…

Луиза краснеет и перебивает женщину:

— Мадам Анжела, конечно! Он же у нас работает! У мадам Анжелы такой талантливый племянник! Он и аппаратуру доставал для концерта, и так хорошо в компьютерах… ммм разбирается… Дорогая, не хотите ли тут… немного отдохнуть перед подачей горячего?

Она подскакивает к пожилой женщине, которая, ничего не понимая, удивленно выставляет вперед вилку. Луиза, успев совершить резвый разворот, терпеливо, но настойчиво, как у ребенка, забирает у нее острые предметы и помогает ей встать. Анжела огорченно оглядывается на тарелку, в которой одинокая оливка плавает в лужице масла.

Луиза нежно подталкивает мадам, уводя от стола и опасных разговоров.

— Мы вот тут с вами немного, кое-что, вот, да, фотографии посмотрим!

Все гости ждут, пока Луиза усаживает Анжелу в глубокое кресло у окна, откуда ей самой точно не выбраться.

— Мы сейчас тут кое-что обсудим, неважное, для вас неинтересное, соберем тарелочки и, когда будет главное блюдо, я вас позову. Наш ужин еще не закончился! Еды еще много! А вы, дорогая моя, альбомчики пока посмотрите… А! Это кто тут у нас? Кто это тут такой красивый? Это мы с вами! Помните? На встрече с ребятами из Green Peace!

— Ой, и правда! Какая я тут… подтянутая! А вы, вы, вы просто красавица! А мальчики те, бескорыстные, открытые, думающие о нашей планете, которая задыхается, умирает, — верещит Анжела и погружается в фотографии.

Луиза возвращается за стол. Все тихо переговариваются. Жан-Пьер что-то объясняет даме в голубом, которая, как и раньше, выглядит недовольной. Ее и без того тонкие губы стягиваются в ниточку красного цвета. На ее бледном лице отражается лишь желание побыстрее уйти.

— Так вот, — снова повторяет мсье Кристоф, выдержав паузу и дождавшись, пока Луиза сядет на свое место. — Véronique, вы должны понять, что нельзя пускать процессы на самотек. Мало ли куда они нас уведут! Мы в ответе за тех, кого приручили!

Он улыбается, как гиена, которая хватает добычу, прикусывает ее, но решает с ней еще немного поиграть. «Осклабился, — Вероника вспоминает слово, выплывшее из стародавнего образовательного процесса. — Вот это оно, а я тогда все не понимала, что за „осклабился“ такое»!

— Помните, Véronique? Это откуда? — и отвечает сам, не дожидаясь. — «Маленький принц»! А вы знаете, что вы живете в городе Сент-Экзюпери? И это заставляет нас соответствовать… Так вот, вчерашние беженцы прекрасно понимают, что не будь нас, не будь нашей опеки, выросшей из лучших традиций справедливой Франции, Франции для всех, Франции, которая всеми силами пытается изжить колониальное прошлое, им не преуспеть. Да что там? Они просто умрут с голода! Или их депортируют. А знаете, что их ждет там, на родине? Пытки, тюрьмы… Так вот, получая возможности из наших рук, многие от нас не уходят. Остаются, участвуют, приводят… мммм… близких. Мы и им помогаем, ну там разные варианты по воссоединению семьи… Они же так страдают без своих… Ну и потом они, конечно же, вместе с нами поддерживают правильные политические силы… Защищают демократию.

— Так это уже получается не гуманитарный фонд, — Вероника наконец осмеливается вставить слово, — получается политика…

— Политика всюду! И надо быть слепым и глупым гусем, откармливаемым для рождественского стола, чтобы этого не видеть! — вступает в разговор Жан-Пьер. Он зло смеется, как будто услышал наконец подтверждение своим мыслям. Он с удовлетворением подмигивает матери. — Посмотри на страдания простых людей, посмотри на бедных палестинцев, жертв израильской агрессии, на мигрантов, которые бегут от войн! Да, они взрывают и убивают, но что у них еще остается? Это от полной безнадежности! Это ответ на безобразную исламофобию после одиннадцатого сентября! Во имя свободы! Только кровью можно всколыхнуть это болото равнодушия! И Европа, которая выбрасывает продуктов столько, что можно накормить пол-Африки, сгноит ведь их, но не поделится. Зажравшееся индивидуалистическое общество! Есть же возможности…

— Жан-Пьер, дорогой, успокойся! — Луизе явно неудобно. Она гладит его руку, пытаясь притушить его возбуждение и, возможно, предотвратить что-то излишне откровенное, не нужное нынешним вечером. Он отдергивает руку и машет ею в воздухе перед носом матери, как после ожога.

— Не трогай меня! Ты сама на всем только деньги делаешь! Ты даже за рестораны расплачиваешься… То же мне, бизнес-расходы! Тебе плевать на судьбы простых людей! В тебе, как во всех белых французах, еще сильны колониальные привычки! Ваше общество распадается на глазах без идеи, без религии!

— Жан-Пьер! Как ты можешь? — глаза Луизы наполняются слезами. — Я знаю, что ты так много делаешь для наших братьев, для тех, кто нуждается, но зачем ты на меня нападаешь? Это несправедливо! И за наши рестораны я плачу сама! Нашими деньгами! И нашего, моего, отца! А он, он был героем Сопротивления! Да и мои коллеги, гости… Все меня знают! Они вряд ли с тобой согласятся…

Гости напряженно делают вид, что заняты салатом, которого уже и не осталось, так, последние прилипшие к дну миски листики. Мсье Кристоф сосредоточенно пытается хлебом подсобрать остатки масла. Никто не любит разборок за столом. Но их прячущиеся в миску косые взгляды дают Веронике понять, что к Жан-Пьеру отношение у них так себе.

Вероника решает прийти на помощь Луизе. Разговор ей кажется весьма занимательным, несмотря на разные колкости в ее адрес. Она видит, как срезается острым ножичком слов кожура приличий, как алкоголь взбалтывает обиды и выплескивает правду, такую разную, такую нелицеприятную, но которая тоже — часть Франции..

— Извините, а про польского водопроводчика вы это серьезно? Ведь сложно представить, что расширение таит в себе…

— Конечно! — дама в голубом оживляется. Ей уже тоже хочется высказаться, если уйти в ближайшее время не получится. Вопрос, видимо, затронул ее за живое. Она делает мужу жест, чтобы он помолчал. — Они готовы работать за полцены! Сможет ли Франция защитить свой рынок труда — вот вопрос. А румыны? Не успела страна войти в Евросоюз, как толпами начали приезжать!

— Это цыгане. Их, насколько мне известно, сами румыны ненавидят, вот они и бегут, — вставляет Луиза и краснеет.

— Дичь какая! В XXI веке — и этнические проблемы! — Кристоф возмущенно качает головой и с опаской смотрит на жену. — Véronique, а в России цыгане есть? У вас ведь там постоянно разные столкновения на религиозной почве!

Вероника теряется и размышляет, что ответить. «Неужели про Чечню сейчас заговорят?» — думает она и решает не отпускать их далеко от интересной для нее темы. Ей важно понять законы и подводные камни своей нынешней среды обитания, а уж с Россией и ее проблемами она как-нибудь разберется. Еще скажет что-нибудь не то, потом объясняйся с Луизой…

— Цыгане — христиане… Они, знаете, всегда исповедуют ту религию, которая доминирует в стране проживания… Так что тут религиозные столкновения не совсем…

— Правда? Не знала, думала, что они мусульмане, — удивленно тянет дама, нисколько не стесняясь. — Но это им не мешает воровать… Вон у моего знакомого залезли средь бела дня в дом, тут, в Лионе, на Montchat, через второй этаж, выломали окно и унесли разные ценности… Много, правда, не было — разные старые кольца, его матери, брали только золото… Представляете, бриллиант в платине не взяли! Приняли за серебро и стекляшку, наверное! Дикари! А так все белье вывернули наружу, матрасы стащили с кроватей, все вещи из шкафов повыкидывали… Деньги, наверное, искали. О банковских счетах они, небось, и не слышали! Кто сегодня держит наличные в доме? Да еще и под матрасом? Знакомый рассказывал, что полицейские даже не хотели жалобу принимать. Бесполезно, говорят. Таких случаев полно… Ничего из краденого все равно не всплывает — они раз и сразу через границу… С концами… Вот оно, расширение… Ни проверок, ни контроля… Вместо границы — проходной двор! Туда — ворованное, обратно наркотики, девки-проститутки…

— Ну что вы! Как будто другие не воруют! Вы говорите прямо, как националисты Ле Пен! — вставляет тихо Луиза, укоризненно глядя на даму в голубом.

— Нет, нет, я не… Мы как раз все против националистов… Мы с мужем всегда голосуем за социалистов! Но как отдать все свое, все наше на откуп разным восточноевропейцам? А этим, из Магриба? Тут вообще другой мир… Все смешать? Потерять французскую идентичность!

— Дорогая, ну что ты такое говоришь! Ты прямо уж, уж прямо… Не стоит тут… У нас в стране огромная нехватка рабочих рук! Нужно больше принимать мигрантов! Население стареет! Да и расширение с Румынией было нашей промышленности просто необходимо — они, «Рено», например, может, и другие тоже, поспешили сразу открыть там заводы! Это же инвестиции!

— Вот он, глобализм! И ты этому радуешься? Куда инвестиции? У тебя в рассуждениях сплошные несостыковки! Конечно, ты ж не живешь на зарплату! А наши рабочие? Им-то что делать? Если все наши заводы закрываются? Румынам, конечно, можно платить в три раза меньше! А эти, мигранты из Северной Африки? Приехали сюда и пошли тебе прямо на производство! У нас треть населения не работает и сидит на пособиях! А деньги шлют в свои страны! Знаете, я тут прочитала, что такое арабский бизнес! Не знаете? Я вам сейчас расскажу! Это когда вы тут, в Лионе, идете в телефонный бутик или кебаб, отдаете наличку хозяину, а там, где-нибудь в Алжире, их родственникам выплачивают…

— Что вы говорите? Так ведь можно отправлять деньги и на терроризм! А наркотики? Ведь подсаживают детей… Но подобные речи весьма похожи на… правый популизм! Вы точно, небось, голосовали за Сарко!

— А Саркози — националист? То-то он мне никогда не нравился! Он слишком маленького роста! — подает голос Анжела, пытаясь вылезти из глубокого кресла. Она давно отложила альбомы. Склонив голову, как попугай на веточке, пожилая мадам таращит глаза и старается уследить за разговором.

— Какая разница, какой у него рост? Он еврей! Этим все сказано! — восклицает Кристоф и тут же испуганно прикрывает себе рот ладонью.

— Горячее! Горячее! Вы знаете, а потом у нас еще будет десерт! Это настоящий сюрприз! Я вам обещаю! — верещит Луиза, вскакивая.

Разговор уже второй раз явно выходит за рамки, которые она заготовила и ему, и всему вечеру. Луиза пытается унять спорящих гостей. У дамы в голубом прорывает плотину сдержанности и скуки. Она кидается на мужа, припоминая ему даже то, что он расстратил на «разные глупости» состояние ее отца. Муж, мсье Кристоф, стараясь изо всех сил выглядеть разумным, увещевает жену и крутится, как эскарго под щипчиками неумелого едока. Он пытается загладить свою резкость, доказывая, что зло международного сионизма и делает людей антисемитами, но он-то сам совсем не антисемит, как можно было так подумать… Он регулярно принимает участие в мероприятиях памяти жертв Холокоста… Но тут уже Луиза всеми силами выталкивает его с дороги опасного разговора, шипит о братстве и повторяет, что «так нельзя».

Вероника не хочет больше ничего говорить. Она смотрит во все глаза, переводя взгляд с мсье Кристофа на Луизу, потом — на его жену, и слушает, слушает. Ей одновременно жутко от прикосновения к неприкрыто откровенному, в винных парах, разговору, и в то же время мелкое бесовское веселье щекочет ее внутри. Она потом мало что сможет повторить — все говорят разом, перекрикивая друг друга. Ясно одно: неминуемый и неуправляемый взрыв во французских гостиных выходит из-под контроля, когда речь касается политики.

«Тут оно и полезло, — Вероника отмечает со злорадством, — из всех толерантных щелей… Как горгульи и нечисть из святости собора… Либеральные вы мои!»

Луиза напоминает капокомико, у которого подготовленный сценарий рыночного представления прямо на глазах явно идет не туда. А главные маски Дель арте начали выяснять отношения…

Единственный человек, который давно молчит, — Жан-Пьер. Вероника перехватывает его взгляд, брошенный на мать. Понимает, что все плохо. Его темно-русые волосы прилипают к вискам, голубые глаза становятся стального цвета, а сам он напоминает сжатую пружину нестандартного размера. Его ненависть кажется такой огромной, что еще немного — и она вырвется наружу грязным потоком. Вероника боится, что сейчас он станет таким, которого будет сложно любить. Улыбка ползет куда-то вбок. А Луиза делает вид, что все в порядке, и старательно избегает смотреть на сына.

— Давайте я вам помогу! — Вероника выскакивает из-за стола и начинает вытаскивать мадам Анжелу из кресла. Все оглядываются на нее, и пауза повисает каплей, как раньше масло на стенке салатника.

— Как мы хорошо дискутируем! Сколько людей — столько мнений! — наигранно-восторженно произносит Луиза, поглядывая умоляюще на мсье Кристофа. — И все мы так любим нашу patrie, нашу родину, нашу Францию!

— Ты еще «Марсельезу» спой, — тихо цедит сквозь зубы Жан-Пьер и вскакивает на ноги. — Это все, это все, все, что вы сейчас говорите, — задыхается он, — лицемерие! А мировой сионизм? А олигархия? Что вы себе рот закрываете? Ха! Прикрывают, оглядываются, боятся! Почему бы вам, нет, почему бы всем не бить в колокола? Вот оно — то единственное, что правда из всего, что тут было сказано! А вы делаете вид, что… Вы… Это ваше буржуазное высокомерие! Поэтому и Францию ненавидят! Я вырос… Мне стыдно за то, что меня всегда окружало! Снобизм и ложь… Вы… Вы все…

И Жан-Пьер, рубя ладонями воздух с двух сторон, бросается вон из гостиной.

От Вероники не укрывается, что Луиза облегченно выдыхает и поправляет отъехавший вбок бант на блузке. Потом обводит взглядом притихших гостей.

— А мальчик прав! Toutefois, ну все же он ведь прав, — выпевает, как гамму, мадам Анжела, трогая Луизу за плечо. — Он у вас такой умненький! И с великодушной, широкой душой! Как же много горя вокруг! И каждый сам за себя… Вот я помню войну… Как мы страдали с мамой, как нечего было есть, и ведь нам никто, никто не помогал!

Луиза встает и, приобняв пожилую женщину, усаживает ее на место.

— Дорогая моя, война — это ужасно! И сейчас столько конфликтов в мире! Вот наша ассоциация и старается помочь бедным людям, которые бегут от войны! И которые, приехав, делают нашу страну лучше и разнообразнее! Вы ведь нам тоже помогали, ваш чек пошел на благое дело… А вот мы сейчас с Вероникой горячее подадим! Кристоф, милый мой, налейте дамам вина! Давайте уже поговорим о чем-нибудь более приятном!

Вероника собирает тарелки и поглядывает сквозь арку в коридор, ожидая, что Жан-Пьер успокоится и вернется. В голове дергаются назойливо строки: «Что-то в их лицах есть, что противно уму»[7]. Откуда это? Она не помнит. Ей хочется записать хотя бы часть из того, что она услышала, чтобы обо всем подумать в тишине и одиночестве, а потом обязательно обсудить с Маржори.