Ограниченная стенами квартиры, жизнь стекает обыденностью. Дни сбегают, похожие один на другой, или смываются с легким шумом в канализацию. Секундные пузырьки радости или сожаления ничего не меняют.
Вероника старается быть полезной. Поначалу Луиза, удивившись быстрой хваткости гостьи с компьютером и разными эксельными таблицами, восторженно благодарила за каждую мелочь. Потом привыкла. У Вероники появляются постоянные обязанности и поручения. Она не задает лишних вопросов. Ей удается оставить время и для заданий, прилетающих из Москвы, уже далекой и слегка нереальной. Она старается все делать в срок. Боится упустить и опоздать. Она знает прекрасно, что расстояние убивает любые отношения — будь то работа или любовные истории. Еще странно, что до сих пор она может быть полезной.
Жан-Пьер приезжает и уезжает. Вероника его ждет и бросается в прихожую при шорохе на лестнице или каркающем звуке открывающейся в вечерней тишине массивной двери. Иногда ошибается. И тогда тихо возвращается к себе, чтобы не видеть вопросительно-насмешливых взглядов Луизы. Жизнь скользит, и Вероника вместе с ней.
Луиза… Голос под цвет штор — полупрозрачных, слегка колышущихся от непонятно откуда взявшегося сквозняка…
— Véronique, Véro, — я ведь могу тебя называть Веро? D’accord? Хорошо? Так проще! — шелестит мадам, трогая уложенные волосы легким, мягким жестом удовольствия. — Ты правда очень хочешь пойти на эту встречу? Не уверена, что тебе будет интересно. Да-да, я вернусь не поздно.
Нет, Вероника не хочет идти на встречу. Она с улыбкой убеждает в этом и Луизу, и себя. И остается вечером дома. Но вместо того чтобы закончить перевод, Вероника сидит в полутьме и позволяет грусти окутать себя вечерней синевой. Через какое-то время делает над собой усилие, включает компьютер или идет на кухню. Проходя мимо будуара, она видит приоткрытый ящик письменного стола, массивного и старомодного. Веронике хочется заглянуть и посмотреть, что мадам там бережет. Каждый раз, когда Вероника к ней заходит, Луиза прикрывает бумаги рукой или быстро их прячет. «Да мало ли что, — одергивает себя Вероника, — не стоит совать свой нос, куда не надо. Я бы тоже не хотела показывать свои юношеские дневники или старые письма посторонним…»
Вероника помогает Луизе все больше, вовлеченнее. Об истории с супом никто не вспоминает. Колонки цифр вносятся в комьютерные отчеты теперь только рукой Вероники. Они перестают быть безликими, наполняются весом. Разговоры по телефону, когда Луиза даже повышает голос, не допуская возражений, тоже понемногу обретают смысл. Накануне Вероника даже высунула голову из своей комнаты, когда Луиза указывала кому-то из сотрудников на ошибки при размещении людей в каком-то центре. Судя по всему, троим места не нашлось и надо было где-то их приютить.
Поначалу Вероника хотела с готовностью бежать, предлагать и помогать. Потом она решила притормозить и рассмотреть диспозицию получше. Луиза бросила трубку и сказала Веронике:
— Нет, ну подумай! Жаклин, секретарша, мне намекнула, что, дескать, вот у вас места много, может, приютите их на несколько дней… Где тут много места? Да и вообще… Я не собираюсь делать из своей квартиры приют ни на пару дней, ни на пару часов»!
Вероника согласилась. Одно дело — организовывать, и совсем другое — размещать у себя. Да и кого? Незнакомых людей! Хорошо, что промолчала. Лучше делать только то, о чем тебя просят.
Как-то раз она вспоминает о той девушке, с которой познакомилась на концерте, и спрашивает про нее Луизу.
— Я не помню, — удивленно растягивает слова мадам. — Больше ни разу ее не видела. Замуж собиралась, говоришь? Ну значит, вышла! Через нашу ассоциацию столько людей проходит, разве всех упомнишь? И ты не напрягайся. Pas grave, неважно. Людей надо любить, помогать им, но постарайся не принимать их жалобы близко к сердцу. Как ее звали? Нет, не помню. Оно и к лучшему…
В этот раз мадам тоже кладет, вернее кидает в раздражении трубку после громких споров с кем-то на другом конце. Вероника делает вид, что ничего не происходит, и, тихо ступая по предательски скрипнувшим паркетинам, садится обратно к компьютеру. Старается сосредоточиться на переводе. Через несколько минут Луиза появляется в дверях:
— Ты не сильно занята, ma chérie? Одевайся! Поедем со мной, мне нужна твоя помощь. По дороге объясню. Только то, что ты увидишь и что услышишь, останется между нами, d’accord?
Лион отступает, обнажая новостройные зубастые перспективы среди котлованов и огороженных полей. В этих пригородах Вероника еще не бывала. Женщины едут молча. Только перед тем, как уже свернуть к коробкам малоэтажных вытянутых зданий, похожих на подмосковные военные городки, Луиза бросает взгляд на притихшую Веронику и объясняет:
— Там, в центре по приему беженцев, который курирует наш фонд, произошла драка. Скандал и драка. Позор! Можешь себе представить? Женщина там одна, она… Она откуда-то из России, то есть из этой, как ее, Tchéchénie. Оттуда, из Чечни, многие приезжают, жертвы войны и несправедливости.
На этих словах ее осанка становится более строгой, подбородок приподнимается, как у политиков, говорящих правильные речи на митингах. Вероника хочет спросить, из-за чего произошла баталия, но мадам смотрит на дорогу с таким видом, что лучше промолчать и подождать. Может, она расскажет что-нибудь еще, а если нет — сама разберется. Вероника понимает, что, судя по всему, ее зовут переводить. «Ага, точно, — вспоминает она с усмешкой разговор с Юлией-Жюли, — конечно, я же перевожу с французского. Недорого. А тут и вообще даром…»
Луиза, оказывается, все это время говорила. Вероника прислушивается.
— Им всем — ты не принимай на свой счет — не хватает понимания азов демократии, уважения к личности, соблюдения элементарных требований общежития и норм гигиены. Мало душевности, эмпатии, совсем нет толерантности… Эта женщина, ну которая из Чечни, напала на одну африканку. Напала без всякого повода, и соседки испугались, что прибьет. Вот сейчас мы с тобой должны ей объяснить, что так вести себя нельзя. Чтобы беженцы становились частью нашего общества — это как раз наша забота. Ты уж там ее выслушай, но главное — скажи ей, твердо скажи, чтобы постаралась жить так, как принято… У нас не любят агрессии. Это недопустимо! Иначе придется ее выгнать… Пусть тогда ею другие службы занимаются…
Луиза останавливается у подъезда, где ребятишки висят гроздьями на перекладинах у входа. Она выходит, захлопывает дверцу и нетерпеливо ждет Веронику. Мальчик лет восьми отходит от приятелей и спрашивает на плохом французском: «Мадам, за машиной последить? А то тут, знаете, неспокойно… Мадам!»
Луиза, закутываясь в старую серую кофту, которую она обычно накидывает вечерами, движется вперед, вежливо, но немного брезгливо отодвигая детей, даже не поворачивает головы. «Какое самообладание»! — уважительно думает Вероника. Она благодарит мальчика, говорит, что не стоит беспокоиться, и идет вслед за мадам. Дети кричат ей что-то вслед, передразнивая ее акцент.
Внутри их встречает группа женщин в ярких африканских одеждах. У многих свисают торбы с грудными детьми. Они говорят все вместе, наперебой, машут руками и показывают куда-то вглубь, где начинается коридор с большим количеством дверей. Вероника еле сдерживается, чтобы не зажать нос от резкого запаха. В нем смешивается много всего, от чего она готова развернуться, прорваться сквозь толпу галдящих женщин и вырваться на улицу, на воздух. Ей вспоминается злополучный бразильский концерт, и она сглатывает поднимающийся снизу противный сгусток то ли утреннего круассана, то ли материализованного зловония. Нельзя допустить повторения того старого позора. Она старается дышать ртом и прячет руки в карманы куртки.
Луиза плывет кораблем в фарватере сквозь группы расступающихся женщин, притягивая, как козу на веревке, отстающую Веронику.
Комнаты оказываются даже не комнатами, а маленькими загончиками с узкой кроватью или двумя, парой табуретов, откидывающимся столиком, как в купе поезда, двумя полочками. На кровати в одном из углов сидит женщина. Луиза входит. Вероника за ней. Мадам голосом, не терпящим отказа, просит возмущенных сопровождающих выйти, направляя слегка их движение и не давая самым активным просочиться внутрь. Что с открытой дверью, что с закрытой шум остается прежним. Что-то падает. Плач детей и крики становятся громче, потом немного отдаляются. Вероника облегченно выдыхает.
— Мадам, — обращается к женщине Луиза, — я из ассоциации «Рука в руке». Мне сообщили, что у вас тут конфликт. Не могли бы вы рассказать вот этой даме, — она указывает на застывшую у двери Веронику, — что произошло. Она говорит по-русски. И мы тогда посмотрим, что сможем для вас сделать. Но для начала вы должны освоить наши правила и понять, как следует себя вести…
Женщина выходит из своего отрешенного состояния и вскидывает глаза на гостей, когда слышит Луизино «по-русски». Все остальное она пропускает мимо ушей или просто не понимает. Вскакивает на ноги и сразу, без лишних движений, оказывается почти вплотную к Веронике.
— Вы говорите по-русски? Я правильно поняла? — произносит она глубоким, но чуть дрожащим от волнения голосом.
Женщина пытается улыбнуться. Получается плохо, как-то криво, но ее глаза загораются одновременно надеждой и мольбой. Вероника кивает.
— Добрый день, — выдавливает из себя.
Она потрясена новой обстановкой, шумом этого человеческого улья и сочащейся отовсюду безысходностью. В этой комнате, отгороженной картонной перегородкой от коридора, Вероника чувствует себя препротивно, как будто вторгается в спальню с разобранной постелью. Это чужая личная жизнь. Если личная жизнь вообще здесь возможна. Правда, тут же напоминает себе, что только благодаря ей, ее русскому языку, возможно, получится помочь этой женщине. Она Веронике почему-то сразу симпатична. Хотя, может быть, просто потому, что другие обитатели этого места для нее непонятные, далекие, а эта своя. А еще она понимает, что эту женщину надо защитить.
— Я Лиза, Лизавета. Меня тут поселили… Беженка я… Я русская, но жила в Чечне, была замужем, потом бежала, когда война, потом муж оставил одну с детьми и ушел, в горы ушел. Одни приходили — я их враг, другие — тоже враг. Соседи меня прятали…
Женщина говорит скороговоркой, сжимая руку Вероники. По ее лицу начинают течь слезы, как будто давно ждали, когда можно будет вылиться. Лиза как будто их не ощущает, только иногда слизывает или смахивает, размазывает, как что-то непонятное, лишнее. Ее русые волосы стянуты в конский хвост, рубашка и спортивные брюки, похоже, ей велики. Вероника, не отрываясь, смотрит на нее, боится отвести взгляд. Ей кажется, что только так, держась за ее руку среди шума общежития и чужого мира, женщина может говорить.
— Она его избивала. Весь день по телефону… Ребенок плачет, хочет есть, хочет, извините, в туалет, а тут ведь выйти надо, туалет в конце коридора, общий. А она по телефону все время, днем, ночью…
Вероника понимает, что сейчас Лиза уже перескочила на причину скандала и речь идет о побитой ею африканке.
— Нам дают бесплатные телефонные карты и проездные бесплатные, можно поехать, но некуда тут ехать… Кормят, неплохо кормят, мне хватает. Они, эти женщины, устраивают какие-то праздники, поначалу звали меня. Но я не могу — пахнет сильно, они в еду что-то добавляют, специи, травы, не знаю, но мне тяжело. Да я не очень в том виде, чтобы праздновать, мне бы одной побыть… Я вот тут и учебник французского нашла… А она… Она ведь ребенка избивает! Как въехала, так началось. Сначала просто слышу — шлепок! Потом еще шлепок! Она его чем-то еще била, не рукой, тапком, что ли… Он плачет, на пол падает, просит что-то, воет иной раз — а ей не хочется с ним выходить, идти до туалета… А он же маленький… Не может терпеть… И мешает ей…
Вероника начинает понемногу, пробираясь сквозь бессвязную на первый взгляд речь Лизы, понимать то, что та пытается ей рассказать. Поселили беженок в этот приют, удобства в коридоре, кухня — одна на этаж. Стены тонкие — все слышно, как один большой барак. Соседка, молодая африканка, с малышом лет трех все время за стеной громко говорит по телефону, какие-то свои дела.
— Какие у нее дела? Понятно, какие. Все они либо с мужиками пробавляются, с теми, с которыми приехали и на которых жалобы за изнасилования писали, либо наркотиками промышляют. Но тут конкуренция большая, — Лиза понижает голос, — любые местные мальчишки им фору дадут, да и новым не так просто к раздаче пробиться. А так-то по паре сотен в день добывают… Ну и понемногу подворовывают, машины то тут, то там разденут, куда на первый этаж залезут, а то телефон украдут у кого…
И когда терпеть стало невозможно, а от криков мальчика у Лизы каждый вечер разрывалось сердце, она вломилась к соседке, схватила за что пришлось, вышибла ею дверь и почти дотащила до окна на кухне. Высота небольшая, но Лиза хотела тогда только одного — выбросить из дома мерзкую тварь с телефоном, подоткнутым под платок и прижатым к уху, и защитить ребенка.
— Я потеряла своих… Сына и дочь… Там, в Чечне, под завалами дома… Кто стрелял, не знаю. Год не разговаривала. Соседи с ложки кормили… А этой суке — ой, извините меня, я просто… Ей сложно отвести ребенка в туалет? Он лежал на полу. Когда я не могла уже больше этого вынести, вбежала к ней — он своими тоненькими ручками только голову прикрывал… Свернулся у нее в ногах, а она над ним — тушей своей нависла и лупит, лупит с размахом так, с отводом руки… Говорят, выселят меня… Ну и ладно, пусть… Я успела эту шалаву хоть немного припугнуть. Так она, выяснилось, беременная… Еще хуже… Они рожают… Чтобы детьми себе жизнь пробивать…
Женщина отрывается от руки Вероники. Веронике кажется, что сейчас она вытянется искривленным мунковским криком, черной струей боли под цвет рубашки и растворится, вытечет через узкую щель окна. Но Лиза здесь. Ей некуда идти. Она без сил оседает на кровать. Подтягивает колени к подбородку, потом утыкается в них лбом. Руки, сцепленные до бледности. Дыхание громкое, прерывистое. Конечная остановка среди лионских новостроек на пустыре.
Вероника садится рядом. Она обнимает Лизу за плечи и начинает раскачиваться вместе с ней. Пытается неумело, не зная как, успокоить, обнадежить, да что там — просто взять на себя немного того человеческого ужаса, с которым никогда не сталкивалась. Кадры разрушений, жертвы войны и терактов остаются чем-то далеким, нереальным, плоско-телевизионным, как и сама смерть — да, случается, но где-то там и не с тобой.
Вероника, полная сопереживания, еле сдерживает слезы. Вспоминает о Луизе. Мадам терпеливо стоит у двери, напряженно вглядываясь в лицо Лизы.
— Я ничего не поняла из ее объяснений, Вероника, как и раньше, — говорит она, — поэтому тебя и позвала. Что там у нее? Какие проблемы?
Вероника переводит ей en bref, вкратце, рассказ Лизы. Луиза прищуривается, будто не доверяя. Она что-то подсчитывает в уме, постукивая ладонью по спинке убогого стула. Несмотря на всю серьезность ее лица, Вероника видит, что мадам хотелось бы побыстрее закончить тут все дела и уехать.
— Ладно, d’accord, теперь вроде бы что-то начинает проясняться, — останавливает она Веронику в ее попытке рассказать больше, поделиться тем, что она только что услышала. — Прошлое тут у всех сложное. Хорошо. Попробуем вам помочь. Вы не хотите переселиться в другую комнату, на втором этаже? — спрашивает у сидящей женщины, которая смотрит в одну точку на белой стене, погруженная в свои мысли.
Вероника трогает ее за плечо, не давая ей уйти в себя, в те нездешние пространства, где еще живы дети и на месте дом. Лиза поднимает голову, вытирает лицо вытянутым наощупь краем простыни. Она смотрит на посетительниц сухим и хмурым взглядом. Убедившись, что Лиза ее слышит, Вероника переводит Луизины слова. Женщина кивает с недоверием. В серых глазах впервые появляется свет.
— А в монастырь можно? Тут монашки приходили, тоже брали к себе беженок. Я им еще помогала суп разливать на вокзале, еду для бездомных…
Вероника смотрит на Луизу. Она молчит, делает вид, что не понимает. А может и правда не понимает… Вероника никогда не могла точно определить знание ею русского языка. Такое ощущение, что здесь, в этом центре, мадам не знает русского. Хорошо. Пусть будет так. Переводит и с надеждой, как будто от ответа Луизы зависит ее собственная жизнь, глядит на нее с ожиданием.
— Я посмотрю, что можно сделать. Но пока то, что реально сегодня — другая комната в этом центре. Вещи собирайте и идите. Я распоряжусь. Проводят там, покажут…
Гордо подняв голову, Луиза выходит из комнаты. Вероника прощается с Лизой, пишет на клочке бумаги свой номер телефона. Потом, отвернувшись, копается в кошельке и вынимает все разноцветные евровые бумажки, которые там пригрелись. Оглядывается вокруг, ища, куда бы положить. Ей становится неудобно. Она боится обидеть. Пусть потом найдет, ничего.
Лиза стоит спиной, медленно складывая на кровать нехитрые пожитки. Потом оборачивается и тихо говорит Веронике:
— Тут такое творится! А еще разные типы приходят, якобы из их ассоциации. Девки даровые… И никому не скажут… Их припугнут — и все. А то еще и денежки заплатят, маленькие, но они готовы и за такие… Вы тоже там осторожнее с ними. Эту мадам тут знают, она правда хоть за чем-то следит, а вот другие… Мне-то тут все давно понятно. Многим вообще такая жизнь в привычку, а я так не могу… Сейчас закончу курсы французского и свалю отсюда. В монастырь пожить вряд ли возьмут, это я спросила так, на всякий случай. Одна монашка мне сказала, что к ним только африканок отправляют — ну чтобы в расизме не обвинили… Тоже ведь люди подневольные, от дотаций зависят. Ну спасибо вам, что пришли, что выслушали. Что не выгнали куда-нибудь, где еще хуже, чем тут… Хотя куда уж хуже… Но вот — благодаря вам, комнату другую дают вроде, подальше от этой. Хотя там такие же, наверное… Бить-то детей им никто не запретит… Рожают только, а дела нет. Пособия если только. Ну с богом! Спасибо вам! Да не расстраивайтесь вы так! Это я виновата, наговорила лишнего — нормальным людям не переварить… А будет желание, заходите! — она грустно усмехается, понимая весь абсурд приглашения.
У Лизы серые глаза, как осеннее озеро без солнца. И в них тонет все, что раньше называлось жизнью.
Вероника выходит вслед за Луизой. Она больше не чувствует резкого запаха, не видит облезлых стен. Женщин, размахивающих руками и пытающихся пропихнуть вперед детей в надежде получить конфеты или карандаши, она не слышит и не замечает.