Радость. Маржори, которая уже вернулась, требовательно зовет Веронику к ней зайти. Они, конечно, говорили в последние дни несколько раз по телефону, но это не то. Они долго не виделись. Вероника обещает, что вот-вот, на днях, как только…
Жан-Пьер снова уезжает. Он ее нежно обнимает и уезжает. Вопросы остаются. Чем больше он раскрывает перед Вероникой свои мысли, чем шире охват его волнений и тревог за этот несовершенный мир, тем меньше ответов, тем Веронике беспокойнее. Луиза спрашивает Веронику, куда она собирается. Услышав, что к Маржори, кривит рот в недовольной усмешке:
— Quand le chat n’est pas là, les souris dansent.
«И кто тут мышь? — Вероника не понимает, почему Луиза плохо относится к ее подруге. — Ну кто кот — понятно! Может быть, ты хочешь прогуляться в центр и зайти к Маржори вместе со мной? Тогда мы, как мыши, будем плясать вместе»!
Луиза не расположена ни к шуткам, ни к прогулке, ни к той жизни Вероники, которая лежит за стенами квартиры. Она пожимает плечами, всем своим видом показывая, что у нее-то точно дела найдутся и поважнее, и поинтереснее.
— Иди, конечно, — цедит недовольно, — но ты же знаешь, когда ты выйдешь замуж, в первую очередь надо будет думать о муже, о семье, о том, как создать уют… А не о том, где и как весело проводить время!
«Что с ней такое? Что тут за домострой вдруг случился? — думает Вероника, пытаясь не поддаться первому побуждению позвонить Маржори и отменить встречу. Настроение слегка подпорчено, как яблоко с подгнившим бочком, воровато подсунутое под другие. — Ладно, я не обязана. Я и так никуда не ходила, пока Жан-Пьер был дома. Да и с ним… Вышли всего один раз. И гостей почти не бывает, и знакомые у него какие-то… тухлые, непонятные».
Она решает не сдаваться. Бросив в темноту коридора «пока, Луиза, до вечера», сбегает по лестнице. Ноги несут ее через мост, на Presqu’île, полуостров между реками, в самый центр, туда, где бар Маржори. Ветер порывами гоняет листья, рассыпает их, кидает под колеса машин. Столики кафе еще стоят на улице. Стулья с витыми спинками жмутся друг к другу и нынче были бы рады оказаться внутри. Вероника идет по Лиону, который теряет четкость и яркость.
Подруги уже обсуждали поездку Вероники с Жан-Пьером на Лазурный берег. Неожиданные каникулы остались приятным воспоминанием, полным красок моря, солнца, запотевшего бокала вина и красной гряды Эстерель. Вероника рассказала Маржори и о Юлии-Жюли, и они долго смеялись над «драной кошкой». Ей хотелось о многом поговорить с Марж, но когда речь заходила о Жан-Пьере и его странных «дискурсах», Вероника терялась. Она не могла облечь в простые слова свои разноперые ощущения и мысли. Они ускользали. «Наверное, надо сначала самой все как следует обдумать и понять, — смирилась она. — Я ведь так мало знаю о жизни, настоящей жизни, по сравнению с ним! Мне ли судить»?
Бар почти пуст. Два завсегдатая привстают, увидев Веронику, и приподнимают невидимые шляпы в шутливом поклоне. «Notre princesse russe! Наша русская принцесса! Как твои дела? Давно тебя не видели»!
Она не помнит, кого из них зовут Шарль, а кого Паскаль, но с удовольствием с ними раскланивается. Они приглашают ее выпить с ними. Маржори выходит из-за барной стойки и обнимает подругу. Вероника чувствует себя как дома, как в доме, где ей рады. Они болтают ни о чем. Паскаль, наверное это Паскаль, спрашивает ее, как она провела августовские каникулы и где была.
Маржори понемногу отодвигается от них и включает большой телевизор на стене. Стараясь не расплескать вино и обнимая миску с чипсами, мужчины садятся за стол. Хорошая идея с телевизором, тем более что скоро начнется какой-то матч! Иначе, Вероника знает, они не дадут им поговорить. Такие уж они, любители пообщаться, завсегдатаи bar de quartier, бара по соседству, места дружеских встреч, неотъемлемой части французской городской жизни, которую Вероника уже любит всем сердцем.
Маржори выглядит уставшей и тусклой.
— Буду его продавать, — тихо говорит она. — Я больше не могу тянуть все сама. Ради того, чтобы заплатить налоги? А еще я две недели пасла детей Стефана. У него их двое. Он мне ни секунды с ними не помогал. Скинул на меня и уехал на какие-то концерты, потом в Авиньон к друзьям, потом… В общем, дети меня ни в грош не ставили, моим родителям грубили, только играли на компьютере и требовали Макдональдс. Знаешь, тут такая система: после развода дети живут один месяц у мамы, другой — у папы. Есть когда договориваются на две недели. Тут еще круче получается, — она криво усмехается, — быстрее скачут между домами, между разными требованиями… Мне их то жалко — дети ведь после развода дерганные, потерянные, — то прямо убить хочется. «Ты нам не мама! Не трогай нас, а то мы в полицию сообщим о насилии». Нормально, как тебе? Им там какой-то телефон в школе дают, по которому они могут пожаловаться на плохое отношение дома…
— Так они же могут и шантажировать… Ну там новые «конверсы» не купили — вот вам тогда, получите! Избивают, унижают… Они же последствия просчитать еще не могут… Думают, придут добрые защитники детей и заставят маму купить все, что им хочется…
— Это да. Конечно, соцслужбы будут проверять, правда или нет… Но сначала доведут родителей до сердечного приступа. К одной моей знакомой как-то пришли вот такие — бывший приятель накатал на нее донос. Она его бросила. А он, не долго думая, заявил, что она дочь не кормит, мужиков водит…
Вероника в ужасе качает головой. Ей не верится, что во Франции такое бывает.
— И что? Разобрались? Ведь в правовом государстве…
— Да, в конечном итоге разобрались, но представь: заявились две тетки, все обнюхали, обсмотрели каждый сантиметр квартиры, с ребенком говорили, задавали наводящие вопросы: «Скажи, ты ведь страдаешь, когда мамы нет дома»? А мать вкалывает, как я, да как все… Могут и забрать… Она мне сказала, что постарела за неделю на пять лет… И что примечательно, доносы пишут на нормальных родителей за разную фигню, а не на уродов… Хотя, может, и на них тоже, мы же с такими не знакомы! Летаем по разным орбитам. В правовом, да…
Вероника вспоминает детей-попрошаек на Гильотьере, их хищные маленькие лица с грязными подтеками. Рассказывает Маржори о своем опыте.
— Да уж, — качает та головой. Ее быстрые руки в это время занимаются посудой, едой и счетами. — Не понимаю, где логика? Тут никому и дела нет! С каких пор стало нормальным, что дети на улице побираются, по машинам кулаками шарахают? Родители куда смотрят? Для чего рожают? Ради пособий? Когда думаю об этом, злюсь ужасно!
Вероника проверяет телефон. Два пропущенных звонка от Луизы. Она смотрит на экран и размышляет, перезвонить сейчас или можно потом. Марж в это время обслуживает Шарля, Паскаля и их друзей. Она приносит им пиццу, колбаски и картофель фри. Шарль — это точно Шарль — приобнимает Маржори за талию и уговаривает выпить с ними. Призывно машет рукой и Веронике. Она остается сидеть, но улыбается и поднимает в ответ свой бокал с Viognier. Ей становится грустно.
Ближе к вечеру бар оживляется. Громкие споры о том, сможет ли Саркози навести порядок или быстро «скурвится», как и все другие, кто тоже обещал, но увы, пошел по проторенной прошлыми политиками дорожке, заглушают телевизор с матчем. Вероника понимает, что Маржори уже не до нее. Да и Луиза…
— Что хотела твоя мадам? Опять искала тебя? Прямо жить без тебя не может! — Марж заглядывает в ее телефон, возвращаясь с подносом. — Скажи, а Жан-Пьера снова нет? Снова уехал? Куда на этот раз?
Веронике не хочется это обсуждать. Ей кажется, что, если она произнесет то, что ее беспокоит, ей будет уже некуда деться — слова приклеются и потом не отдерешь. Придется с этим жить, думать, анализировать, а потом что-то решать. Нет, она не готова, она все еще верит в лучшее. Мечты в такие моменты становятся ломкими, как чипсы перед ней. Может быть, все дело в погоде? Осень. Вот и настроение у всех такое…
Да и вообще, Вероника же не дает советы Маржори, не говорит, что дело тут не в детях! Они, конечно, те еще малолетние мерзавцы, но это ведь Стефан их с ней оставил и сбежал. Так причем тут бар? Почему его надо продавать? Что делать потом? Куда идти? Нерешенные личные проблемы гонят из дома, заставляют изменить жизнь… Похоже на нее саму.
Она отвечает, что позвонит Луизе позже, что да, жених уехал и, увы, она не знает, куда. Возможно, на юг. Она вроде слышала, как он говорил по телефону про встречу с кем-то в Марселе. Ей тоже хотелось бы посмотреть Марсель, замок Иф, старый порт, попробовать знаменитый буйябес… Она даже не спросила, можно ли с ним. Почему-то не захотела напрашиваться, ждала, что он сам предложит. Он не предложил. Конечно, это деловая поездка, она там ему не нужна.
— Мне кажется, что Луиза тебя ревнует ко мне! — Маржори смеется, но ее глаза серьезны. — Какая она, твоя будущая belle-mère? Ты ведь раньше говорила, что лучшей свекрови не бывает! Давай ты как-нибудь нас познакомишь!
Вероника думает, что пора прощаться. Но потом все же осторожно пытается подобрать слова.
— Она сейчас не совсем та, с которой я познакомилась в Москве. Здесь все иначе: и ее перемены настроения, и ее непростые отношения с сыном, и ее подозрительность, когда сын уезжает…
— И то, что она тебя старается держать при себе? На коротком поводке?
— Нет-нет, что ты, — Вероника не согласна. — Просто ей одиноко, наверное, а еще она волнуется, может, за меня… Мечтает о том, чтобы мы с Жан-Пьером поженились и жили вместе, чтобы семья…
Понимает, что ее неуверенное объяснение звучит не ахти, детский сад какой-то. Луиза в этот момент звонит снова. Вероника отвечает, что уже выходит, что скоро будет. Спрашивает, не купить ли хлеба, но тут же понимает, что булочные, скорее всего, уже закрыты. Луиза недовольна. Вероника представляет, как мадам в своем в темно-красном будуаре перебирает бумаги или украшения, бросает взгляд на старые часы на каминной полке. Одна. И вечер, серый, как сырое одеяло, заползает в комнату даже при плотно закрытых окнах.
Вероника делает вид, что не слышит ее раздражения. Прощается с подругой, салютует завсегдатаям во главе с Шарлем и Паскалем, которые снова поднимают бокалы и уговаривают ее остаться. Она выходит в свое вечернее одиночество, которое растекается по лионским улицам влажными мазками картин Писарро.
На мосту через Рону ее настигает дождь. У Вероники нет зонта. Французы вообще не любят зонты — лучше промокнуть! Достойнее, как говорит парижская богема… Она накидывает капюшон легкой куртки и убыстряет шаг. Река внизу струится стальным широким рельсом. Месяцы назад она смыла всю искрящуюся рябь и звонкие потоки, унесла их к морю и выплеснула там весеннюю радость, летнюю солнечную щедрость. Le Rhône как раз мужского рода. Это Сона — девочка… В Лионе ее последнее пристанище, встреча с Роной и исчезновение.
Le Rhône, Рона, Иона, выплюнутый китом… Вот и Веронике тоже придется снова создавать свою жизнь, теперь уже на новом берегу. Единственный проповедник в сонме всех библейских имен, который пытался сбежать от Бога. Вероника вспоминает слова тетушки про бегство от себя. Она мысленно пишет «Бог» с большой буквы, хотя это излишество, ненужное придыхание, ее всегда раздражало. Сейчас так правильно. Не каждому, не абы какому богу удается подчинить своей воле непокорных, догнать, согнуть. В результате все равно Иона отправился выполнять задание — проповедовать в Ниневию, если она правильно помнит Ветхий Завет. Мог бы сразу. Ан нет, ведь сопротивлялся, пока не понял, что не пойдешь против абсолютной власти. Впрочем, «голубь»[6] и смирился-то ведь только после того, как был брошен в бушующее море и побывал во чреве кита! Та еще терапия…
Луиза уже стоит в дверном проеме, когда Вероника медленно преодолевает последний лестничный пролет.
— Я жду тебя с ужином, — нежно говорит мадам, обнимая ее и обхватывая запахом пыльной квартиры. — Ты вся промокла! Зонт снова не взяла, что ли? Быстренько снимай куртку! Давай, я ее повешу, посушим! У меня как раз есть старый «Порту». Это то, что тебе сейчас надо!