Она много читает в это время. И это не имеет никакого смысла — Веронике не удается закрепить в памяти чужие слова, пробиться к их смыслу. Она видит не цвета, а оттенки, слышит не звуки, а эхо. Она как будто попала в роман без сюжета, наступила ногой во что-то многослойное, топкое, скажем в Пруста. И все вокруг становится самим временем, обтекающим ее, колышущимся под руками. Утраченным временем. И его невозможно ухватить, задержать, остановить. Лучше бы присылали работу, но Москва притихла. Ирина написала Веронике, что уезжает в отпуск, на Кипр. «Отдыхай тоже пока, — добавила с легкостью, которая читалась в улетающих куда-то в синеву коротких предложениях, — через пару недель завалю тебя интереснейшими материалами»! Зависть, маленькая, но колкая, царапнула в тот момент Вероникино сердце, и она захлопнула компьютер. «Вот и хорошо, есть время читать и думать», — сказала тут же сама себе.
Вероника откладывает книгу, название которой ей ни о чем не говорит. И смотрит в пустоту. Ожидание, неясное, пугающее, размазано по сердцу широкими мазками. Когда Вероника всматривается из своего окна в вечереющее небо или подхватывает мерцание далеких, близоруко расплывающихся звезд, она как будто парит над домом, над шестым округом, поднимается выше, выше… И почему-то в эти моменты даже Жан-Пьер, по которому она скучает, остается где-то внизу. Сначала робко, потом все настойчивее Вероника сама становится предчувствием, перед чувствием чего-то особенного, нового, но она уверена — обязательно счастливого.
Маржори нет в Лионе. У нее постоянно какие-то дела, она отвечает на звонки Вероники немного рассеянно и обещает перезвонить, когда вернется. Вероника обращает все свое внимание на Жан-Пьера. Как-то вечером она набирается смелости и спрашивает у него, кто его друзья, с которыми он запирается в комнате. Он строго на нее смотрит, ничуть не смущаясь, как будто давно ждал этого вопроса.
— Они мне помогают найти свое место в жизни. Ты ведь образованный человек, языки, литература… А вот ты Библию читала?
Вероника застигнута врасплох. «Конечно, читала», — она хочет сразу же ответить. Вот особенно эти места понравились, а вот над теми она долго размышляла. И так как ей всегда была интересна антропология, она пришла к выводу об отражении в древних текстах моментов становлении цивилизации с теми самыми законами, которые легли в основу монотеизма и современного общества…
Боже, нет, она этого не произносит. «Я буду выглядеть заносчивой, — обрывает себя Вероника, — той, которая, как дети говорят, самая умная, что ли… Не надо особенно о сложных материях, лучше пусть он сам…»
— Читала, конечно, — она осторожно, точечно трогает воздух словами, — в общих чертах…
Пусть так, зато не высокомерно… Не жаль. Важно, чтобы были налажены связи, как там их тетушка всегда называла? Да, связи должны быть внутренние, доверительные, фундамент будущего здания. Веронику скрутило внутри от кислой оскомины тетушкиных поглаживаний и уговоров. А сама-то с мужем ничего не наладила, думает Вероника, не удержала ни доверительно, ни внутренне…
А Жан-Пьер как будто именно такого ответа и ждал.
— Ну да, небось как все! Вот-вот, в общих чертах, в таких общих, что толком ничего не помнишь! — он выглядит довольным. — Значит, не твое. Оно и правильно — сплошное лицемерие. Но знаешь, это смешное «возлюби ближнего» можно при случае использовать… А с Кораном ты знакома? Вот очень сложная книга, в ней собрана вся мудрость и прошлого, и настоящего — как жить сегодня, в нашем сложном и жестоком мире, как строить отношения, какой должна быть семья, в чем смысл нашего существования, взгляд в будущее… Ведь и жизнь наша — порой только подготовка в чему-то большему… Есть группы по его изучению. Попозже я тебя обязательно познакомлю с женщинами… Тебе это будет очень интересно, это изменит твое представление о мире… Нам будет о чем вести беседы вечерами…
Он горит внутренним огнем погруженных в свою страсть людей. Говорит и перебирает одной рукой какие-то бумаги. Но потом бросает и снова сосредоточивается на том, чтобы донести сидящей перед ним Веронике самое важное. Вероника выпрямляет спину под его взглядом, как на экзамене. Лишь бы эта предательская жилка под коленкой ее не подвела!
— Я бы хотел научиться… понимать мудрость веков, а потом я начну учить других. Индивидуализм, эта раковая клетка капитализма, убивает душу человека… Ведь сегодня во Франции, да и вообще в западном обществе, царят неверие, недоверие, разобщенность, выгода. А все эти мерзкие банкиры, которые захватили мир в свои грязные лапы! Ты думаешь, что наши банки, самое настоящее ростовщичество, — это единственный способ? Есть иные формы финансовых операций, ссуды и настоящая помощь. Ты думаешь, мы живем в демократическом обществе? Я иной раз так говорю, чтобы маму не расстроить. На самом деле нами руководят тайные группы, может быть, те самые масоны, которые опутали весь мир сетями долгов и пьют кровь трудящихся. Сплошная несправедливость, с которой следует покончить.
Вероника не смеет ни перебить его очередным глупым вопросом, ни пошевелитьс я. Масоны? О чем это он? Что-то неприятно знакомое в его речах, но об этом потом, потом.
Жан-Пьер продолжает с жаром:
— А вот, например, люди с чистыми сердцами, с верой, которые приехали во Францию из стран, не тронутых раковой опухолью денег, могут нас многому научить… И ты думаешь, их здесь ждут? Они сразу же становятся жертвами эксплуатации и унижения. Их селят в гетто. А потом спрашивают: почему ваши дети воруют? Почему они плохо образованны? Замкнутый круг! Новое поколение, выросшее в несправедливости, расизме и французском высокомерии, не согласно. Оно хочет уважения, равноправия, признания права на свои традиции. Вот это свобода! Во время протестов в 2005 году они очень громко заявили о своем недовольстве! И да, это государство виновато — в полиции системный расизм. Они, полицейские, никогда не задерживают белозадых французов!
«Боже, белозадых! Ну надо же! — глаза Вероники забывают мигать. — Какой он честный, самокритичный! И нос здесь совершенно ни при чем… Он же тоже… белозадый… То есть не отказывается от своей ответственности…»
— А если они виноваты? Ведь по статистике… Они же там с наркотиками, они криминально…
— Вот! Что и следовало доказать! Ты точно такая же! Как ты собираешься жить в нашем обществе? Слава богу, ультраправых фашистов в нашем окружении нет! Или тебе такие ближе?
Веронике кажется, что он сейчас ее ударит и отодвигается вместе со стулом. Он неприятно скрипит. Она чуть не падает.
Жан-Пьер отворачивается к окну. Смотрит куда-то вдаль и добавляет, как будто посчитав до десяти и притушив ярость:
— Неважно. Я понимаю, что ты еще плохо разбираешься в нашем мире. Ты ведь приехала из такой страны… Из Гулага. Да, я знаю, что это такое. Ваше мышление все равно осталось тем, сталинским, советским, не уважающим и уничтожающим религию… Ваше знамя — сила, жестокость… Вам так много надо еще пройти, многому научиться, чтобы действительно… начать видеть личность, человека. И знаешь, — он меняет тон на более мягкий, как будто собирается поведать Веронике результаты своих долгих размышлений, — еще я думаю, что ты зря так напрягаешься со своей работой — она тебе потом, когда мы поженимся, будет не так уж и нужна! Следует вернуть женщине ее место, защитить женщину, жену. У нее и так много обязанностей. Ты сама увидишь со временем, как важно иметь рядом защитника, позволить ему принимать решения, убрать сомнения, довериться… «О вы, которые уверовали! Берегитесь многих мыслей»…[4] Не все нужно менять, не все нужно развивать в не пойми какую сторону, потому что мы теряем самое важное — человека…
Вероника задумывается, стараясь не обижаться на ГУЛаг. Индивидуальность, особость, гений в конце концов — это то, что двигает прогресс, а у него получается, что это плохо… Многое не сочетается в речах Жан-Пьера.
Да, у них несомненно разное прошлое. Она согласна. Она и не спорит. А вот многое ей все же непонятно. Вероника не знает, о каких гетто он говорит. О «войне предместий» она слышала. Правда, она не очень хорошо понимает, почему погромы и поджоги автомобилей — это борьба за свои права… И почему нельзя во Франции, где бы ты ни жил, получить образование? Разве у нее с матерью в советском прошлом были какие-то особые возможности? «Вон, ты даже французский знаешь! И английский! — недавно бросил ей Жан-Пьер. — У нас так хорошо выучить невозможно»! Почему невозможно? Здесь в школах, если она правильно помнит, два иностранных языка в программе, а еще латынь по желанию… Ну да, сами ночью в голову не зайдут… Да, вот еще что: какое место он и его друзья хотят вернуть женщине? Ведь они ей даже руки не подают… Или только ей почему-то?..
Жан-Пьер замолкает. Завершив свою речь, он снова смотрит куда-то поверх ее головы. Вероника вспоминает давнишние, отпечатавшиеся в памяти портретами на стенах, собрания в университете, когда в президиуме сидели коммунисты со стажем. Их устремленный вдаль взгляд говорил о видном только им счастливом будущем для всех. Вероника с Верой, с трудом сохраняя серьезность на лице, тогда прозвали таких верующими — с верой в спасение мира обещаниями призрачного общекоммунального счастья. В тот момент Вероника как-то по-особенному чувствовала попой запретную жесткость своих первых настоящих джинсов, которые они только что купили с переплатой у фарцовщика за универмагом «Москва». ГУЛаг…
Она потом долго размышляет. Вероника ищет в отголосках разговора с Жан-Пьером несмелые чувства, радостное ожидание совместной жизни вместе с ней. Что это будет за жизнь? Пусть она сейчас и не похожа, наверное, на его друзей, но ведь она готова измениться, соответствовать. Честное слово, она готова! Она помнит, и сердце снова замирает от свершившегося, как он ее обнял, поцеловал и сказал, глядя в глаза, близко-близко: «Дорогая Вероника! Я уверен, что мы будем счастливы! Построим наше будущее, как захотим! Ведь главное, что у нас есть, — это любовь»!
Непонятные масоны забылись, события 2005 года от нее вообще далеки. Это не ее история. Но разговоры все равно льются ночной струей, прокручиваются склеенной наскоро кинопленкой, а Вероника, как всегда, запоздало, в полусне, отвечает сама себе… Она и правда многого не знает. Но вот про равноправие, о котором любит говорить Луиза, Веронике известно достаточно: в аграрную Францию оно пришло довольно поздно. Вплоть до семидесятых француженки не могли без согласия мужа ни открыть счета в банке, ни устроиться на работу. Вероника как-то об этом заикнулась за столом, но вовремя прикусила язык. Здесь не поддерживаются подобные разговоры. Тем более неприятно слышать такое от пришлой, от иностранки с опытом тоталитарного прошлого.
В конце концов, если люди хотят жить на новом витке сотканной веками мифологии, так пусть себе живут. Опыт молчания, освоенный еще в Москве, тут тоже пришелся кстати. Укрощение души. На нее из зеркала глядит Véronique, которая приехала сюда не для того, чтобы доказывать свою правоту и бороться за права женщин. И да, она вспоминает серьезность Жан-Пьера, который стоял напротив нее, накрывая своей тенью. Он учил ее лучшему пониманию французской жизни, основ гуманизма и любви к ближнему. Внезапная нежность наполняет ее сердце.