Да, они считают, что у Вероники с деньгами все в порядке. Вероника еще в Москве, бросившись в нежную дружбу с Луизой, как в теплый прибой, с головой и откровением, рассказывала о своей работе. Она отслеживала в телепрограммах придуманные ею рекламные ролики, с нетерпением выбивая гаммы пальцами по столу.

Рекламные паузы делали Веронику счастливой — перерыв в фильмах и сериалах становился ее звездной минутой. Луиза сидела терпеливо в кресле и ждала, чтобы в конце очередной порции надоевшей всем нормальным людям рекламы, нынче одинаковой на всех языках, поаплодировать Веронике. «Ma chérie, c’est magnifique! Génial!»

Вероника была готова снова и снова демонстрировать гостье свои успехи в ответ на «потрясающе» и «гениально». Ведь до Луизы ей никто никогда не дарил похвалы так легко и без всяких едких «но». Неуверенность у них в доме называлась воспитанностью, а сомнение — поиском истины. Теперь-то Вероника понимает, что решением уравнения с этими двумя неизвестными всегда оказывалось то самое чувство вины, которым так замечательно пользовалась мать. Она к концу жизни научилась играть на струнах Вероникиной жизни настолько виртуозно, что никаких иных нот в той партитуре просто не осталось.

Теперь выросшая и осиротевшая дочь приоткрывает мутные, пропитанные пылью разных улиц, занавески на окнах отношений с матерью, уже оставивших лишь легкий дымок на пепелище. Неважно, что Луиза иногда замыкается в себе, а в той истории с супом Вероника вообще сама была виновата…

«Манипуляторша, — думает Вероника с горечью о матери, — будем честны! Я бы могла столько всего сделать! Но все обрывалось, все сваливалось, как старая шерсть. Я должна была во всем следовать написанным кем-то правилам. Я мешала ее "правильные" карты" И мой страх сделать что-то не так вливался тонкой струей в вязкую атмосферу засасывающих догм.

Теперь другая жизнь — свободная, легкая, помолодевшая. А ведь при такой поддержке, какую я вижу от мадам Луизы, я могла бы в свое время горы свернуть! Но в целом, конечно, жаль, что ты сейчас меня не видишь, не можешь порадоваться за меня с Жан-Пьером. Эх, мама, мама…»

* * *

Луиза суетится и обнимает загоревшую Веронику, как будто сентябрь влил в нее порцию витаминного раствора энергии и любви. От той уставшей и подозрительной женщины, которую они оставили в жарком августе, не осталось и следа. Мадам восхищается новой юбкой Вероники и делится с ней секретом: у нее на примете есть пара настоящих средневековых замков для торжества.

— А Жан-Пьер уже говорил с тобой о том, где вы будете жить после свадьбы?

Вероника, открыв было рот, чтобы задать вопросы о столь заманчиво прозвучавших замках, тут же его закрывает и мучительно думает, как обойти эту тему. Она не знает, каким Луиза видит ближайшее будущее, но уверена, что одиночество в большой квартире с длинным коридором в ее планы не входит.

— Я вот тут подумала на досуге, что и как нам нужно здесь перестроить, — продолжает мадам с воодушевлением, похлопывая ладонью по стене. — Вот! Можно объединить маленькие комнаты: твою нынешнюю и кабинет Жан-Пьера. Получится просторная спальня, еще один прекрасный будуар! Больше моего и не такой сумрачный, как тот, в моих любимых бордовых тонах. И потом нужно же подумать, где делать детскую! Может, в той, которой никто не пользуется? И какой ремонт там… Разные светильники еще есть, знаешь, для деток! Я тут недавно заходила в один магазин, присмотрела… Но об этом рано, я понимаю…

— А мы уже знаем хотя бы примерно, на когда планируем свадьбу? — аккуратно спрашивает Вероника.

Луиза хмурится. Ей не нравится то ли вопрос, то ли то, что Вероника ее перебила, не дав нарисовать до конца свою картину семейной идиллии с обустройством детской.

— Ma chérie, дорогая, нужно же все как следует организовать! А это не быстро! Чаще всего, на подготовку уходит год-полтора. У нас же все хорошо? Ты уже стала членом семьи. Какая разница, когда мы совершим всякие формальности? Куда спешить? Будем все организовывать постепенно, чтобы назначить свадьбу на июнь-июль. Правда, Жан-Пьер хочет как можно скорее и не любит большой суеты… Но он же известный скромник! Не будем его слушать. Ты же хочешь настоящее торжество, правда? Знаешь, когда он был маленьким, он никогда не любил быть в центре внимания… И семейные праздники были ему в тягость…

И она принимается снова рассказывать Веронике о детстве сына. В ее словах звучат ностальгические нотки и нежность, как когда-то в Москве, как недавно — под бокал Côtes du Rhône.

Вероника почти не слушает. «Что делать? — в голове носятся разные мысли, наталкиваясь друг на друга. — Какого черта? То есть тут принято ждать год, чтобы что? Почему нельзя сейчас расписаться в префектуре или где тут регистрируют брак, а потом уже городить торжественные замки с банкетами? Луиза думает, что мне двацать лет и я мечтаю о фотосессии с фатой? Нет, конечно, такой случай заслуживает праздника, семейного застолья, но почему никто меня не спрашивает»?

Вероника рада, что звонит телефон и ей можно сбежать в свою комнату. Что-то есть неправильное в этом ожидании, в отсроченной дате ее легализации. Ведь Луиза сама подтвердила, что и Жан-Пьер не любит многолюдных торжеств. И как она будет жить здесь почти год без работы, на птичьих правах? Нет, она так не может. Если только вернуться на это время в Москву и ждать. Вероника не хочет, нет, ни за что, ведь она уже возвращалась, чтобы собрать вещи и оставить в прошлом то, что больше не держит.

Накрывает ощущение проигрыша. Она представляет лицо тетушки, сочувствие сквозь еле скрываемый триумф, что-то типа «вот я же говорила». Вероника слышит ее ворчание, которое как будто под нос, почти про себя, но так, чтобы поняли те, для кого оно предназначается: «Ох, племянница моя родная, вот ведь как получилось — поболталась не пойми где и таки вернулась… Ну-ну… Но не беда! Что ж, оно и изначально было понятно. Люди-то чужие… Размах был на рубль, удар на копейку… на евроцент…»

Может, конечно, все станет, как прежде и Лена ей поможет вернуться в контору на полную ставку. Лицо Лены тоже возникает, как при их последней встрече, — над стойкой бара в звонком шуме позолоченной молодежи вокруг. Она видит, как складываются Ленины красивые брови домиком с выражением скрытой радости и понимания, которому Вероника ни на секунду не верит. В общем, стыд.

А вдруг, когда она уедет, все исчезнет: и Луиза, и Жан-Пьер, и Франция? Нет, она обязательно поговорит с женихом, чтобы скорректировать наполеоновские планы Луизы. Покидать эту большую квартиру в шестом округе она не намерена, даже на время. Надо не забыть, правда, об условиях своего здесь существования. А то она расслабилась, поплыла по ронскому летнему течению… А между тем только накануне мадам ей напомнила:

— Véronique chérie, давай съездим с тобой в Женеву — развлечемся, а ты штамп в паспорт получишь на границе. Выехала — въехала… Теперь стало легко. И у нас все должно быть официально. Если одноразово можно пребывать во Франции три месяца, то уж будь добра, соблюдай правила! Не забывай! Виза длинная — это, конечно, здорово, но правила-то есть правила! Швейцария недалеко. Она подписала соглашение с шенгенской зоной, так и в Москву тебе рваться не за чем… И никто не придерется!

Луиза устала. Ей кажется, что она не рассчитала силы. Чужая женщина, которая поначалу показалась ей находкой и ключом к счастью, оказывается менее податливой. «Как все же тяжело, — размышляет она, сидя в одиночестве в своем будуаре, — налицо недостатки советского воспитания, которые сложно исправить. Ведь благодарила, в глаза заглядывала, старалась… Нет, это все чужое влияние! То эта барменша, то теперь еще какая-то русская… Жан-Пьер, я же для тебя стараюсь! Поухажавал, свозил ее в Париж и на море — и все, что ли? Что бы ты без меня делал… А Véronique мы будем учить, ничего, все сложится. Нет, я не раздражена, пусть она ходит по квартире, пусть даже душ принимает, как хочет. Терпение! Ведь цивилизованность — это «стремление превратить всякий случай несогласия в согласие…»[3]