Вероника прижилась в большой полутемной квартире, куда сумела понемногу впустить свет. Своей непосредственностью с вопросами и ненарочным сбоем всяких привычных лионских церемоний она словно развернула недоверчивые громоздкие шкафы и секретеры к себе лицом. До того, чтобы называть «шкапик родным», Веронике еще далеко, но ей кажется, что под ее нежными прикосновениями разглаживаются потрескавшиеся морщины старого дерева.
Окна показывают чистый, вымытый мир. Рамы теперь открываются без угрожающего расклеивающегося скрежета. Квартира, как и город на холме воронов, потопорщилась немного, посопротивлялась залежалым временем, попугала темными углами, да и приняла новую жилицу. Это произошло не сразу. Но когда Вероника почувствовала впервые приятное покалывание слова «дома», приметив тот самый дом издалека, она понимает, что все сложилось.
Вероника становится первой, наверное, с самого зарождения жизни в этой квартире, кто умудряется уместить табурет на балкон и пристроить сбоку, у нагретой стены, три плоских вазона с цветами. Тетушка бы ею гордилась. Вероника с ней и делится желанием освежить балкон с кружевной решеткой, который всегда воспринимался исключительно в качестве декоративного излишества буржуазно-громоздкого жилья. Тетка Полина удивляется, потом обрадованно начинает давать во множестве разные советы с подробностями и ахами.
Теплота в отношениях, слегка искривленных оставившей родину племянницей, постепенно восстанавливается. Вероника теперь регулярно сообщает тетушке о том, как цветы прижились, как пахнут, как спускают свои побеги-лианы вниз и радуют глаз. Не все было правдой. Цветы никто с заботой не выращивает — здесь, на маленьком бетонном балконе, не умеют этого делать. Отросточки не высаживаются. Поливать — и то забывают. Цветы покупаются Вероникой уже глубоко посаженными в горшки. Они умудряются за лето пару раз увять, освобождая место новым поселенцам. Тетушке все эти подробности неизвестны, и она чувствует сопричастность лионской жизни племянницы и преемственность добра. У нее самой цветов так много, что на ее балконе никогда не остается свободного пятачка. Она обещает даже приехать на свадьбу, когда молодые определятся с датой.
Луиза, которой, похоже, все равно, что находится по другую сторону квартиры, теперь с удивлением тоже ставит ногу на купленный Вероникой плетеный балконный коврик. Женщины, соприкасаясь плечами в узком пространстве над улицей, смотрят на закат и снова, как когда-то в Москве, рассказывают друг другу разные семейные истории. О будущем говорят мало. Луиза по большей части вспоминает об отце, почти никогда о матери. Она снова и снова старается раскрыть самые лучшие черты Жан-Пьера на случай, если Вероника еще не полностью их рассмотрела в человеке, предложившем ей выйти за него замуж.
— Моя дорогая Вероника, может быть, Жан-Пьер не очень умеет раскрывать свои чувства? Как ты думаешь? Он у меня такой…
Вероника читала, что у мужчин в целом с самовыражением и каналами связи с окружающим миром дела обстоят довольно сложно. Она отвечает, что ничего, не страшно, она понимает. Она ведь готова и надстроить, чего не понимает.
— Какая ты хорошая, — шепчет ей в порыве вечерней нежности Луиза. — Я так рада, что ты все правильно видишь, не сомневаешься понапрасну. Жан-Пьер любит тебя. Он мне сам сказал. А это дорогого стоит! Как только ты появилась, мой сын стал другим человеком! Верь мне. Главное — не обращай внимания на все эти его, ну как это сказать, заторможенность и неумение высказать словами… Вот и его постоянные разъезды не идут на благо отношениям! Но ты не обращай внимания! Жизнь станет иной после свадьбы… Главное глазами не увидишь, ведь правда? Да-да, наши сердца зорки, а наши женские сердца зорки и благодарны вдвойне… Все будет хорошо!
Вероника слушает. Ей нравится то, что она слышит. Она понимает, что у нее не получится соединить реальность и свои ожидания. Она как будто собирается замуж за Луизу, а не за ее сына — так все нераздельно переплетено в сердце Вероники: и мадам, и Жан-Пьер, и квартира, и город, лежащий в кружевах решетки, и реки — одна мужского, а другая женского рода.
Вероника краем глаза замечает какое-то движение. Это шмель деловито перебирает мохнатыми лапками, ощупывая углы стены, подставку под цветы, ножку стула. Вероника следит за тем, как крылышки шмеля дрожат, неслышно шелестят, но он упорно продолжает свой путь по балконному полу. Она снова утыкается в книгу. И опять ее отвлекает движение на горизонте взгляда. Шмель совершил уже полный круг, вернулся на прежнюю дорожку и теперь пытается взобраться по вертикали подставки. Он сегодня забыл, что умеет летать?
Вероника пристально наблюдает за бархатным гостем. Нет, совершенно точно — этот молодой шмель или слишком любопытный, или заблудился. Эй, может, тебе поактивнее пошустрить крылышками и покинуть неинтересный балкон?
Становится прохладно. Осень дает о себе знать. Улетай, шмель! Ты, видно, отстал от своей стаи и бродишь тут среди людей полусонный, полуживой. Вероника начинает подсчитывать, сколько месяцев она уже в Лионе, как давно знакома с Луизой, вспоминать, о чем мечтала год назад, три года назад. Тогда мать была жива. И еще раньше, в то распахнутое время, когда у них с Верой мечты были одни на двоих… Мелочное предательство-реванш сначала лишило ее Веры, потом друзей. Затем и вся московская жизнь, даже на новом витке с отвоеванной свободой, не насыщалась никакими красками, не давала надежды.
Если бы не Луиза, если бы не призрачная, но ставшая реальностью Франция, то сидеть бы ей и сегодня в офисе под надзором бездарной Лены и, если повезет, благодаря ей же выходить в свет, в люди, в чужие люди. Кому она нужна в России в свои тридцать с длинным хвостом и литературно-философскими излишествами? «Не позволяйте интеллектуалам играть со спичками»…[5] А ведь вон, даже у красавицы Насти с коровьими глазами не все получается… Нет, как раз у нее, у Вероники, жизнь несомненно складывается удивительным и счастливым образом.