Возраст подобен алкоголю: он понемногу, капля за каплей разрушает человека. Возраст делает цвета жизни блеклыми, а стариков невидимыми. Незаметно, понемногу стирает желания и стремление куда-то бежать. Да и бежать становится некуда, дистанции сокращаются. Поиск впечатлений, приправленных перчиком, заменяется притяжением старого дивана и наслаждением от еще одного дня в старом кресле в тишине квартиры. Несмотря на то, что, ограничив по рекомендациям врачей кофе и сахар, ты собираешься жить вечно, будущее мельчает, пока не пришпиливается парой ближайших календарных дней к прогнозу погоды.
Вероника помнит, как мать растекалась ртутной каплей, превращаясь из веселой и легкой в общении женщины в мизантропную домоседку с уксусной кислотой замечаний и рыхлыми оспинами обид. Вероника не может не думать о своей московской жизни, которую выталкивает в прошлое. Она, правда, вылезает то тут, то там, то сравнением, то заблудившимся запахом. Ей тогда становится не очень приятно. И Вероника старается побыстрее заесть горечь своих ошибок и материн голос итальянским мороженым под стеной фресок с нарисованной лестницей. Старый город лечит душевную смуту. Он соединяет века, так разве он не может куда-то пристроить и ее? Веронике много не надо.
Лион встречает ее, как хороший знакомый: приветливо, раскрывает ей объятия площадей и показывает, что нового. Вот снесли здание старого «базара» на Кордельерах, обещают построить что-то современное. Посмотрим, посмотрим на то, что получится, хотя и жаль того базара…
«Привет, ребята! — обращается Вероника к „якобинцам“, охраняющим фонтан. — Как настроение? Жарко? Да ладно, не жалуйтесь — вы-то как раз у самой воды! А у нас — она незаметно для себя называет квартиру в шестом округе „нашей“ — не то что кондиционера, простого вентилятора нет! Но ничего, не на ту напали! Я побегала по магазинам и купила. Теперь его вырывают друг у друга. А раньше не нужен был… Зачем, правда? Жара всего пару недель! Нечего тратиться! Живут, сохраняя традиции? И хоть сдохни при этом»!
Она садится на каменный край фонтана, обводит взглядом площадь Якобинцев: «Знаю, знаю, это замечательное место, куда сегодня сбегают ручьями одиннадцать улиц, попало даже на острый язычок Рабле. Как там у него? „Болтуны с Комфорта“? Уже в его время сюда, на площадь у церкви Notre-Dame-de-Confort, приходили бездельники, чтобы покричать о несправедливости! Потом, после революции, ее переименовали ненадолго в площадь Братства, стерев память об ордене доминиканцев вместе с их церковью. Интересная штука — история: то римлян подменят галлы, то флорентийцев — французские архитекторы со своими героями…»
Помахав рукой статуям, не имеющим никакого отношения к «якобинцам», Вероника идет дальше. Вот тут она когда-то заблудилась. Как можно было здесь заблудиться? Удивительно! Город постепенно становится простым, ясным, вышедшим из смуты прошлого на солнечный свет. Он перестает колоться репейными изгородями давних, отданных жителям огородов, устает сопротивляться ее шагам и ложится, прирученный и смирившийся, под все еще спешащим московским темпом Вероники.
Луиза, убрав в дальний угол историю с супом, все чаще просит ее помочь с делами ассоциации. То надо отвезти куда-то бумаги, то заполнить отчеты, которые кишат цифрами, как муравьями. Вероника мало что понимает в них, но аккуратно вбивает все данные в Excel, который Луиза не хочет осваивать.
Жан-Пьер снова собирает дорожную сумку. Говорит, что на несколько дней. Вероника спрашивает его, куда он едет. Он ей отвечает что-то невнятное, называя какие-то французские деревни.
— Это в Провансе? — она помогает донести рюкзак до двери, вручает сверток с сэндвичами. Он просил ее в этот раз положить куриную грудку, и она рада, что приготовила все накануне. — Жаль, что я не могу с тобой поехать. Но конечно, работа есть работа»!
Луиза тоже с пониманием качает головой.
— Возвращайся поскорее, дорогой, — говорит она, целуя сына, — ведь не стоит оставлять нашу Веронику надолго в одиночестве! — И подмигивает Веронике. Вероника в ответ улыбается и обнимает Жан-Пьера. Слова же мадам выглядят какими-то наигранными, а глаза тревожными и далеко не веселыми.
«И почему это меня не стоит оставлять надолго одну? — ворчит Вероника, прячась после проводов в свою комнату. — Я вряд ли побегу искать себе другого Жан-Пьера… Мы же с ним… Мы с ним…» Она недоговаривает, потому что не может найти верных слов. Вероника сама не знает, грустит или нет. Все же, наверное, немного грустит.
За пару дней до его отъезда она снова чуть не села в лужу. Вернее, прямо таки села. Пожарив на ужин рыбу и сотворив воздушное, нежнейшее пюре, она накрыла на стол и весело крикнула в глубину квартиры:
— Et voilà! Tout est prêt! Все готово! Можно мыть руки и идти быстрее есть!
Слова вылетели привычно, как тогда, давно, когда она суетилась на московской кухне, мать смотрела телевизор в своей комнате, а муж только что вернулся с работы. Он обычно отвечал: «Бегу, Никочка, уже одной ногой в ванной! Я голодный как волк»!
Луиза вышла к столу с поджатыми губами. За ее спиной стоял Жан-Пьер.
— Почему ты требуешь, чтобы мы помыли руки? Мы что, грязью заросли? Ты обижаешь людей такими словами! Хорошо, что никого постороннего нет… Дорогая, так нельзя обращаться к людям.
Вероника застыла с тарелками в руках.
— Извините, — проговорила она, — я не хотела никого обидеть. Просто… Просто Жан-Пьер только что пришел домой, я подумала… У нас так всегда говорили, это всего лишь форма, я ведь только позвала, просто… Сказала, что все готово… Я совсем и не думала…
Она запуталась в извинениях. Уши начали предательски краснеть. Чуть не перевернула сковороду с рыбой на пол. Сосчитала до пяти — на больше ее не хватило. Заставила себя улыбнуться.
Ужин прошел в молчании. Вероника продолжала ругать себя за бестактность. Жан-Пьер тыкал вилкой остывающую рыбу и безрадостное картофельное пюре. Луиза решила исправить положение и с наигранной заинтересованностью спросила, как Веронике удалась такая «исключительная», excéptionnelle, хрустящая корочка. Вероника обрадовалась, постаралась отмести все прежние неловкости и объяснила, что это рецепт одного французского шеф-повара: надо просто смешать оливковое масло со сливочным, а кусочки рыбы обвалять в муке. Под конец объяснений она увидела, что ее никто не слушает.
Вспомнилась и другая история, которую она стирала из памяти, стирала, но не получилось. В самом начале их отношений-узнаваний как-то вечером раскрасневшийся и с мокрыми волосами Жан-Пьер вошел в комнату и сказал: «Véronique, chérie, я там ванну принимал, оставил тебе воду. Иди быстрее!»
Вероника срочно переоделась, накинув халат, и помчалась в ванную. Она думала, что вода течет, пена вздымается и, того и гляди, перевалится через край. В ванной стояли немного осевший пар и тишина. Вода не лилась, а подернутая мутной пленкой, колыхалась. Вероника выдернула затычку, чтобы спустить воду, и пошла искать Жан-Пьера, который уже сидел в гостиной перед компьютером вместе с матерью.
— Как ты быстро! — удивился он. — Ты уже приняла ванну?
Она растерялась.
— Нет еще, — ответила Вероника, — там… Там вода была, я не поняла, почему ты говорил, что оставил ее… Ты еще не закончил?
Под конец фразы она поняла, что лучше бы ей было остаться в ванной и не задавать никаких вопросов. Мать и сын посмотрели на нее и переглянулись.
— Я оставил тебе воду, в которой можно помыться. Чтобы больше воды не тратить. А ты что сделала? Чего ты не поняла? А ты, donc, собственно, как моешься? Может, еще и вода у тебя льется, когда ты там… э… намыливаешься?
— Нет-нет, — испуганно воскликнула Вероника, — я всегда выключаю!
— Тогда в чем дело? Теперь вот вода уже остыла… Придется снова набирать! Наши соседи вчетвером принимают одну ванну, чтобы… Так тут принято, дорогая, — добавил он, смягчив уже немного голос, как бы протягивая ей спасительную руку помощи.
Луиза удивленно смотрела на Веронику и делала знаки сыну, что дескать, хватит, пусть моется как хочет, надо быть добрее, гостья ведь…
Вероника тут же отступила. Она испугалась, что раньше тратила воду слишком расточительно. Быстро ответила, что не большой любитель принимать ванну, хотя это было неправдой. Поклялась, что ни за что и никогда не оставляет зря льющуюся воду. Это тоже было далеко от истины. Покивала в знак того, что понимает, как важно экономить и думать об окружающей среде, и медленно направилась обратно. Она встала под душ, предварительно смыв мутные подтеки, противно осевшие на стенках ванной. Потом каждую секунду прислушивалась и старалась, чтобы струи падали вниз не очень громко.
«Разные реалии, — думала она, забираясь в постель и прижимаясь к уже подхрапывающему Жан-Пьеру. Не просыпаясь, он обнял ее и поцеловал. Веронике стало стыдно. — Он такой хороший, уже родной… Как бы научиться принимать новую жизнь, как она есть, и не влезать со своими привычками? Уважать здешние обычаи. Ведь они могут стать и моими…» С мыслями про свой устав в очередном чужом монастыре, отдирая от невидимого платья мелкие колючки несогласия, Вероника провалилась в сон.
Во сне она купалась в море. Сияло солнце, носились чайки. И она в детском восторге брызгала водой на Жан-Пьера, который уворачивался и кричал: «Не надо так делать! Ты что, дикая? Ты же так всю воду выльешь! Воды на земле мало! Вода стоит дорого!» Появившаяся неизвестно откуда Луиза старалась встать между ними и увещевала Веронику, как маленькую девочку: «Ты должна понять! Нельзя вести себя столь безответственно! Где твоя цивилизованность? Мы же тебя учили! В Африке засуха! Европа тоже на грани! В Бангладеш голод! В Амазонии уничтожают леса! А ты водой играешь!» И за ее спиной вырастала волна, грозящая накрыть все и всех, замирала настоящим цунами — и откатывалась назад, раздумав топить неразумную землю.