Безделье, безделье… Нет-нет, скорее праздность, а может, и просто лень… Ведь всегда есть чем заняться: переводы лежат тяжелыми файлами, можно приготовить ужин, вытереть пыль… И Вероника старается. Но выйдя из ритма обязанностей и рисуя себе новые возможности, она уступает притяжению города. Ей хочется снова и снова испытать новизну открытий, представлять себе свою будущую лионскую жизнь во всем, еще не освоенном до конца, разнообразии.

У Вероники появляются излюбленные маршруты, куда каждый раз обязательно попадает, как в решето, неизведанный квартал или незнакомый сквер с очередным памятником. Сегодня она решает пересечь широкий мост, повернувшись спиной к торжественной, в красной крошке и с Людовиком XIV на коне, площади Bellecour. Дома широко расступаются, не мешая открытому простору реки. Доносится шарманная музыка старой карусели. А за ней, сужаясь, жизнь дробится на кафе, ремонт телефонов и обуви, маленькие магазинчики, вывернутые фруктами и чемоданами наружу. У «Макдональдса» прямо на тротуаре сидят люди.

На перекрестке припаркованы два полицейских автомобиля. Люди их обходят, подозрительно оборачиваясь и стараясь побыстрее свернуть в переулки.

Вероника, перейдя на другую сторону Роны, следит за праздничным кружением карусели. Уворачиваясь от стаек шумных подростков, она идет к площади с позвякивающим на повороте трамваем. Старики в однотонных тюбетейках что-то обсуждают перед высоким домом с аркой, эмоционально жестикулируя. Вероника сворачивает налево. Узкая улица не пускает солнечный свет. Темно-серые дома выглядят обшарпанными. Пахнет куриным грилем, гниющим мусором и чем-то сладковатым. Жара здесь зависает в каменном длинном аппендиксе, между оставшимся сзади светом площади и широкой улицей с троллейбусами далеко впереди. Время здесь тоже куда-то сворачивает. Дыхание этой улицы может быть отголоском и прошлого, и упрямого настоящего, не желающего ничего менять ни сейчас, ни потом.

Удивленная Вероника, пытаясь дышать через раз, медленно движется вдоль сплошных витрин, блестящих длинными платьями, как из «Тысячи и одной ночи», и украшениями. Они слишком яркие, чтобы быть золотом. «Надо же, — думает она, — прямо попала в другой мир и другую страну». И чуть не наступает на женщину с детьми, сидящую прямо на тротуаре, перед мясной лавкой.

Название красными большими буквами гласит: «L’avenir». «Будущее», — читает Вероника. Заглавная L наклонилась и повисла кривым шамширом. «Bonjour madame», — произносит женщина дежурным голосом и протягивает к ней руку, поднимая другой маленькую ладошку сидящей рядом девочки. Вероника лезет в карман за мелочью. Глаза женщины цепко ждут. Вероника не хочет дотрагиваться до ее руки и кладет пару евро в коробку у ее ног. Нищенка равнодушно благодарит, бормочет что-то и больше на нее не глядит. Девочка начинает хныкать. Вероника думает, что лучше бы она купила им что-нибудь из еды, но ее уже уносит прочь. Она устремляется дальше, течет в людском потоке, пытаясь не столкнуться с насупленными женщинами в черном и большими сумками на колесиках.

Она могла бы найти себе место для жизни в Старом городе. Да, пусть крутые и темные лестницы вели бы наверх, туда, где слышны только голуби. Пусть свет успевал бы выключиться до того, как она по обрубленным на треугольники ступеням вкрутится под самую крышу, как лампочка в патрон. Пусть солнце заглядывало бы туда реже, чем на Лион падает снег. Она бы спала в мезонине, срывая утренним взглядом лишь кусок брусчатки с галдящими туристами, — такой только недавно была она сама. Толстые стены охраняли и берегли бы ее Францию с видом на старые соборы, бархатным голосом Ива Монтана и с хрупкостью круассанов…

Но это все лежит в другой части города, через две реки, в ином измерении. Да, тут тоже сдобные запахи, но другие: горячие медовые, ореховые, стекающие маслом и сахаром на огромные подносы. Эти запахи можно нарезать на куски и есть, облизывая пальцы… Веронику толкают снова и снова. Толкают без злого умысла, просто они тут все толкаются. Личное пространство и все личное здесь смято и выброшено, как засаленная бумага из-под кебаба, шаурмы, не долетев даже до ближайшей урны.

Люди везде. Они перемещаются единым роем, единым порывом, единым взмахом множественных рук, с помощью которых ведется беседа или горячится спор, зазываются покупатели, а потом с улыбкой накидывается довесок в подарок. Вероника все замедляет и замедляет шаг, огибая непривычно одетых людей, разглядывая сладости в запотевших витринах. Что-то цепляет ее, мешает спокойно выйти наконец из чужой и непонятной жизни. Мимо машин, зажатых светофорами и магазинами на узкой улице, пробираются дети.

Первый порыв Вероники — окрикнуть, втащить детей обратно на тротуар. Она почти дотрагивается рукой до футболки бросившегося к автомобилю ребенка. Она хочет крикнуть водителю, чтобы поосторожнее, а потом забрать мальчишку с проезжей части, спросить, где его родители, проводить в полицию… Но вдруг приходит понимание: дети работают. Их не надо спасать. Все, что им надо, — деньги. Именно их они ждут, стоя у немедленно закрывающихся машинных окон. Водители старательно делают вид, что ждут смены огней светофора, что никто не стучится с той, грязной, уличной, стороны, что нет просящих голодных глаз. Да и голодные ли они?

Веронике становится не по себе. Дети собираются, как звездочки в калейдоскопе, у темной арки, чтобы потом при загоревшемся красном свете, молниеносно броситься на проезжую часть в поисках добычи. Она отмечает их почти взрослый профессионализм. Как они отличаются от своих сверстников из соседнего сквера, еще гуляющих под присмотром бабушек! Перехватывает их взгляды. Такой взгляд, даже под молитвенно сложенными домиком бровями, не просит. Он требует. Без тени сомнения, без какого-либо неудобства или стеснения, он требует, уверенный в своих правах, и ненавидит тех, кто не отвечает ему монетами.

Никто из детей к ней не обращается. Пару раз мимо прошмыгнули двое мальчишек, задев рукой сумку. Вероника покрепче прижимает ее к себе, но тут же ей становится неудобно — нельзя же отменять доверие только из-за того, что люди здесь иначе одеты!

Детям этой улицы она неинтересна. Взрослым, впрочем, тоже: они толпятся, собираются у магазинов и подъездов, галдят все разом. Улица превращается в живой океан со своими законами. Веронике вспоминаются вечерние разговоры, сейчас далекие и неправдоподобные. Ей кажется, что волны этого океана выкидывают, выплевывают на берег, как мусор, гордо звучащее в Луизином исполнении слово «демократия» и глуповато-напыщенное — «цивилизация».

Потоки незнакомой жизни несут свои заботы и дела по узким тротуарам, затекают под облупленные своды старых домов, переступают через кричащих младенцев, тележки, груженные круглыми лепешками и бутылками с дешевой газировкой. Они обтекают сидящих за столиками кафе мужчин с чашками кофе и стаканами воды. Вероника с медленным узнаванием замечает в одном из беседующих что-то знакомое. Жан-Пьер. Она останавливается, чтобы присмотреться. Кто-то ее задевает, она бормочет извинения, отступает, поправляет ремень сумки. Когда она снова смотрит на кафе на противоположной стороне улицы, ни один из мужчин ей не кажется даже мало-мальски похожим на ее жениха.

«Его вообще нет в Лионе! — она сама себе удивляется. — Надо же! Вот уж настоящая галлюцинация любви. Наверное, я только о нем и думаю, даже не замечая того. Что ему тут делать? У него и одежды-то такой нет»!

Улица, громкая, закольцованная змеей с аптечной вывески на углу, не обращает внимания на иные, не лежащие под ногами в пластиковых шлепанцах, параллели и меридианы. Не нравится — проходи, проходи, не задерживайся. Она оказывается под перекрестным огнем подозрительности: чужачка, чужачка, чужачка… На нее с недоброжелательностью уже глядят продавцы: стоит тут — ничего не покупает, а мы перед ней бисер мечем с медовой пахлавой и блестящими шарфиками… Уходи тогда, зачем встала? Иди себе, куда шла! Мы-то здесь живем, а ты что? Вон, даже кошелька не достала… Почему бы не дать несколько монет бедным? Не убудет! Разве твой бог тебя не этому учит?

Вероника уже хочет побыстрее выйти на широкую улицу. Она ищет взглядом детей, которые, не получив желаемого, вспыхивают светом ненависти. Зазевавшихся водителей, не успевших закрыть стекло, обдает шипением и проклятиями, сначала полушепотом, а позже, вдогонку отъехавшему автомобилю, громкой злой скороговоркой. Один пытается заговорить с мальчишкой и вручить ему яблоко вместо денег. Тот бьет кулаком со всей силы по зеркалу заднего вида. Водитель спешно отъезжает. Вероника наблюдает, как он в возмущении машет руками, а потом открывает окно, чтобы вернуть зеркало на место. В него летит пластиковая бутылка. Машина судорожно виляет, но быстро выправляется и газует на зеленый свет, чтобы покинуть недружелюбную улицу.

Вероника еле успевает опустить глаза. Она понимает, что ее заметили. Дети с грязными разводами на лицах общаются между собой знаками, косыми быстрыми взглядами. Вожак, мальчик постарше, жестко и четко отдает короткие команды. Они напоминают теперь свору волчат или юных, а от этого бесстрашных, вечно голодных и злобных шакалов, которые подстерегают отставшее от стада животное и готовы с налета, с наскока вцепиться и рвать зубами еще живую жертву.

Вероника неожиданно чувствует себя одинокой, потерявшейся в неуютном незнакомом городе. Она бы не смогла здесь жить. Да, с грустью признает Вероника, это он, тот самый плохо пахнущий снобизм, который она старательно осуждает при Луизе и Жан-Пьере. Вдруг в ней зло, разрывая нежную кожу дурацкого книжного гуманизма, просыпается московская Ника, которая шарахала дверью и придумывала хлесткие прозвища одноклассникам. Ей тут не нравится. И не понравится! Это не ее Франция. И она никогда не сможет полюбить эту улицу. А нужна ли кому-то здесь ее любовь?

Она устала, ей хочется побыстрее найти выход. Веронику охватывает брезгливость от непривычной близости людей, от того, что вынуждена пробираться среди приторных душных и горячих запахов, среди опускающих глаза женщин в черном, на которых и смотреть-то жарко.

Она понимает, что не расскажет Луизе о своем освоении Лиона, такого разного и, наверное, современного. Не расскажет и о вспыхнувшей злости. И ей хочется, чтобы злость не проходила, чтобы осталась в ней частицей дома, от которого она сбежала. Звенящее раздражение и страх, отскакивающий в сердце от грязных стен и чужой суеты, заставляют ее почти побежать.

— Да что за черт! — огрызается Вероника-Ника по-русски на пожилого человека в длинной рубахе, который, толкнув ее, пытается извиниться. — Пошел на хрен!

Мужчина оступается, ошарашенно, непонимающе глядит на нее, приоткрыв странно красный рот в густой черной бороде.

На широкой улице, по которой как ни в чем не бывало переваливаются троллейбусы, а толпа одета в шорты и разноцветные платья, она, отдышавшись, успокаивается. Прохожие, такие же, как в любом европейском городе, поглощенные своими мыслями, ее возвращают в обычность дня. Вероника чувствует себя одной из них. Злость сдувается и растворяется. Убрав от чужих взглядов в коробочку души свое испуганное эго, она улыбается в ответ идущим навстречу молодым людям с болонкой на розовом поводочке.

Как все перемешано! Вероника вспоминает детей-попрошаек. Им сейчас сколько? Лет семь? Восемь? А через десять лет чем займется поколение, выросшее на этой улице и ненавидящее проезжающие автомобили? Как сложатся их отношения с миром за границами этой улицы? Или к тому времени она уже выльется за угловое здание с мясной лавкой под названием «Будущее» и потечет мощным, параллельным потоком… Кто кого перемелет?

Вероника уходит все дальше, по широкому проспекту, над которым смыкаются в благодатной тени пятнистые прохладные платаны. До дома недалеко. На сегодня приключений достаточно. Она заходит в булочную и покупает горячий багет, от которого немедленно отрывает хрустящий край.