Коробки быстро заканчиваются. Вероника снимает с полок статуэтки, протирает их, рассматривает и либо заворачивает в бумагу, либо откладывает в сторону. Тетушка суетится, как обычно, старается помочь.

— А салатник синий возьмешь? А вон ту фарфоровую собачку? Твоя бабушка ее из ГДР привезла! А эту вазу? Ее твоей маме подарили на работе на пятидесятилетие! Надо сохранить! А какое было торжество! Меня, правда, не позвали, но ее подруги рассказывали, восхищались.

— Да ею убить можно! Стародавний хрусталь! — сопротивляется Вероника, не испытывая никакой нежности к высоко и всегда неиспользованно стоящей вазе. Ей ничего не жалко.

— Ни памяти у тебя, ни уважения… Не нужна? Такая ваза? Тогда давай сюда. Я себе возьму.

Книги и разные вещи советского кропотливо нажитого времени Полина предлагает увезти на дачу.

— У тебя есть дача? — искренне поражается Вероника. Она никогда не слышала, чтобы у тетушки, всегда презрительно, как о чем-то грязном, говорящей о достатке, где-то зеленел домик среди берез или белел среди осин.

— Ой, да какая там дача! — всплескивает руками вспыхнувшая тетка. — Название одно! Сараюшка! Но вещи твои могу туда сложить. На время. А там посмотрим. Если есть что в церковь отдать, так ты скажи… Там люди нуждающиеся, благодарные…

Вероника, стоя на табуретке и выгребая из недр антресоли невостребованные пожитки, которые канули туда, как давным-давно брошенные на космической орбите спутники, забывает про свое удивление. Есть дача и есть. Тем более что ее благодарность тетке Полине за снятые со счета деньги огромна. Про то, когда надо их вернуть и надо ли вообще, женщина промолчала. А ведь Вероника знает ее экономность, скрупулезный подсчет каждой копейки и обивание порогов всяких госучреждений для того, чтобы получить мизерные скидки на оплату электричества или газа.

Вероника теперь словно парит над проблемами, которые удачно, без особых хлопот, решаются почти сами собой. Она трогает шершавый фарфор кошечек и гладкие спинки слоников. Они были с ней всегда, ей хочется взять их с собой. Конечно, надо обязательно что-нибудь увезти из старой жизни в новую, распахнутую, полную надежд. Правда, там пока нет своего угла. Но лионская квартира вдруг подмигивает ей приветливо из темноты коридора, как бы говоря: «Почему это нет угла? А комната, которую Луиза уже называет твоей? А диван под шотландским пледом? А Жан-Пьер»? Веронике становится жарко. Она слезает с табурета и выходит на балкон. Вспоминаются ворона и запахи подгоревшей курицы. И материны поминки. И то, что она не плакала. «В нашем обществе любой, кто не плачет на похоронах матери, рискует быть приговорённым к смерти»… Нет, chére Камю, иногда немота тяжелее слез.

Москва лежит, помытая весенними дождями, изменившаяся, свежая, но чужая. Вероника не забыла, как город обезлюдел, когда она так же, как сейчас оторвалась в одночасье от асфальтовой земли. Потом оторвалась и от друзей юности, променяв их и — главное — подругу Веру на свое личное, отдельное от всех, счастье. Оно, то самое счастье, в лице бывшего мужа вчера получило от нее деньги за выписку из их с матерью квартиры.

— Вера поймет, — говорила мать. — У нее этих ухажеров еще будет прорва! Не смотри на нее, не оглядывайся! Ты-то ведь у меня всегда невпопад. А вот тут удача, можно сказать, молнией мелькнула. Лови ее, хватай! У них, насколько я знаю, и не было ничего, так, погуляли всего-то пару раз… Она поймет! Должна понять…

Вера не поняла. И не приняла. И ведь на этом парне, будущем муже Вероники, Верин свет клином не сошелся. Она и встречалась-то с ним действительно несколько случайных раз, пока не привела его в тот злосчастный вечер на день рождения… Может, и совсем не из-за этой истории Вера потом свалилась в депрессию. Может быть, но Вероника точно знает, что это случилось из-за нее, из-за ее предательства.

— Кто бы мог подумать? — сочувственно говорила мать, а в ее голосе слышалось удовлетворение. Она всегда ревновала Нику к Вериной семье. — А ведь казалась стойкой, веселой, ей все было прям легко и просто! А тут — поди ж ты, развалилась, как замок на песке при первой же волне. Вот ведь какой молодняк нежный вырос, то ли дело мы, закаленные советской реальностью с коммуналками и лишениями! Мужика они не поделили… Он, казалось, ей не так чтобы и очень был нужен! Другая бы порадовалась за подругу, а эта, видишь, вот как…

Не то чтобы и Нике был сильно нужен именно этот парень. Тогда особой любви тоже не было. Приходилось ее в себе искать, цедить по капле. Но мать дробила сомнения, стирала грань между раем и адом, смешивала вспыхнувшие возможности с видными ей одной перспективами. Она разрешила, выдала карт бланш и подталкивала, подталкивала дочь.

Нику увлекла идея не только подцепить молодого человека, пробуя свои женские силы. Ее подначивало желание наконец-то сравнять с подругой счет, а если получится, то и выйти на первый план в их мизансцене дружеских связей. Вряд ли Ника осознавала все это в тот вечер, когда уставшая Вера отвлеклась, вышла на балкон покурить. Не сидеть же молча! Она подумала: а что такого? Парень как будто завис между ними, как на качающемся мостике между берегами реки. И Ника протянула ему руку, а позже и сердце под настойчивые, не дающие свернуть с пути, указания матери. Да, указания были позже, когда Ника уже зацепила его и привела домой. Она еще не решила, оставить себе или вернуть.

А тогда они ушли вместе. Что думала Вера в тот вечер, когда осталась там, в гостях, одна, без того, с кем пришла, Вероника не знала. Ей просто надо было уже уходить, пора, поздно. Так она говорила себе и всем, кто спрашивал. «Вера? Не знаю. Завтра созвонимся». И отводила взгляд. Она почувствовала реванш, как будто сжала в руке маленькую колючую розу, полную красоты и боли. Вышла из тени с кровью на душе, но с головокружением от первого осязаемого женского успеха.

Оказалось, что потом Вера и вовсе уехала в другой город. Сложно поверить, что все это из-за Вероники и разбившейся о ее замужество дружбы. Но факт остается фактом. Три раза факт: факт совершенного прошлого, факт опустевшего настоящего и факт будущего, которое уже дальше сложится иначе, чем было передумано тысячу раз, будущего только для нее одной.

* * *

Мать смеялась, выглядела неожиданно помолодевшей и победно-довольной. Новому члену семьи расстилалась хрустящая скатерть поверх клеенки на кухонном столе. Мать суетилась, старалась приготовить что-нибудь особенное, даже Веронику не колола ее никчемностью в общении с посудой. Все становилось похожим на настоящую семью, обрастало привычками, ежевечерним чаем с пряниками, выбором новых штор, покупкой для матери осеннего пальто.

— Зять купил, — с придыханием и гордостью сообщала она подругам и с юным задором крутилась в обновке то перед зеркалом в прихожей, то перед другим, внутри старого гардероба. Впрочем, этот «гроб», как называла его мать, тоже довольно быстро сменила новая мебель.

Парень и правда оказался стоящим. Даже в сумятице девяностых умудрился начать зарабатывать, как из пушки выстрелил. И благосостояние понеслось вверх. Мать млела и стала чаще звонить подругам, чтобы невзначай похвастаться, нанести ответный удар по их детям, успешным или не очень.

Вероника обустраивала новую жизнь и старалась не смотреть на молчащий телефон. Веселые компанейские друзья, окружавшие дальними и близкими кольцами их с Верой девчачий тандем, пропадали. Одни исчезли сразу, даже на свадьбу отказались прийти. Другие поначалу, не сильно вдаваясь в подробности, поздравили и порадовались, а потом тихо-тихо, без лишних слов, растворились.

Да и свадьбы-то как таковой не было. Посидели в ресторане после ЗАГСа, и все. Событие, которое счастливо меняет жизнь и остается в памяти букетами, подарками и громкими, смущающими молодых, криками «горько», оказалось украденным и съеденным тайком обветренным куском.

Понемногу город, полный близкого и дальнего народа на разноцветных станциях метро, где когда-то кипела юношеская бесшабашность, обезлюдел. Географически все осталось прежним: и улицы, и подземные магистрали — только соединять их стало некому и ходить по ним не с кем. Большой город лежал схемой, плоской картой, по которой теперь туда-сюда ездила одинокая фишка по имени Вероника. Да и ездила все реже и реже. Брала переводы на дом. Нигде толком не работала. А что такого? Муж приносил регулярные хорошие деньги.

Через какое-то время Веронике, по определению счастливой, хотелось бежать из дома. Становилось невозможно смотреть на навязчивую и раздражающую заботу матери о зяте. Забота была приторной, липкой, вызывающей. Параллельно с ритуальными па вокруг ужинного стола матери удавалось, как актрисе на сцене, отпускать реплики в сторону. Эти реплики предназначались уже Веронике, непутевой, угловатой, не умеющей быть замужем.

— Подай тарелку! Ника! Что стоишь столбом? Давай-давай, поворачивайся быстрее! Человек устал, весь день работал. Правда, мой милый? Вот пока что селедочка на закуску, сегодня купила! Да ты не смотри, мы сейчас сядем, а ты пока поддевай ее, с лучком поддевай! Вот! Приятного аппетита, родной! Ника, да что с тобой такое? Вот ведь никак не соберешься… Да не ту, глубокую тарелку подай!

Мать кидала ролевые указания, то расправляя салфеточку перед Вероникиным мужем, то выкладывая салатик в хрусталь. Вероника, которая как раз салат и приготовила, отступала, чувствуя себя слоном в посудной лавке, — у матери получалось все так легко, нежно и весело. И муж расцветал при игре в четыре женские руки, благодарно кивая теще и подбрасывая полешки в вечерний разговор. Иногда доставал гитару и смотрел на Нику с любовью.

Куда бы они ни шли, что бы ни планировали, каких бы гостей ни принимали, мать всегда стояла за спиной тенью, о которой нельзя забыть. Чем напряженнее и отчужденнее становилась дочь, тем радостнее и увереннее чувствовала себя мать.

Вероника, однажды приняв решение, дальше могла идти только вперед. Она точно знала, что приобрела и что потеряла. Все ведь начиналось как шутка. Но скоро Веронику понесла куда-то в сторону замужняя жизнь, которая ей подарила и веселые, шумные компании с новыми интересными людьми, и посещение разных артхаусов с фонтанами шампанского, и вылазки за город на пикники. И это новое казалось вполне заслуженным, выстраданным, блестящим, как то самое колечко на пальце. Правда, когда муж уезжал в командировку, ее жизнь оставалась по эту сторону телефона, немого, без артхаусов. Никто одну Веронику никуда не приглашал и, наверное, не помнил об ее отдельном, без мужа, существовании.

А потом пришла боль. Боль просыпалась по утрам вместе с Вероникой, раздвигала шторы, морщась от резкого света, варила кофе. Понемногу боль стала ложкой сахара в чашке, щепоткой соли в супе, скомканным билетиком на троллейбус. Боль заняла место в первом ряду сердечного партера. Боль слилась с днями, размывая их, как акварели. Боль стала сама этими днями, подтекала временем. Отпускала только ночью, да и то подкидывая сны, в которых — руку только протяни — и они снова вместе, как когда-то давно. Вот они с Верой смеются, а тут толкаются на платформе в ожидании электрички. А то еще примеряют обновки перед большим зеркалом, в котором — Вероника в эту минуту просыпалась — ни одна из них не отражалась.

Однажды она чуть было не наткнулась на знакомых. Они появились из той жизни, ушедшей в прошлое вместе с Верой. Вероника спряталась. Сердце громко стучало, руки стали ледяными, несмотря на теплую погоду. Из-за колонны концертного зала она смотрела, как бывшие друзья совершенно по-старому смеются и решают, куда отправиться гулять. До нее донеслось такое знакомое «ну щаз, прямо вот Патриарших мы не видели! Может, лучше в грузинский ресторан»?

На Веронику навалилось темное и непреодолимое одиночество. Воздух стал густым, враждебным, как на чужой планете. Она могла спокойно пройти мимо них, увлеченных собой, но почему-то спряталась. Вероника жадно всматривалась в близкие, но за столько лет позабытые лица, отмечая каждую появившуюся морщинку, новую стрижку.

Она не помнила, как спустилась в метро. До неожиданной встречи с прошлым она собиралась зайти куда-то на Тверской. Она уже забыла, куда. Солнечный день стал черно-белым. Вероника доехала до дома и ходила вокруг, по разным улицам и переулкам, пока не устала и не вернулась полностью в сегодня, опустошенная и раненая.

— Мы выросли из наследства нищеты, в том числе и духовной. Ведь мы заполняли книгами и концертами неприкаянное пространство, откуда — только отвернись — вылезали черти, — сказала как-то Вера. Оно и понятно: детство пришлось на пустоприлавочные восьмидесятые с пионерским гастуком в кармане, на всякий случай. Юность — на разрушительные девяностые. Страну штормило от камня на камне к страху новизны, от внезапных ярких красок к поиску хотя бы намека на стабильность в домашнем неярком свете, от смешения надоевших и уже ненужных норм к тем, которые еще предстоит освоить.

— Мы получили карт-бланш на собственное счастье, и оно может быть любым! Его надо только разглядеть и схватить, — убеждала Нику подруга, бросившаяся тогда со всей присущей ей энергией в удивленный, встрепенувшийся город. И пусть он был еще не отстроенный и не покрашенный, но уже выходил из плохо освещенного сумрака с только что вылупившимися птенцами-подвальчиками пекарен и неоновыми огнями казино на проспектах с новыми старыми именами. «Не оглядывайся! Расслабься со своими правилами! Можно! Можно теперь! Отрекись от старого мира, отряхни на фиг его прах с наших ног!» — шутила она. Ника верила всему, шла за Верой без сомнений и училась свободе.

Вспоминать было больно, наждачно. И теперь Вероника с полученной, схваченной карт-бланш, которая оказалась на поверку одиночеством, замыкалась в себе. Мать же все активнее ее тормошила. Муж приносил цветы и копченую колбасу. Занятый работой, он не особенно всматривался в женский пейзаж семейной жизни. Вероника не была уверена, понял ли он, почему в один прекрасный вечер, ничем особенно не отличающийся от других таких же, она попросила его уйти. Мать слегла. Скандалы начались позже. А в тот момент она только молча переводила взгляд с дочери, похоже, безумной, на удивленного зятя и оседала понемногу на подвернувшийся стул.

Вероника взъерошила волосы на затылке и подставила лицо свежему ветерку то ли перемен, то ли просто весны. На мать она тогда не обратила внимания. Стакан воды ей принесла, это да. Потом, много позже, она не раз вспоминала то странное время со своим решением, полным внезапности для матери и логичным, честным для себя. Вероника поняла: отставив мужа, жизнь с которым оказалась с чужого плеча, она хотела вернуться обратно. Как будто можно было эти несколько лет сыграть заново, но другим составом — отмотать, подправить, а то, еще лучше, просто смять и выбросить. И чтобы все стало как прежде. Чтобы вернуть Веру и выбросить проклятую карт-бланш.