Вероника помнит, как старалась не спать в ночь накануне своего, кажется, седьмого дня рождения. Да, точно — седьмого. Она только собиралась пойти в школу и очень ждала первого сентября. Ночью же, всматриваясь в темноту, которая, как выяснилось, не всегда и не везде черная, Вероника мечтала увидеть, как приходит ее семилетие. Ведь шесть дошкольных лет не могли исчезнуть просто так: они обязаны были как-то по особому раствориться, помахать на прощание и отступить, давая дорогу новому этапу ее жизни. Она была уверена в том, что время куда-то исчезает именно по ночам, стоит людям закрыть глаза и отдаться его убаюкивающему течению. Утром мать ее поцеловала и сказала:

— Вставай, именинница! Ты теперь совсем большая!

Как обычно, ее ждали полезные и нужные подарки: новое платье, ранец и карандаши, удобные домашние тапочки. С ранцем Вероника собралась сразу идти гулять во двор, похвастаться подружкам. Ее остановили, подарок отняли и со словами «подожди до школы, нечего сейчас трепать» убрали на верхнюю полку шкафа.

Как и когда сменились цифры с шести на семь, Вероника так и не поняла. Она заснула.

Почему эта смешная попытка потрогать время приходит в голову именно сейчас, когда перемены так хрустят, что можно увидеть их электрическую вспышку? Бог его знает. Вероника улыбается. Она снова и снова разбирает вещи, достает, подтянувшись, с верхних полок то, что было припрятано на черный день, на авось, на память. При последнем переезде многое выбросили, но это было давно. Квартира неизменно обрастала вещами, как дикой кожей. Время топорщилось из углов антресолей старыми сумками, остатками табуретов, посудой, сложенной в коробки и переложенной почти прозрачными, застиранными полотенцами. Тетка Полина старалась тут же забрать эти странно возникающие из ниоткуда отголоски прошлого. Она утаскивала вещи, как мышь в нору, в свою церковь или куда-то еще, приговаривая:

— Доброе дело делаете, люди вам обязательно скажут спасибо.

Вероника не была уверена в том, что кто-то скажет спасибо за этот хлам, но тетушку расстраивать не хотела. Мать же каждый раз отпускала какую-нибудь колкость типа «их хлебом не корми — дай на халяву прибарахлиться» или «что нам с их спасибо? И то хорошо, что мы избавились. А вещи-то хорошие! Продать — сейчас все равно не продашь! Отдать каким-то убогим или в мусор — один хрен, просто меньше пыли». На слове «продать» мать сурово смотрела на дочь, подчеркивая полную никчемность существования последней.

Вероника, помнится, в ответ только молчала. Сворачивала себя узлом, как старое пальто, приготовленное на выброс, и молчала. Только иногда, когда искала какую-нибудь фотографию из прошлого по рабочей надобности, она тихо спускала сверху очередную порцию старых скатертей или залатанных пододеяльников на радость благодетельнице тетушке. Матери можно было и не говорить.

* * *

Вероника в детстве любила сказки. А кто не любит? Она просила их читать, одни и те же, выбирая и указывая маленьким пальчиком на ту или иную книгу. Потом с ожиданием смотрела на добредавшего до конца чтеца. «И жили они потом долго и счастливо», — завершала, захлопывая книгу, мать. «Сыграли они свадьбу, закатили пир на весь мир! Вот и сказке конец!» — размеренно, с удовольствием от благополучного окончания читанной-перечитанной истории, нараспев сообщала бабушка.

Маленькая Ника ждала. Ничего не говорила, но с явным разочарованием, неожиданным для столь юного возраста, переводила взгляд с закрытой и отложенной в сторону книги на готовых уже отправиться по своим домашним делам родных.

— А дальше? — произносила наконец. Чем старше она становилась, тем безнадежнее, скорее как эхо привычной безответности, звучал ее вопрос.

— Что дальше? — каждый раз спрашивали мать или бабушка. — Все, сказка закончилась. Закончилась так же, как и в прошлый раз. Свадьбу сыграли! Все счастливы! Пойди порисуй или вон, кубики…

— А как они потом жили? — Вероника не отступала. Для нее свадьба выглядела отнюдь не концом, а самым что ни на есть началом новых отношений любимых героев. Да, конечно, все приключения и подвиги остались в прошлом, но и потом могло вполне случиться что-то не менее интересное. Правда, как выглядит семейная жизнь в своих буднях, Вероника не очень хорошо представляла.

— Иван-царевич даже двух слов с Василисой Прекрасной не сказал! — как-то раз, став постарше, она попыталась объяснить бабушке. — Он был постоянно занят, все время в разъездах: то скакал за пером жар-птицы, то искал иглу Кащея… Получается, что они только на свадьбе и познакомились по-настоящему! Да и то — при толпе народа! И все на них смотрели, советы, наверное, давали. А вдруг они любят разные вещи? А деваться уже некуда! Придется одному из них все время уступать. И долго он будет готов уступать? Может, и вообще не захочет… И свадьба тогда была зря. Вот я прихожу играть к подруге Ире с седьмого этажа, а она пригласила еще и Таню, которая мне не нравится. Как тут быть? Или Ира хочет играть не в магазин, а в школу. И чуть что — идет жаловаться… Нет, мы не смогли бы с ней жить вместе.

— Вот говорила тебе — надо завести еще ребенка! Растет одна, все с книжками, подружки ей не те… Эгоисткой растет! Может, и без мужа не осталась бы, с двумя-то детьми, — бабушка шепотом выговаривала матери.

Ника подслушивала. Ей не было стыдно, только интересно. Мать же в ответ обязательно что-то громко двигала или гремела тарелками, нарочно противно в общем. А потом шипела:

— Да детьми еще никого не остановили! И в чем она эгоистка? Думает она и правда слишком много — как бы несчастной не выросла.

После этого вылетала из кухни, чуть не сбив дочь с ног, которая едва успевала отскочить в сторону. Но матери было все равно, послушивает она или нет. Ей многое было все равно до поры до времени.

Вероника видела, как родители подружек куда-то исчезают. Вот и Ира, притихшая, не такая капризная, как раньше, начала уезжать на выходные к папе, в его новую семью. А у Тани наоборот — в доме появился мужчина. Папа не папа, но вроде добрый. Хотя она и жаловалась, что теперь у них с мамой все идет не так, как прежде. Вероника сочувствовала подружкам, хотя раньше немного, совсем чуть-чуть, завидовала, особенно когда папа Иры катал их на своей бежевой машине.

Своего отца Ника помнила плохо. Выныривали из детского ненадежного прошлого яркими пятнами кинокадры, обрывающиеся на самом интересном, как сказки. Вот с запахом зимы игра в снежки во дворе, когда она уворачивалась, а большой, высокий мужчина в лохматой шапке ее подхватывал на руки. То качели у кого-то на даче, а еще она сама на его коленях в восторге «по кочкам, по кочкам», а потом склоненная голова с небольшой залысиной над ее ботиночками…

На все вопросы об отце мать старалась найти отговорки, увильнуть и толком ничего не сказать. Благостная тетушка гладила маленькую Нику по голове и несла какую-то чушь про «встречи на небесах» и воронов, которые друг другу не выклюют глаз. Чьи глаза и почему их надо клевать, было тоже непонятно. Ответов не было. И Ника спрашивать перестала. Она просто не желала никого расстраивать — зачем снова и снова бросать камешки любопытства в глубокий колодец, если ни разу не услышишь, как они достигнут дна? Неинтересно.

Сказки давно закончились, а ее романы никак не могли даже приблизиться к той самой последней странице со свадебным меню — «медом-пивом». В нее влюблялись не те, она влюблялась не в тех. Где-то она прочитала, что готовность броситься в чувства, не дожидаясь сигнала о химической реакции ответности, говорит о яркости и независимости характера. Может, и так, размышляла Вероника со вздохом, но ни счастья, ни уверенности в себе это не прибавляло.

— Дура, — говорила ей мать, — сидит и ждет, пока избранник обратит на нее внимание. А ты ему не нужна! Ему другая приглянулась. Неужели сложно ответно влюбиться в хорошего мальчика? Вот увидела знак, движение в твою сторону — и давай, чеши туда. Ну поотказывайся для начала, это их, кобелей, только раззадорит. Покрути немного носом, но аккуратно, не переусердствуй. И чего тебе неймется? Навыбирает себе не тех, не своего болота, нарисует разные замки — и сидит потом страдает, царевна-лягушка… Ни замков, ни принца на белом бегемоте. Да и откуда им взяться-то? Спустись на землю! Иначе квакать тебе в одиночестве до морковкина заговенья.

Жан-Пьер оказался таким, какой матери бы точно понравился. И отношения начались ровно в той последовательности, которая нужна для счастливой и правильной реализации маминой программы. А любовь, если Вероника и боится пока называть то, что завертелось в лионской буржуазной квартире этим словом, обязательно придет. Жизнь делает крутой поворот, чтобы из пепла прошлого и нынешних надежд создать новую Véronique, у которой будет своя сказка.