В небольшом ресторане в Латинском квартале ей хочется заказать сырное фондю. Жан-Пьер смотрит на нее осуждающе.
— Какое фондю в такую погоду? Зима закончилась! Возьми что-нибудь другое! Тем более для тебя одной никто его делать не будет — порция на двоих.
Вероника, с сожалением провожая картинку расплавленного сыра в кастрюльке, переворачивает страницу. Она выбирает рыбу в шафранном соусе и возвращается к закускам. Выбор огромный. Ресторан явно рассчитан на разнообразных туристов, мечтающих воплотить в реальность те самые, на слуху, названия известных блюд французской кухни. «Смотри, — смеется она, — тут есть и перевод на русский! Салат с горячим козьим сыром они перевели как „козье теплое“! Мсье»!
К столику подходит официант:
— Вы уже готовы сделать заказ?
Жан-Пьер открывает рот, чтобы сообщить о своем выборе. Но Вероника, не глядя на него, показывает со смехом на строчки в меню.
— Мсье, прошу прощения, но у вас вот тут неточный перевод! Выглядит даже забавно — «козье теплое»! Это не совсем по-русски!
Жан-Пьер несильно, но со смыслом толкает ее под столом ногой. Официант смотрит на Веронику без всякого интереса.
— Хотите, я вам переведу меню на хороший русский язык? Профессионально! И совсем недорого! Вот, возьмите!
Вероника протягивает молодому человеку салфетку с написанными на ней номером телефона и адресом электронной почты.
«Черт, выглядит как-то несерьезно, — думает она. — Надо бы сделать себе визитки». Официант двумя пальцами берет у нее из рук салфетку и кладет в карман. Вежливо благодарит. На его лице ничего не отражается. Вероника понимает, что ей никто не позвонит.
— Вы готовы сделать заказ, Monsieur-dame? — снова спрашивает он, обращаясь к Жан-Пьеру.
Вероника пытается объяснить Жан-Пьеру, что хотела помочь. Он отмахивается и говорит:
— Это было не очень вежливо. Ты снова пытаешься всем показать, какая ты умная, умнее всех. Ешь уже наконец, пожалуйста.
Его голос полон стальной крошки. Он не смотрит на Веронику, погруженный в свою еду, и проверяет телефон. Они больше не разговаривают. Просьба передать соль или выбор десерта не в счет. По дороге к Place d’Italie Жан-Пьер убирает телефон в карман. Его лицо теряет жесткость, уголки сжатых губ разглаживаются, как будто меняется маска. Он берет ее за руку, улыбается и говорит: «Правда, мы провели хороший вечер? Ты такая красивая, дорогая Véronique, я так рад, что ты со мной»!
Вероника тает от его слов. Вечер теряет напряженность, растекается прохладой и светится звездами. Впереди ночь, полная страсти, нежных слов и слияния их тел в одно целое. Она больше не будет вести себя так: неприлично, вызывающе, кичась своими знаниями. Да и кто ей сказал, что она знает больше других? Вон ведь села с Рембо в парижскую лужу…
Они возвращаются в Лион. В поезде Вероника думает об оставленном городе ее мечты. Но она об этом никому не скажет. Жан-Пьер говорит о Париже с легким презрением: столица ему не нужна, туристы утомляют, а суета бессмысленна.
Жан-Пьер спокоен, вроде доволен, но его глаза остаются холодными. Или ей так только кажется? Вот это дурацкое выражение: глаза — зеркало души… Глаза Жан-Пьера ничего не отражают, не пропускают. И не выпускают. Нет, она слишком много придумывает… Она слишком часто оглядывается на него, прислушивается, отступает. Возвращается ее неуверенность, которой в последнее время поубавилось. Вероника подавляет недовольство. И объясняет его тем, что сама вела себя глупо — заразилась свободой, витающей в парижском воздухе. Она думает об оставленной в Лионе Луизе и большой квартире в шестом округе, без них тихой и печальной.
В Париже у Жан-Пьера были разные дела. Само собой, все они, несомненно, связаны с фондом и гуманитарными программами. Вероника была бы тоже не против приобщиться, поучаствовать, но пока, наверное, рано. Она человек новый. Жан-Пьер мало что объясняет. Однажды он отметил, что его работа — это большая ответственность, даже самоотречение. Вероника понимает и с радостью принимает любое время, которое Жан-Пьер ей уделяет. Она не настаивает на большем. Ей бы самой разобраться во всем, неожиданном и новом. Вероника пытается соединить в сердце лоскуты первых видимых чувств, таких противоречивых: то нежность и забота, то насмешка и суровость…
Вероника не стремится ходить всюду, взявшись за руки и целуясь на каждом углу. Но и бродить в одиночестве в первую их совместную поездку ей не comme il faut. Не очень нравится, в общем. Она вспоминает, как они расстались у пирамиды Лувра. Жан-Пьер, поставив Веронику в очередь между разноязыкими возбужденными туристами, посмотрел на часы и сказал: «Ecoute, послушай, давай встретимся здесь же часа через два. Три? Больше? Тебе не хватит даже трех часов на эти картины? Ладно, давай ты мне тогда позвонишь, когда устанешь и поймешь, что пора бы выбраться оттуда на свет и на кофе».
Так Вероника и ходила по залам одна. Правда, в этот раз она была абсолютно счастлива. Даже, наверное, ей было и лучше одной. В конце концов у нее тут свидание. Ее давние знакомые оживали, выходили к ней из вечности, загадочно улыбаясь и нашептывая ей одной слышные истории. «Джоконоду» удалось посмотреть лишь издалека — столько вспыхивало японских фотоаппаратов. Но вокруг было множество картин, которые, слава богу, не визитная и не культовая, как теперь говорят, карточка Лувра, а всего лишь Караваджо с Рембрандтом.
Она повеселилась, подслушав разговор на русском двух женщин внизу, в зале скульптур. Одна, вручив диоровскую сумку своей подруге, попросила щелкнуть ее у «этого мужика с оленем, у которого все фотаются». Вероника огляделась. «Мужик с оленем» оказался Дианой Версальской. Но туристки об этом так и не узнали. Они радостно отправились фотографироваться у других шедевров. Веселье рассеялось вместе с дамами, и Веронике стало немного грустно. Как было бы здорово, если бы она могла осваивать Лувр вместе с Верой!
А еще она почему-то думала о русских художниках конца XIX века. Их судьба и освоение Франции ей напомнили ее собственные. Они приехали в Париж, полный новых веяний, демаршей освобождения и перестроенный бароном Османом. Крамской, Перов, Васнецов… И пока Ренуар с Лотреком бросали вызов и краски на холст, занятые осмыслением своего места в меняющемся французском мире, русские художники фиксировали с утрированным под их кистью и восторженным реализмом дворики и парижские балаганы. Не это ли назвал Илья Машков «мертво написанным миром»? Не зная языка и местной жизни, они оказались маргиналами, благодарными за каждую случайно брошенную им монетку привета.
Они видели то, что им показывали. Они смотрели вокруг со страстью и туристической посторонностью. Точно как Вероника сегодня. Хотелось стать частью этого мира, а он жил своей жизнью. Зачем ему обращать внимания на застывшего у края дороги иностранца с вытянутым лицом, вытянутым и напряженным от внимательного вслушивания в звуки чужой речи?
Потом-то все стало хорошо. Первые крошки тайн собраны, первый голод утолен, первые шаги сделаны. Прижились? Навряд ли. Да это и неважно. Зато они унесли с собой тот Париж, который в течение всего ХХ века бередил в московских и ленинградских коммуналках воспоминания, так и не ставшие обитателям своими, о дождливых улицах Монмартра и натюрмортах небрежного изобилия.
Париж уходит все дальше, дальше. Снова, уже в обратном направлении, мелькают поля, холмы, церкви. Тучи набрасывают тень на свежую зелень, и она темнеет. Коровы нынче выглядят грустными, провожая поезд ленивым взглядом, а деревни в отдалении — необитаемыми.
Когда поезд остановливается, все спешат к выходу, снимая с полок свои вещи. Вероника чувствует, что вернулась домой. Да, этот дом мог бы быть в Париже, но Лион — в конце концов тоже неплохо. Жан-Пьер выходит вслед за ней на перрон.
— Ты рада? Устала? Все хорошо? — спрашивает он. — Вот мы и приехали! Правда, у нас получилась хорошая поездка?
Луиза уже их ждет. Они обнимаются, как будто не виделись тысячу лет. За столом мадам слушает, как Вероника объясняется Парижу в любви, и переводит взгляд с нее на сына. По тому, как она удовлетворенно улыбается, Вероника понимает: Луиза довольна тем, что видит и слышит. Что уж там она видит, не очень ясно, но Веронике становится хорошо и спокойно.
Каждый расходится своим квартирным маршрутом, занимая предназначенное ему место и играя свою роль. Париж лег освежающим шампанским антрактом. Напряжения больше нет. Возникает ли снова между Луизой и Жан-Пьером что-то колючее, цепляющее их души, Вероника не знает. Воздух в большой квартире ощутимо теплеет, по-семейному пахнет заботой, как пирогами.
Вечерами Жан-Пьер все чаще берет ее за руку и тянет в комнату. Оттуда они выходят уже только утром, наполненные тем тайным светом, который горит в глазах влюбленных в самые первые, медовые, дни узнавания и нежности. Иногда он, не доведя ее до спальни, предлагает прогуляться. Прогулка заканчивается потом там же, на диване, с которого Вероника загодя снимает шотландский плед, с мягким романтическим отсветом Роны в окне.
Через несколько дней после возвращения из Парижа Жан-Пьер дарит Веронике букет некрупных, но необычайно свежих белых роз и смотрит ей в глаза. Она замирает, ее ожидание, того и гляди, взорвется какой-нибудь глупостью. Не дай бог, она все испортит! Неужели это то, что она хочет? То, чего так ждет? И розы! Она старается дышать ровно. Вероника помнит, что надо быть серьезной. Нельзя показывать ни за что, что видела когда-то такой же букет при похожих обстоятельствах. Тот, правда, выглядел толще и представительнее. Вероника делает вид, что смущена, и тоже смотрит ему в глаза, впервые замечая в них расширяющийся и сужающийся радужный ободок. Кто ты, Жан-Пьер? Впрочем, сейчас любые вопросы кажутся лишними.
Земля притормаживает на своей орбите и останавливается. Жан-Пьер приближается к ней вплотную, берет за плечи, не отводя взгляда. Потом он набирает побольше воздуха, как перед прыжком на глубину.
— Ma chérie Véronique, моя дорогая Вероника, я бы чувствовал себя самым счастливым человеком, если бы ты согласилась выйти за меня замуж.
Луиза достает припасенное «Шампанское». Она весело, немного истерично, смеется, когда пенная струя вырывается из бутылки:
— Это к счастью! Le bonheur!
Мадам вспоминает свою свадьбу и весь вечер не отходит от Вероники.
В качестве особого десерта Луиза ведет ее в будуар, как она называет свою темно-красную спальню. Там, снова ее обнимая, открывает перед будущей невесткой разные коробочки с фамильными драгоценностями. Вероника рассматривает подхватывающие свет абажура грани бриллиантов, вращает на пальце кольцо с синим сапфиром, примеряет колье с тонкими, темного золота цепочками, скрепленными посередине, как паутина пауком, тяжелым рубином. Большая шкатулка с инкрустацией и атласной красной подкладкой ничего интересного, как ни странно, не хранит — какие-то цепочки и бижутерия. Веронике удается заглянуть туда лишь мельком.
— Эта шкатулка досталась мне от бабушки, — говорит мадам со вздохом светлой печали, забирая ее из рук Вероники, и захлопывая. — Она стоит на виду как память, этакая атмосферность, но не стоит в нее прятать ничего ценнного!
Вероника соглашается, хотя ей очень хочется рассмотреть эту антикварную вещицу поближе. «Что ж, всему свое время, — думает она с некоторой досадой, — может, не доверяет мне пока фамильную ценность. Понятное дело. Хотя с рубинами-то обращалась попроще!
С Жан-Пьером они беседуют всю ночь. Пару раз проваливаются в жаркий, почти бредовый сон, но выныривают обратно в объятия. Они обсуждают ее окончательный переезд в Лион, строят планы. Спальня кружится в космосе шестого округа между уплывающим вдаль прошлым и прекрасным будущим, полном обещаний и астероидов неизвестности. Все странное, недосказанное и не понятое пока тает и исчезает. Веронике видится рядом человек ранимый, с большой душой, который ждет от нее ответной глубины. Он рассказывает ей о детстве, о любви матери, о слишком плотной любви, которая не давала ему дышать. Вероника находит много общего в их прошлом и прижимается к нему, желая взять на себя его боль и то, что не выплакано, не сделано, не прожито.
Все становится особенным этой ночью. Вероника удивляется, как это она была чем-то недовольна. Ее сердце взмывает вверх в восторге от сбывающейся мечты. Она засыпает под утро. Ее душа, расслабленная и наполненная жемчужным серебром счастья, скользит в сон, не обращая внимания на тень матери, которая стоит у двери.