Поезд несется на большой скорости мимо мелькающих дорог, коров и небольших станций. Деревья еще черные, но поля, ложбины, освещенные солнцем, зеленые, неожиданно зеленые уже сейчас, когда — она и забыла — в Москве еще, небось, лежит снег. Вероника припадает к стеклу. Жан-Пьер о чем-то размышляет, иногда поглядывая на нее чуть снисходительно. «Ты смешная! — говорит он. — Но я понимаю, что ты впервые едешь на TGV… Говорят, в Японии есть поезда, где скорость еще выше…»

Вероника дотрагивается благодарно до его руки и снова следит за пробегающей за окном Бургундией. Самое главное — не смотреть на первую полосу, на близкие к вагону деревья. От этого кружится голова. А вот дальше все проплывает, как в кино: быстро, кадр за кадром, но объемно, ощутимо, насыщенно.

Она думает, что одной тоже можно вот так ехать, было бы нескучно даже погулять по Парижу. Но рядом с Жан-Пьером жизнь становится наполненной, такой, в которой наконец есть все необходимое и чуть-чуть больше. И она сама становится невесомой, готовой слиться с тем ветром, который, столкнувшись с поездом, расступается, а потом обхватывает состав, не желая отпускать, и качает его. Затем этот поток весны и счастья, растревоженный поездом, медленно оседает на насыпь, расползается туманом по полям, волнуя кожаные ноздри бежевых бургундских коров.

Вероника трогает ногой сумку у ног, чтобы ощутить реальность. В дорожной сумке лежит немного Москвы, немного Лиона, немного ее самой и совсем мало будущего. Оно только виднеется, как шпиль готической церкви вон там, за холмом. Поезд, который несется почти без остановок, будоражит и заводит сердечный ритм. Она снова смотрит на Жан-Пьера. Он полулежит с закрытыми глазами. «Отдыхай», — с нежностью думает Вероника. Как же приятно отдать кому-то надежному заботу о себе: и билеты купил, и квартиру нашел, и программу составил… Что-то, правда, тревожит. Она вспоминает мелкие колючие перепалки сына с матерью, грустный взгляд Луизы, ее вечера в сумраке будуара. Ей снова становится ее жаль. Вероника прокручивает в голове обрывки разговоров и чувствует себя посторонней, плохо понимающей суть. Может, дело просто в языке?

Жан-Пьер рядом, слева, похоже, спит. Нет, он не выглядит мешковатым, хотя вытянутый свитер свободно охватывает его фигуру. Она знает, что под серыми вязаными рукавами тугие мыщцы, сильные руки. Ей хочется к нему прижаться, вдыхать его запах. Ее новый сердечный друг, petit ami, как говорят французы, освободился за последнее время от мягкости, как от капустных листьев. «Кочерыжка!» — Вероника внутренне смеется забавному слову, совершенно не подходящему Жан-Пьеру. Он больше не выглядит и энной, из-под копирки, копией Луизы. Удивительно, почему ей так показалось поначалу? Смех и только. Между матерью и сыном теперь ей видится зеркало, которое, как пропасть, отодвигает их друг от друга. А она, Вероника, стоит между ними, протягивая каждому руку и надеясь соединить, помирить, связать их своей любовью.

Вероника внимательно вглядывается в лицо Жан-Пьера. Оно серьезное, даже суровое. Морщины на лбу выдают возраст. Они сходятся к переносице, даже когда он дремлет. Интересно, существовали ли женщины в его жизни? Какими они были? Почему она? О чем он думает? Он похож на борца за справедливость, зовущего за собой.

«Но ведь и Луиза старается помогать нуждающимся! — напоминает себе Вероника. — Какие между ними встают проблемы? Недостаточно помогает? Луиза не может оторваться от своего буржуазного прошлого? Жан-Пьер такой умный, он так много знает, недавно цитировал Сенеку, потом Коран… Никогда не представляла себе, до чего это мудрая книга! Надо обязательно найти на русском и почитать… Какой огромный пласт культуры остался вне нашего, еще советского обучения… Я ведь никогда не думала о гуманистических проблемах, о других людях, о помощи, даже про настоящий феминизм ничего не знаю! Я-то просто училась, потом работала и все. Никакой борьбы. И еще маму пасла. И окна закрывала. Как все это было давно»!

Ей иногда приходит в голову, что Жан-Пьер тяготится и большой квартирой, и общением с нею и мадам, и прогулками, и выходами в рестораны. Вынужденными? Нет, не может такого быть. Она не может ошибаться. Просто вернувшись домой из какого-то своего мира, ему требуется время, чтобы снова стать сыном, а ей другом. Хотелось бы, чтобы больше чем другом.

Жан-Пьер мало рассказывает о детстве. Веронике порой кажется, что он никогда и не был ребенком, родился уже сразу вот таким, взрослым и серьезным. Однажды Жан-Пьер выкрикнул матери, что хватит, мол, надоела со своими традициями и условностями, что лучше бы раньше его поддерживала, а не лишала его уверенности в себе. Пожаловался, что и учиться он нормально не мог из-за нее с дедом, Луизиным отцом… И школа была не той, где дают ребенку раскрыть его особенный потенциал…

Вероника тогда буквально слилась со стеной, у которой сидела. Ни шелохнуться, ни даже моргнуть не смела — боялась, что Жан-Пьер заметит ее, пока еще чужачку, и ему станет стыдно за свою несдержанность. Тогда отношения, кропотливо и непросто строящиеся, полетят пылью из окна. Он больше не захочет ее видеть, и ей придется распрощаться с Луизой, за которую было тоже обидно, с лионскими реками и бонжурными соседями, чтобы, максимально вежливо поблагодарив за гостеприимство, вернуться в Москву.

Как она его хорошо понимала в тот момент! Но не выдала ни словом, ни дыханием своего присутствия, ни позже — что понимает. А ее саму мать похвалила хоть раз? Все ей было в Нике не то и не так, не то что у детей Анны Петровны или Лидии Ивановны! Те и на гитарах играли, и пироги пекли, и в конкурсах участвовали… Правда, потом подросшие дети маминых подруг начинали лечиться от наркотиков или неожиданно оказывались в секте Муна… Все эти истории становились постоянной темой бесконечных телефонных разговоров. Жизнью собственной дочери мать до поры до времени не сильно интересовалась: течет все само, течет благополучно и тихо — и слава богу.

Поезд несется на северо-запад, оставляя позади медлительных коров, маленькие станции с обязательными круглыми часами на здании вокзала. Вдали остроконечные деревенские церкви собирают вокруг себя охряные домики Страны Золотых камней. Pierres Dorées рыжими пятнами консервированного времени верны себе и охраняют своих жителей от скоростных, как TGV, перемен.

* * *

Париж встречает их серым небом и столичными толпами народа, от которых Вероника успела отвыкнуть. Площадь перед Лионским вокзалом открывается широким мазком с красными навесами брассери напротив и линией такси. Сбоку суетятся неопрятные улочки с нищими на замусоленных одеялах и многочисленными кафе с большими вертикальными вертелами с мясом. Что-то похожее она видела в Москве, в разных кавказских забегаловках, в которые заходить не решалась. «Шаурма, да, так это называется», — вспоминает Вероника. Пахнет специями и огнем костра. Она чувствует, что голодна, но напрямую сказать об этом Жан-Пьеру ей почему-то неудобно. Может, он сам не против пообедать?

— Мы сейчас перекусим или сразу отправимся в гостиницу? — спрашивает Вероника, нетерпеливо и радостно подпрыгивая на каждой ступеньке. Жан-Пьер спускается медленно, глядит куда-то в сторону и отвечает не сразу. Ей приходится еще раз повторить свой вопрос.

— Какая гостиница? — Он останавливается. — Нас ждет настоящая парижская квартира. Я же говорил! Ты сама все увидишь!

Они едут на метро. Вероника открывает рот, чтобы прокомментировать выложенные мелким кафелем неясного цвета станции, переходы, похожие на спуск в общественный туалет, крутые узкие лестницы, но прикусывает язык. Самое смешное, что больно прикусывает в буквальном смысле, споткнувшись на ступеньках. Это знак. Прячет свое желание съязвить, как использованный билетик в карман. В конце концов парижское метро такое старое, что надо сделать скидку… Она опасается шутить. Как будто у нее нет такого права. Жан-Пьер озабочен. Он посылает сообщения, которые тренькают в ответ, односложно отбивает чьи-то звонки, злится, когда пропадает сеть. Веронику почти не замечает. На пересадке берет ее за руку, не поворачивая головы.

Она старается изо всех сил удержаться рядом и не дать вываливающимся из вагонов людям сбить ее с ритма.

— Мы едем до Place d’Italie, — коротко бросает Жан-Пьер, погруженный в свой телефон, который то работает, то нет.

Вероника, оглушенная громкой музыкой и завываниями попрошаек, молчит, разглядывает публику и станции. Она отвыкла от звуков и красок большого города, но ни на секунду не забывает, что этот город — Париж.

Квартира, от которой они получают ключи у консьержа, а вместе с ними и подозрительный взгляд, оказывается и правда удивительной. Войдя вслед за Жан-Пьером, Вероника почти упирается в стену — здесь всего пара метров пространства с крючками для одежды. Сбоку крутая лестница, она ведет наверх. Настоящие аппартаменты начинаются только на втором этаже. Тяжелые шторы. Много книг. «Надо же, — Вероника поражена, — какая богатая библиотека! Философия, история, сборники статей какого-то университетского издания… А Луиза говорила, что нет смысла держать дома дополнительный источник пыли…»

Веронике хочется разложить диван и поваляться полчасика после дороги, после напряжения последних дней. А еще лучше просто бросить вещи и вперед, к Риволи и Сене. Жан-Пьер не расстается с телефоном. Он что-то выгружает из рюкзака, похожее на буклеты, складывает на полках внизу, односложно и невпопад отвечает на ее бесконечные вопросы. Вероника понимает, что не стоит утомлять его своим парижским восторгом. Она достает из сумки свитер и старые кроссовки, в которых можно пройти сотни километров. На маленькой кухне находит кофе. Жалеет, что не взяла с собой бутерброды.

Они выходят из дома. Жан-Пьер будто просыпается и начинает ей рассказывать о своих любимых местах в столице. Ну и хорошо. Вероника радуется и принимает его внимание с неизменной благодарностью.

Они гуляют по Cité. Вероника считает горгулий на соборе Нотр-Дам, с той, темной, непарадной, стороны. Жан-Пьер не понимает, зачем вообще обходить собор, что там предполагается искать. Ностальгические нотки то ли по прошлым векам, то ли по тому, что Париж живет без нее, без Вероники, трогают сердце под аккордеонные переливы. Они оставляют тягучую липкость грусти и немного зависти… Но увидев цыган, которые фальшивят, развлекая публику и толкая перед собой ногой звукоусилитель, ей хочется побыстрее уйти от этой шарманной La vie en rose и затеряться в Латинском квартале.

Мифологический призрак того Парижа, с которым она выросла, Веронике все же удается поймать ранним вечером на набережной, напротив Консьержери.

На свете и в фотообъективе остаются только полные средневековья толстые башни и стены с бойницами. Веронике хочется надеть шоры, как у лошади, отгородиться от шума машин и стоять здесь вечно. Она даже забывает, как давно и требовательно поскрипывает в пустом желудке.

— Там, вон там, видишь? Там была темница, где сидел Рембо… Ты знаешь, дорогой? Он именно тут писал…

— Véronique, эти старые стены пережили столько поколений, что подождут еще немного, сделают перерыв. Камни и камни. Пойдем, ты уже стоишь здесь целый час. Скоро закроется кухня в ресторанах, и мы не поужинаем. Ты ведь, небось, хочешь есть? Ну вот, конечно, хочешь! А сама застыла тут и все что-то высматриваешь… Кстати, Рембо там не сидел. Может, ты спутала с Андре Шенье? В этой тюрьме «люкс», которая производит самое мрачное впечатление, а не romantique, романтическое, как ты себе представляешь, вон там, левее, провела свои последние дни Мария-Антуанетта. Но кого это сегодня волнует?

Веронике становится неудобно. Неуютно. Стыдно. Она прикусывает губу. Откуда она взяла про Рембо? Может, это Жан-Пьер напутал, а не она? Ладно, пусть будет она. Не стоит спорить. И на его нос она совсем не смотрит…

— А почему ты все время стремишься всех удивить своими знаниями? Прямо как будто никто вокруг ничего не читал… Ты приехала нам рассказать историю Франции?

Жан-Пьер добавляет в голос улыбку и разворачивает расстроенную Веронику к себе.

— Ma chérie, Вероника, я восхищаюсь тобой! Ты самая удивительная женщина из всех, кого я знаю! Я так счастлив, что встретил тебя! — Он притягивает ее и обнимает. Она прячет горячее лицо у него на груди, вдыхает его мужской запах и несвежесть свитерного ворса. — Пойдем! В Латинском квартале много симпатичных мест, где тебе понравится! Я голоден, как волк! А ты?