Вероника зла на себя. Она сидит в комнате, которую называет уже своей, и корпит над переводом. Он сложный, почти технический. Приходится проверять буквально каждое слово, а потом искать примеры, чтобы выбрать самое точное значение. Она дотянула со своими прогулками и полными страсти ночами до последнего момента. Теперь приходится посвящать описаниям втулок и дрелей все время. Хорошо хоть, что на улице дождь, все серо и неприглядно. И она радуется тому, что совершенно не тянет выходить из дома.

Вероника достает плеер и ставит компакт-диск с джазом — как раз специально для работы по оформлению аннотаций к технике, которую ни разу в жизни не держала в руках. Теперь мягкий джаз, он так и называется — Smooth Jazz, почти убаюкивает. Голова под ритм музыки и дождевых капель за окном пытается сбежать от втулок, витает в мечтах непонятно о чем и совсем не хочет возвращаться к экрану. Вероника теряет нить фразы, снова перечитывает абзац с самого начала, замечает ошибки. «Вот ведь, — думает она, заставляя себя сверять снова и снова текст с оригиналом, — как быстро я прижилась здесь, сроднилась с этой большой квартирой… И ее обитатели могут стать моей семьей…»

Разговор на повышенных тонах доносится до нее не сразу. Еще раз проверив, правильно ли перевела последний абзац про то, куда и как следует закручивать очередной винт, она выключает компьютер и нажимает «стоп» на плеере. Голос Луизы выговаривает что-то с незнакомой нотой раздражения и боли. «О чем это она? — удивляется Вероника и встает. — И с кем»?

Подойдя к двери и взявшись за ручку, она вдруг останавливается. Прислушивается. Осторожно приоткрывает дверь. Вспоминает, как подглядывала за матерью, когда та воровато пробиралась на кухню в ее отсутствие. Веронике становится противно. Как будто вляпалась в собачье дерьмо на тротуаре. Сердце стукнуло изнутри тупым ударом, проверяя, есть ли кто дома. Нет, не сейчас. Она решительно отодвигает в сторону прошлое, сейчас абсолютно лишнее, и тихо выходит в темный коридор. Стараясь не шуметь, двигается на голоса.

— Я еще раз спрашиваю, — приглушенно, но жестко печатает короткие фразы Луиза, — куда на этот раз? Ты что, не можешь на время оставить свои великие дела и побыть дома? В такой важный для нас всех момент! Или тебе еще раз нужно объяснять…

Жан-Пьер что-то бубнит в ответ. Вероника различает лишь отдельные слова, остриями вырывающиеся из ворса низкого голоса, и брови ее ползут вверх. Он со злостью в голосе называет мать лицемерной и лживой. Быть такого не может! Ей, наверное, послышалось.

— Как ты смеешь? Ты… Я все для тебя делаю! Еще большой вопрос, что там у тебя за дела? Толком же ничего не говоришь!

Вероника понемногу приближается к гостиной. Не послышалось. В недрах квартиры гудит скрытая от посторонних взглядов война. Скрипит половица старого паркета. Оставаться невидимой больше нельзя, и она зажигает в коридоре свет.

— Луиза! Жан-Пьер! Я закончила на сегодня! — говорит нарочито громко. — Вам помочь с ужином?

Она входит в салон, когда два человека, ставшие уже ей близкими, делают почти одновременно по шагу назад, как от линии боя. Жан-Пьер обжигает Веронику взглядом и идет к двери, кидая на ходу:

— Мне надо, мне срочно, вернусь через пару часов. Не ждите.

Его лицо напряжено. Он плохо выбрит. В его душу нет доступа посторонним. Что-то останавливает Веронику от вопросов. Он другой. Чужой. Вероника в замешательстве отходит в сторону, освобождая проход. Жан-Пьер выскакивает в коридор. Через пару минут громко захлопывается входная дверь.

Мадам стоит у окна и смотрит в вечернюю серую мглу. Дождь еще слабо постукивает снаружи, ничего хорошего не обещая. Пальцы Луизы сцеплены замком, который она старается повесить и на свое сердце. Вероника думает, что именно так выглядит боль. Луиза вдруг становится даже ниже ростом, шаль съезжает с одного плеча. Она этого не замечает. Боль, с которой остаешься наедине, без права на защиту, когда самый близкий человек просто хлопает дверью.

Что делать в таких случаях и что говорить, Вероника не знает. Плохо у нее с эмпатией. Она это не раз слышала и от Веры, и от матери. Да, мать. Она ведь тоже кидала в мать камнями обидных слов и сбегала. Она врывалась в свою комнату и падала на кровать. Или выкатывалась по лестнице из тухлой квартиры и шарахала дверью так, что дребезжали стекла в тех окнах, которые мать позже требовала закрыть…

Вероника размышляет, не успевая отбить прилетевший с другой стороны Европы клубок воспоминаний. Пока она думает, как поступить и что сказать, Луиза, по-видимому, обретает равновесие и поворачивается к ней.

— Ты не думай, все в порядке. Пойдем, дорогая, выпьем по бокальчику вина! И пусть Жан-Пьер этого не одобряет, нам, девочкам, хороший Côtes du Rhône только на пользу!

* * *

Жан-Пьер никуда не уезжает. Он возвращается домой поздно ночью с запахом дождя и чего-то сладковатого, что Веронике незнакомо. Впрочем, вдыхать приятно, напоминает ресторан, где сидящая рядом компания просила принести кальян. Она притворяется спящей, сама не знает почему. Жан-Пьер, коротко скрипнув дверью, топчется на пороге, подходит к ее кровати. Его дыхание прерывистое, тяжелее обычного. Потом он уходит, и до нее доносятся уже из его комнаты шуршание, звуки раскладываемого дивана. Все в этой квартире были обиженными в тот вечер. И каждый унес в ночь свое молчание, сумрачное и р астерянное. Веронике становится немного грустно от того, что он не остался с ней. А зачем она притворилась, что уже спит, не дождавшись его? Она сама не знает. Какая-то душевная путаница…

На следующий день все как обычно: круассаны, постукивание ложечкой по чашке с некрепким кофе, теплый багет, джем, который так и норовит капнуть на скатерть. Вероника переводит взгляд с Луизы на сына. Не считая того, что Жан-Пьер немного хмурится и нераз говорчив, утро как утро. «А давайте поедем все вместе на рынок! — предлагает мадам. — А потом перекусим в ресторане на Круа-Русс! La Croix-Rousse, Véronique, ты уже там бывала? Очень интересное место! Район богемы, потрясающих видов Лиона и маленьких настоящих бистро»!

Нет, Вероника там еще не бывала. Она кивает и старается побыстрее допить свой кофе. Жан-Пьер пожимает плечами. Ставит чашку на стол. В его движениях молчаливое сопротивление. Потом он, не глядя на мать и Веронику, направляется к выходу и говорит, что идет одеваться. Луиза подталкивает Веронику локтем, показывая на удаляющуюся спину сына: «Он такой занятой, у него так много дел, а какая большая ответственность! Но вот, видишь, он готов и нам уделить внимание»!

Вероника думает, что это сарказм. Но нет, все звучит вполне серьезно. Взгляд мадам кружит вокруг гостьи, как будто следит за кругами растворяющегося в утреннем воздухе аромата кофе. Веронике очень хочется спросить наконец, в чем, собственно, заключается работа Жан-Пьера, куда он хотел накануне уехать, но Луиза уже встает. Она собирает посуду, что-то напевая под нос. Вероника подает ей пустые чашки и тарелки. «Надо было вчера задавать вопросы, — она смотрит на Луизу, пытаясь понять ее настроение, — когда мы остались одни. С другой стороны, тучи разошлись, все помирились. Сейчас все вместе поедем на рынок…» Ее не оставляет чувство, что Луиза недовольна сыном, что бы она ни говорила и как бы ни рисовала гостье его успехи и занятость.

Через день Жан-Пьер предлагает Веронике прокатиться в Париж. Он покупает билеты на TGV, скоростной поезд, который она не раз завистливо провожала взглядом.

— Мне туда надо по делам, — говорит он Веронике после того, как ее бурная радость слегка оседает. — Нет, не надо заказывать отель. Нас там ждет квартира, не в самом центре, где ты, наверное, мечтаешь жить, но недалеко — на Place d’Italie…

Веронике сейчас все равно, гостиница или квартира, близко к центру или далеко. Она даже пропускает мимо ушей его слова о ее мечтах, как всегда буржуазных, наверное. Она готовится к поездке в Париж, как к долгожданному свиданию. «Paris! Париж!» — Вероника повторяет про себя, потом шепотом и под конец, оставшись одна, произносит громко, много раз. Слово сияет особыми, парижскими, витринами и подмигивает только ей одной звездами над Сеной. Под конец оно, отразившись напоследок в пирамиде Лувра, превращается в набор звуков и теряет смысл. Тогда Вероника начинает собирать сумку и ждать Жан-Пьера. Мысли суетятся, наталкиваясь то на Эйфелевую башню, но на купол Дома инвалидов. Она замечает, что уже второй раз кладет одну и ту же футболку. Как и когда она успела ее вытащить, Вероника не помнит.

Луиза им не мешает, отойдя на расстояние от сборов и обсуждений. Только напоминает сыну, что хорошо бы позвонить какой-то родственнице и обязательно зайти к ней на ужин. Жан-Пьер морщится и говорит, что на это не будет времени, что неизвестно, пригласят или нет, да и что он вообще не помнит, как выглядит парижская дама.

— Что ты! — мать укоризненно качает головой. — Она же преподавала до недавнего времени в Сорбонне!

Жан-Пьер смотрит на Луизу, стараясь сдержать теперь частенько рвущееся наружу раздражение.

— Je m’en fous, — цедит он сквозь зубы, — мне до лампочки, кто она такая, очередная лицемерка, еще и парижского замеса. Сорбонна! Сборище ублюдков, которые учат, как унижать других и получать с них доходы… Только видимость, что они борются за равноправие и справедливость… Много там учится студентов из Африки? А из столичных пригородов?

Луиза опускает глаза и устремляет взгляд в свою тарелку, показывая сосредоточенность на еде. Она старается держать себя в руках, избегая новых споров. После того вечера она так и не приходит в прежнее радостное настроение. Предпочитает сидеть в одиночестве в своей комнате, тихо уходит и неслышно возвращается с работы. Они мало пересекаются в последние дни. Вероника пытается закончить побыстрее злосчастный перевод про втулки, чтобы с легким сердцем мчаться в Париж.

Вероника пропустила, что снова взорвалось под руками, как хлопушка. Она витает в своих мыслях, полных уже Латинским кварталом и витражами Нотр-Дам. Напряженная тишина за столом заставляет ее спуститься с крыши парижской мечты. Луиза и Жан-Пьер не смотрят друг на друга. «Извините, — Вероника им улыбается, — я немного задумалась. О чем вы говорили? Сорбонна? О да! Знаменитый университет! Один из старейших в Европе! Я столько про него читала! Это настоящий исторический оазис свободомыслия и прогресса»!

Луиза, делая над собой усилие, ответно вежлива:

— Да, дорогая, это очень старый университет. Только раньше это был коллеж, часть Парижского университета. И знаешь, он же открывался как богословский, теологический, оплот католического консерватизма, вот ведь превратности судьбы… А потом «Красный май»… Я там училась… Когда-то давно… Прямо не верится. Мне кажется, я тебе рассказывала.

Жан-Пьер перекатывает маленькие круглые картофелины по тарелке. Вероника понимает, что речь была о чем-то другом и что он недоволен. И это мягко сказано! Тут не одна, а несколько черных кошек пробежали, бегают… Нехорошо. Вот влезла она не к месту со своей Сорбонной… «Что-то между ними точно происходит, — думает она. — Но ничего, вот съездим в Париж, потом вернемся — и все будет по-старому. Милые мои французские люди…»