I

Калининград – самый западный город Российской Федерации. Будучи столицей окружающей его области, он был назван в советские времена в честь одного из многочисленных соратников Сталина – Михаила Калинина (1875–1946), бывшего председателя Верховного Совета СССР. Город расположен на реке Преголя в 30 милях от побережья Балтийского моря и бывшей советской военно-морской базы Балтийск. Центр города, который раскинулся на нескольких островах, был сильно разрушен во время Второй мировой войны, и руины его исторических зданий долгое время оставались не убранными советскими военными. Когда Калининград перевели под гражданское управление, он стал обладать всей инфраструктурой современного развивающегося города – международным аэропортом, прямым железнодорожным сообщением с Москвой, бизнес-парком, промышленной зоной и университетом. Его население состоит почти полностью из русскоязычных, приехавших из всех бывших союзных республик.

Вследствие военной разрухи в 1945 году были составлены грандиозные планы по проектированию «русского социалистического города», достойного «нашего советского человека, победителя и творца… новой, прогрессивной культуры». Главный архитектор Дмитрий Навалихин предполагал, что строительство начнется с tabula rasa[143], то есть на месте, с которого были бы стерты все следы прошлого. Строительство предполагалось вести в стиле новый брутализм. На практике ничего столь амбициозного создать не удалось. Планы Навалихина до сих пор хранятся в московских архивах, являясь объектом любопытства историков искусства. Когда началось восстановление, предпринимались попытки продемонстрировать, что Калининград является древним русским городом, возвращающимся к своим корням. Первым монументом, воздвигнутым в 1946 году, был памятник полководцу XVIII века генералиссимусу Александру Суворову, отец которого во время Семилетней войны недолгое время служил губернатором города. Именно в это время проложенная от железнодорожного вокзала до центра города главная улица – Ленинский проспект – была уставлена статуями Ленина, Сталина, Калинина, Кутузова и Пушкина.

Позже состояние Калининграда являлось результатом одновременного распада как советского блока, так и самого Советского Союза. После Второй мировой войны, будучи включенной в состав РСФСР, Калининградская область служила опорой советской стратегической обороны в Балтийском регионе. Но в 1990–1991 годах она внезапно оказалась отрезанной от остальной России.

История судьбы Калининграда в 1990-х годах характеризовалась значительной мерой пренебрежения и почти полным отсутствием финансовых инвестиций. Подводные лодки бывшего советского флота ржавели на причалах, бывшие советские солдаты и их семьи лишились средств к существованию.

В самом конце века были предприняты согласованные усилия по спасению города путем восстановления как его физической инфраструктуры, так и его социальной ткани. Были построены современные здания, расчищены «бельма на глазу», отремонтированы дороги и посажены деревья. Цель состояла в том, чтобы превратить Калининград в центр особой экономической зоны – «Балтийский Гонконг», привлекающий новые предприятия и туристические отели. Европейский союз внес предложения о сотрудничестве.

В течение двух президентских сроков Владимира Путина – с 2000 по 2008 год – Россия добилась значительного прогресса на пути к большей стабильности и процветанию, и деградацию Калининграда удалось остановить. Появилась новая промышленность, в частности в виде завода по сборке телевизоров, который стал поставлять каждый третий телевизор по всей России, и автомобильного завода BMW, чья продукция в основном уходила в Германию. Создавались партнерства городов-побратимов не только с другими балтийскими портами, такими как Киль, Гдыня или Клайпеда, но также с Норфолком (Вирджиния) и Мехико. Город посетили высокопоставленные европейские гости, в том числе еврокомиссар Крис Паттен и канцлер Германии Герхард Шрёдер. Проводились конференции, был сформирован Комитет парламентского сотрудничества ЕС и России. Немаловажным оказалось и то, что жена президента, первая леди России Людмила Путина, родилась и выросла в Калининграде.

Экономический рост в 2001–2005 годах составил 25 %, то есть 6 % в год.

Но потенциал «Балтийского Гонконга» в то время еще не был реализован. И хотя Калининградская область возрождается, соседние Польша и Литва, теперь входящие в Европейский союз, возрождаются гораздо быстрее.

Посетителям анклава есть на что обратить внимание.

Среди восстановленных исторических памятников почетное место, безусловно, занимает средневековый собор. Строившийся более пятидесяти лет в XIV веке, он был за столько же минут разрушен в 1944 году бомбами Королевских ВВС. Можно также осмотреть укрепленные ворота города, теперь приспособленные для движения автотранспорта, городской зоопарк и, как утверждается, военную штаб-квартиру нацистского гестапо:

«Я нашел крошечный подземный музей, спрятанный в военном бункере. Большинство его экспозиций содержали боевые диорамы, а ряд диаграмм отражал наступление Красной армии… В последней комнате были фотографии до и после. Кирпичные дома и церкви до, однотипные бетонные блоки после. Средневековые церкви до, пустые участки после».

Только двое из знаменитых жителей города оставили заметный след. Один из них, Леонард Эйлер (1707–1783), был знаменитым математиком, который уехал в Санкт-Петербург. Перед отъездом он поставил перед своими согражданами невыполнимую задачу найти такой маршрут вокруг островов города, чтобы он возвращал их в исходную точку после пересечения каждого из семи мостов не более одного раза. «Путь Эйлера» – это приятная туристическая тропа, которая ведет вокруг островов старого города.

В отличие от своего коллеги и критика И.Г. Хамана (1730–1788), Иммануил Кант (1724–1804) никогда не ступал за пределы родного города. Считается, что во время Семилетней войны его лекции посещали русские офицеры. Его могила по-прежнему отмечена в отреставрированном соборе, а еще одно напоминание о нем скрывается в углу бывшей территории замка, где установлена небольшая двуязычная табличка с цитатой из «Критики практического разума» Канта. «Есть две вещи, – гласит она, – которые, чем больше я думаю о них, тем больше они внушают благоговение: звездное небо надо мной и моральный закон внутри меня». Небольшой букетик цветов обычно оставляют на перемычке этой таблички.

За пределами Калининграда путешественники могли наблюдать любопытную смесь зеленой сельской местности (где задумчивые озера и леса чередуются с сельскохозяйственными поселениями) и небольших городов, застрявших во временном сдвиге. За редким исключением, эти местечки сохранили свои высокопарные советские названия: Советск, Гвардейск, Славск, Краснознаменск, Правдинск и Пионерский. Мало кто помнит, что Советск раньше назывался Тильзитом, где в 1807 году царь Александр I встречался с Наполеоном на плоту посреди Немана. Туристы могут посетить военно-морскую базу в Балтийске. Гигантские песчаные дюны Куршской косы являются объектом Всемирного культурного наследия ЮНЕСКО. Желающие могут углубиться в леса, чтобы открыть для себя романтические руины тевтонских замков в Бальге, Полесске (Лабиау) и Заалау (Каменское). Калининградцы утешают себя не слишком галантной поговоркой, что по мере удаления от Польши «коровы становятся красивее – в отличие от женщин».

На побережье за Балтийском находится пара морских курортов – Светлогорск и Зеленоградский. Городок Янтарный является источником 80 % мирового янтаря.

Лучшим «активом» региона является его климат. Помимо далекого Мурманска, это единственный участок северного побережья России, который свободен ото льда в течение всего года.

Калининград и его анклав не сменили название.

II

Одну-две тысячи лет назад земля, лежащая на южном берегу второго внутреннего моря Европы, была фактически terra incognita. Если о ней и знали за пределами своих берегов, то как о «янтарном побережье», источнике мерцающих полупрозрачных золотисто-коричневых камней, которые высоко ценились в ювелирных изделиях древнего мира. Местные племена, жившие в темных лесах Балтийского побережья, имели мало контактов с чужаками. Они жили рыболовством, охотой и набегами на своих соседей и называли себя Prusai, или Pruzzi, – имя, которое восходит к индоевропейскому корню, связанному с водой. Поскольку они отождествляли себя прежде всего со своим природным окружением, есть некоторые основания думать о них как о «водяных племенах», «озерном народе» или, возможно, из-за поразительной конфигурации береговой линии как о «людях лагун».

До XIII века пруссы благоденствовали, не затронутые цивилизацией. Они были неграмотными язычниками, не знавшими земледелия, и в глазах своих соседей выглядели примитивными хищниками. Все великие события ранней европейской истории прошли мимо них. Однако клады римских монет, полученных, несомненно, от торговли янтарем, указывают на то, что они наверняка знали о более широком мире. Тем не менее Римская империя развивалась и приходила в упадок, не меняя их образа жизни. Вторгшиеся с востока азиатские кочевники ехали по открытым равнинам на юг, а движение на запад германских, а позже и славянских племен не затронуло их родину. Империя Карла Великого и его преемников так и не добралась до них, как и религия назареев, которая постепенно захватила северную часть Европы в X веке, а Скандинавию – в XII.

Помимо случайных и неоднозначных упоминаний ранних географов, первое событие, которое привело к появлению пруссов в исторических записях, произошло в 997 году, когда чешский князь и епископ-миссионер Войтех Пражский сел на корабль в дельте Вислы, намереваясь обратить их в свою веру. Но он был убит своей будущей паствой. Поисковая группа выкупила тело и привезла его как святую реликвию в недавно основанный польский собор в Гнезно. Войтех стал более известен под именем Адальберт, данным ему при крещении, и как святому Адальберту Прусскому ему было суждено стать небесным покровителем земли, которая его отвергла.

Пруссы образовали самую западную группу в более крупной группе балтийских народов, включая литовцев и латышей, которые говорили на родственных языках и следовали схожему традиционному образу жизни. Названия племен, входящих в их состав, были записаны в латинской форме католическими монахами, которые первыми накопили знания о регионе. В IX веке Баварский географ записал латинское название Borussia, то есть земля пруссов, от которого произошли все современные варианты названия страны: Prussia (латинский и английский), Preussen (немецкий), Prusse (французский) и Prusy (польский). Пятьсот лет спустя, когда шло завоевание Боруссии христианскими рыцарями, священник Петер Дусбергер составил гораздо более полный список племен. Среди балто-прусской этнической группы он отметил вармийцев, помесанцев, натангов, самбов, скаловийцев, надрувийцев, бартов, судовийцев и галиндов. Каждый из них владел своей собственной территорией в пределах между реками Вислой и Неманусом (Неманом). Первые шесть в списке обитали на побережье, остальные – во внутренних районах. Возможно, были и другие.

Изоляции Borussia заметно способствовала ее география. Прибрежная полоса была ограничена цепочкой морских лагун, которые образовались за длинными песчаными косами и препятствовали легкому доступу к рекам. Внутренняя часть состояла в основном из обширных учасков моренных камней, отмечавших этапы отступления последней северной ледяной шапки. Результатом стало скопление озер самых фантастических форм, перемежавшихся извилистыми цепочками покрытых соснами возвышенностей. Не было ни прямых маршрутов, ни троп, ни безопасных убежищ для тех, кто желал бы вторгнуться. Большая часть земли была непригодна для сельскохозяйственных культур. И было велико искушение устраивать набеги на открытую местность за озерами, чтобы захватить скот и содержимое чужих амбаров.

Однако к XIII веку пруссы оказались фактически окруженными со всех сторон. Территория западнее Вислы была заселена западными славянами, в частности кашубами, входившими в состав герцогства Померания. К югу располагалось польское Мазовецкое княжество с центром в Варшаве, которое в «эпоху раздробленности» находилось в полузависимом состоянии. Восточнее за Неманом обитали другие группы балтийских племен, пускавшиеся в собственные авантюры, которые привели к образованию государств Ливония и Великое княжество Литовское.

Главным двигателем перемен на востоке Центральной Европы в ту эпоху было появление монгольской Орды. Вырвавшись из азиатских степей, монголы в 1238 году разрушили Москву, а затем стали сеять смерть и грабежи на той территории, которая сейчас является Южной Польшей и Венгрией. Возникшая в результате этого неуверенность стимулировала два события. Одним из них стало создание орденов крестоносцев для укрепления восточных границ христианского мира, другим – мобилизация германских колонистов для повторного заселения опустошенных районов.

На предыдущем этапе германская колонизация не затронула Borussia. После 1180 года, когда славянский герцог Померании Богуслав III присягнул на верность Священной Римской империи, поселенцы из последней пересекли реку Одер и двинулись вдоль побережья Померании. После 1204 года, когда один из военных орденов – орден меченосцев – основал базу в Риге на земле Ливонии, а датчане построили свой форт в Таллине, северные крестовые походы были в самом разгаре. Но пруссы, зажатые между наступающими колонистами и воюющими крестоносцами, остались невредимыми.

Такова была ситуация в 1220-х годах, когда герцог Мазовии Конрад потерял терпение от постоянных набегов пруссов. Предыдущие попытки подчинить их с помощью небольшого польского ордена рыцарей Добржина провалились. Теперь герцог пригласил рыцарей Тевтонского ордена и, предложив им округ Хелмно (Кульмерланд) в качестве феода и снаряжение, собрал отряд гораздо большей численности, который, используя этот феод как базу, должен был сдерживать пруссов. Из того, что говорилось позднее, похоже, что Конрад не предполагал ничего, кроме ограниченной локальной операции. Он явно не ожидал, что его гости вскоре станут намного могущественнее его самого.

Орден братьев Тевтонского дома Девы Марии в Иерусалиме был основан как один из нескольких военных организаций, порожденных государствами крестоносцев – Outremer в Святой земле с целью обращения «неверных» в христианство. Он процветал, благодаря контролю над портом Акра, но после сарацинского завоевания Иерусалима в 1187 году его рыцари все чаще стали зарабатывать на жизнь в качестве наемников в Греции, Испании, а затем в Венгрии. Тем не менее его основные принципы и амбиции остались прежними. Тевтонские рыцари искали проекты, которые поддерживали бы образ жизни, посвященный борьбе с неверными, но свободные от феодальных иерархий Европы.

Ключевой фигурой в их планах был Герман фон Зальца (ок. 1179–1239), который правил орденом в течение тридцати лет в качестве Великого магистра и обладал связями как при императорском дворе, так и в Ватикане. Это было время, когда император Фридрих II Гогенштауфен (ок. 1215–1250) правил на Сицилии и когда его войны с Папской областью привели к отлучению (см. выше). Фон Зальца начал свою карьеру как рыцарь из окружения Гогенштауфенов и выступал посредником в их спорах, а его знакомство с несколькими папами дало ему положение, которое он использовал с большой выгодой. По сути, он умудрился поставить своих рыцарей под прямую протекцию папы и тем самым обеспечить себе иммунитет от безусловной лояльности любым светским правителям, на чьих землях они действовали. Правда, его стратегия провалилась в Венгрии, откуда орден был изгнан в 1225 году. Но в Мазовии она сработала идеально.

Помимо всего прочего, Великий магистр фон Зальца был экспертом в юридических уловках. Каждый этап его интриг подкреплялся красиво звучащими документами, которые давали ордену важные права без соответствующих обязательств. В 1226 году Золотая булла императора в Римини гласила, что герцог Мазовии должен снарядить орден для борьбы с язычниками и что завоеванная территория должна быть Reichsfrei, то есть свободна от имперской юрисдикции. В 1230 году Крушвицкий мирный договор, предположительно подписанный как орденом, так и герцогом, но не оставивший более поздних документальных следов, гласил, что Кульмерланд должен находиться под ленным управлением ордена от имени Мазовии. В 1234 году противоречивая Золотая булла Риети папы Григория IX подтвердила эти договоренности, одновременно подчинив орден исключительно папской власти. Таким образом, обеспечив себе плацдарм, рыцари почувствовали, что обладают законным иммунитетом. Любые возражения герцога Мазовии они могли просто игнорировать. Император и папа были далеко, а польский трон пустовал.

За короткое время Тевтонский орден создал социальновоенную машину, которая могла выдерживать непрерывные завоевательные кампании и превратила линию фронта с Боруссией в арену непрерывных операций. Тевтонский орден поглотил и орден Добржина, и орден меченосцев, превратившиеся в пул рыцарей для поддержки его регулярной армии. Рекруты прибывали со всего христианского мира, привлеченные жаждой приключений, сражений и приобретения земли. Крестьяне-колонисты, в основном немцы и фламандцы, были импортированы на выгодных условиях для обработки земли и решения проблем с рабочей силой. Были построены города, осушены болота, проложены тропы через дикую местность и открыты торговые пути. Орден присвоил себе монополию на янтарь. Он собирал налоги, набирал войска, обучал и оплачивал их, и война против неверных непрерывно продолжалась. Убийство, сожжение и депортация коренных жителей Пруссии осуществлялись им во имя Веры, а белый плащ, украшенный черным крестом, который носили «черные рыцари», стал божественной мантией. Они и их иждивенцы говорили по-немецки, и именно среди них приобрело популярность название Preussen.

В ходе завоевания была создана политическая организация – Ordensstaat, как ее стали называть, иными словами, государство Тевтонского ордена. Сначала его штаб-квартира оставалась в Акре, но затем она переехала в Венецию. В Borussia она не появлялась до 1309 года. Великие магистры избирались братьями-рыцарями через избирательный комитет. После утверждения папой они служили и главнокомандующими, и главами исполнительной власти, назначая подчиненных им Landmeisters – губернаторов провинций и Komturs – командиров округов. Всего за 327 лет существования ордена в его средневековой форме должность Великих магистров занимали тридцать пять человек в среднем по девять лет каждый. Первым из преемников фон Зальца был Конрад Тюрингенский (1239–1240), а последним – Альбрехт фон Гогенцоллерн (пр. 1510–1525 гг.). Дольше всех – с 1351 по 1382 год – прослужил Великий магистр Винрих фон Книпроде.

Завоевание Borussia продолжалось более шестидесяти лет и официально завершилось в 1283 году. К сожалению, поскольку пруссы не оставили никаких записей, эта история была рассказана только с позиции ордена. Главным источником является четырехтомный Chronicon Terrae Prussiae[144], составленный Петром из Дусбурга полвека спустя, вероятно, в Кёнигсберге. Петр считал, что деяния ордена – это священная миссия и что его братьям-рыцарям, погибшим в битве, гарантировано место на Небесах. Язычники, признавал он, также достойны восхищения за их непоколебимую преданность своим ошибочным верованиям. Многие христиане, сетует он, могли бы поучиться на их примере.

Нет никаких сомнений, что северные крестовые походы характеризовались большой жестокостью с обеих сторон. Говорили, что пленных рыцарей заживо жарили прямо в доспехах. Участь пруссов, если они сопротивлялись обращению, была не лучше. Все формы насилия и жестокости считались оправданными. Пленников регулярно пытали, поселения систематически сносили, а выживших обоих полов обращали в рабство, из которого единственным выходом было крещение. Их хижины и дома освобождались для передачи прибывающим колонистам. Многие были депортированы в резервации. Другие бежали в соседнюю Литву. Так продвигалась «западная цивилизация».

Ливонская рифмованная хроника, написанная в конце XIII века, так описывала первое наступление:

«Находясь на полуострове, эта земля почти окружена дикими морями… Ни одна армия никогда не вторгалась туда, и с [морской] стороны никто не может сражаться с ней, потому что дикий поток, широкий и глубокий, течет вдоль нее… Узкая полоса тянется к [Литве], и туда пришли христиане со своей величественной армией. Христиане возрадовались. Они нашли там большой лес самитов… [состоящий] из деревьев таких больших, что они служили защитой… Христиане… поклялись не успокаиваться, пока он не будет разрублен надвое… Затем, когда они… прорубились через лес, армия двинулась прямо в их землю. Самиты поняли, что к ним пришли гости, которые хотели причинить им вред».

В тот раз крестоносцы, зайдя глубоко в чащу, попали в засаду и были уничтожены.

По мере своего продвижения крестоносцы возвели множество укрепленных городов и замков в дикой местности. Эльбинг, Торн, Алленштайн и Мариенвердер – все они были основаны тевтонцами. Кёнигсберг («Королевская гора») был основан в 1255 году на месте, священном для пруссов, под названием Твангсте. Город назвали в честь короля Оттакара II Богемского, который лично участвовал в боях. Но ничто не могло сравниться с размером и величием Мариенбурга – «Крепости Девы Марии», возведенной в 1274 году на берегах реки Ногат. В четыре раза больше, чем королевский замок английских королей в Виндзоре, он почти наверняка являлся самым большим средневековым замком в Европе, и к нему можно было подойти с моря. Его огромные стены, высокие башни и ощетинившиеся зубцами бойницы источают ощущение триумфа и постоянства. Когда в начале XIV века строительство было завершено, Мариенбург стал резиденцией ордена. К тому времени земля пруссов была покорена, и возникла новая страна Preussen.

Продвижение Тевтонского ордена, естественно, шло рука об руку с властью Римско-католической церкви, которая благословила его деятельность. Первый миссионер епископ Borussia Кристиан Оливский (ум. 1245 г.) был монахом-цистерцианцем, связанным с польским Добжинским орденом. Но тевтонские рыцари предпочли доминиканцев, и в 1330-х годах, когда епископ Кристиан находился в плену у пруссов, которые хотели получить за него выкуп, они предприняли свои меры. В 1243 году прибывший в качестве посредника папский легат разделил страну на четыре епархии – Хелмно, Помесанию, Вармию и Самбию. Новую церковную провинцию он передал под власть архиепископа Риги.

Кульмерланд образовал северную границу польского княжества Мазовецкого и включал города Кульм (Хелмно), Торунь, Грауденц (Грудзядз) и Плоцк. Замок в Добжине принадлежал одноименному рыцарскому ордену. После того как озерная область на севере была очищена от коренных жителей, ее заселили польские колонисты из Мазовии, известные как мазуры, тем самым дав ей название Мазурия (Mazuria/ Masuren). Согласно более позднему фольклору, Помесания сохранила имя Помесо, сына легендарного короля Вудевуто.

Она занимала морской район к востоку от Вислы. Ее главный город Эльбинг (Эльблонг) заменил бывший порт пруссов в Трусо. Вармия (Эмеланд) являлась родиной балтийского племени, происходящего от легендарного вождя Вармо. Она стала резиденцией могущественной линии епископов, принцев-епископов и, в итоге, архиепископов. Первый из епископов так и не вступил в должность, но второй и третий, Ансельм фон Мейссер и Генрих Флеминг, держали престол до рубежа XIV века. Их собор был построен в Фрауенбурге (Фромборк), который в 1310 году стал первым прусским городом, включенным в число городов с принятой в Прибалтике системой Любекского права. В более позднее время Фрауенбург являлся домом каноника-астронома Николая Коперника. Самбия (Самланд) оставалась вне контроля Тевтонского ордена до 1250-х годов. Она состояла в основном из морского полуострова, разделявшего две основные прибрежные лагуны, впоследствии получившие названия Frisches Haff и Kurisches Haff. Город Кёнигсберг был окружен сельской местностью, в которой исконный древнепрусский язык сохранялся долгое время после того, как был вытеснен в других местах.

Самые восточные части Borussia были завоеваны лишь в начале 1280-х годов. Ключевой момент наступил с падением островной крепости на «лососьем озере» Элк. Немецкие поселенцы переименовали крепость в Lyck, а поляки в t^g. Но мотив лосося не был забыт. Почти 700 лет спустя, когда произошло еще одно перемещение населения, древнепрусское название Eik было восстановлено, и лосось снова появился на гербе города.

Несмотря на пренебрежение, с которым когда-то относились к наследию пруссов, сохранилось достаточно элементов их языка, чтобы современным ученым удалось его реконструировать. Он классифицируется как древнепрусский, чтобы отличать его от других германских диалектов, таких как нижнепрусский, который сложился на этой территории впоследствии. Это одна из древнейших известных форм индоевропейского языка, и она наиболее близка к современному латышскому.

С XIII века и далее при написании древнепрусский использовал латинский алфавит. Так называемая Базельская эпиграмма, которая, вероятно, была написана на полях другой рукописи неким образованным пруссом, отправленным на учебу в Прагу, гласит: «Kayle rekyse, thoneaw labonache theywelyse. Eg koyte, poyte, nykoyte, penega doyte». Это было переведено как: «Здравствуйте, господин! Вы больше не добрый дядя, если хотите выпить сами, но не даете ни копейки другим». Так называемый словарь Эльбинга, датируемый примерно 1400 годом, содержит 802 слова в их германской и древнепрусской версиях, а фрагмент XV века содержит первую строку отче наш: «Towe Nüsze kas esse andangensün swyntins». Безусловно, самые полные тексты можно найти в трех катехизисах, напечатанных в Кёнигсберге в 1545–1561 годах в надежде обратить последних выживших пруссов в протестантизм.

Таким образом, германизация завоеванной провинции представляла собой очень длительный процесс. Хотя рыцари и большинство колонистов были германоговорящими, официальным языком церкви и администрации являлась латынь. Более того, как только древнепрусское население приняло крещение, кампания по искоренению их культуры пошла на убыль. Многие древнепрусские топонимы и названия рек (Tawe, Tawelle, Tawelninken) и даже личные имена сохранились, как и небольшие сельские общины носителей языка. После того как все сложилось, Ordensstaat исчез раньше, чем древнепрусский язык.

Едва Ordensstaat был создан, он вступил в открытый конфликт с соседними польскими герцогствами. Рыцари никогда не проявляли особого уважения к своим соседям, и большую часть XIII века, когда раздробленное Королевство Польское не могло постоять за себя, они, вероятно, воображали, что смогут использовать свое военное преимущество без сопротивления. Однако в долгосрочной перспективе пробуждали сильного противника, который в итоге их низверг. Поляки всегда чувствовали себя обманутыми тем, как их тевтонские «гости» «злоупотребили их гостеприимством», но, пока орден ограничивался борьбой с язычниками, они не слишком беспокоились. Однако угроза, которую представлял орден в долине нижнего течения Вислы, контролирующей выход Польши к морю, нельзя было игнорировать. Польско-тевтонское соперничество за эту важную территорию продлилось почти 200 лет.

С тех пор, как в начале первого тысячелетия нашей эры готы отошли от нижней Вислы, эта территория систематически заселялась славянскими племенами. Вместе с портом Гданьск эта территория на протяжении столетий входила в состав Польского королевства и служила горлом, через которое проходили контакты Польши с морем. Теперь она подвергалась двойному давлению: со стороны ползучего роста Бранденбурга вдоль побережья на западе и со стороны Тевтонского государства на востоке.

Следует подчеркнуть, что Бранденбург ранее не имел связи с Пруссией. Основанный на бесплодном и бесперспективном участке территории за рекой Одер, в Nordmark – «Северном марше» империи, он изначально был заселен славянами, которые называли его Бреннибор. Он еще не являлся палатинатом империи, и ему еще предстояло попасть под власть семьи Гогенцоллернов. Им правил дом Асканиев, наследников Альберта Медведя (ок. 1100–1170), первого маркграфа Бранденбурга и основателя Берлина. Спустя столетие после смерти маркграфа Альберта бранденбургцы пересекли Одер и укрепились на его восточном берегу в своем так называемом Neumark – «Новом марше». От ближайших владений Тевтонского ордена их отделяли 200 с лишним миль Польши и контролируемой поляками Померании.

Поляки были либо слишком разобщены, либо слишком медлительны, чтобы предотвратить опасность. Их столица лежала далеко за горизонтом, в Кракове, и их правители перестали обращать внимание на свои интересы на севере. В десятилетие, начавшееся в 1300 году, польский трон временно перешел к чешской династии Пржемысловичей, которая также правила Венгрией и которую не волновали дела Балтии. Ключевой момент наступил в 1308–1309 годах, когда группа магнатов из Восточной Померании, видя пренебрежение со стороны своих номинальных польских сюзеренов, перешла под контроль бранденбуржцев. Затем, повторив фатальную ошибку герцога Мазовии Конрада, сделанную восемьдесят лет назад, пропольская партия в Померании призвала тевтонских рыцарей помочь им удержать Гданьск. Рыцари пришли, но оставили Гданьск себе. Согласно одному докладу, чтобы облегчить приход покорных немецких колонистов, они вырезали все население города. За короткое время они аннексировали всю нижнюю Вислу, и польскому двору пришлось обращаться в папский трибунал. Но тщетно. Рыцари перешли от борьбы с язычниками к борьбе с собратьями-католиками.

В XIV веке территориальные владения Ordensstaat достигли своего максимального размера. Курляндия и Ливония были объединены, последние местные восстания подавлены, сельская экономика расцветала, и несколько городов – Данциг (Гданьск), Мариенбург, Эльбинг и Кёнигсберг – присоединились к международной торговой сети Ганзейского союза. Были построены прекрасные церкви, такие как Мариенкирхе в Данциге или собор во Фрауенбурге. В сельской местности появились монастыри, церковные школы обучали образованный класс. Крестовые походы продолжались за пределами Пруссии, постепенно успокаиваясь в рутине сезонных кампаний в Литве, где многие иностранные рыцари получили свои шпоры. Рыцари создали дисциплинированное, целеустремленное и процветающее средневековое государство, и слава Preussen разнеслась далеко и широко. Побывал там и рыцарь Чосера из «Кентерберийских рассказов»:

Как в юности и английский король Генрих IV.

Войны ордена с Польшей слишком многочисленны, чтобы перечислять их подробно. Бесконечные стычки перемежались неоднократными длительными конфликтами. Однако с течением времени поляки постепенно укрепляли свои позиции. В 1320 году произошло объединение Королевства Польского. В 1333–1370 годах при Казимире Великом оно улучшило свои владения, присоединив Червонную Русь и добровольно уступив Священной Римской империи Силезию. В 1385 году в результате Кревской унии оно установило личную унию с Великим княжеством Литовским, тем самым создав крупнейшее государство на карте Европы (см. выше). В основе польско-литовского союза лежала угроза, исходившая от Тевтонского ордена. С этого момента династия Ягеллонов сознательно решила покончить с орденом.

Грюнвальдская битва, которая произошла на открытой местности недалеко от города Алленштейн (Ольштын) 15 июля 1410 года, закончилась принижением тевтонских рыцарей. В более поздние времена ее представляли как решающее военное столкновение между тевтонами и славянами. На самом деле ее значение было региональным, а не расовым, но она, безусловно, обозначила поворотный момент для военной мощи ордена. Победитель, король Польши и великий князь Литвы Владислав Ягайло, захватил лагерь тевтонов, где нашел два десятка повозок, груженных железными кандалами, приготовленными для предполагаемых пленников, теперь ставших победителями. Стоя на гребне холма в своих великолепных серебряных доспехах, он получил штандарт епископа Прусской Померании и отправил его в Краков в качестве трофея. С ним он отправил письмо своей королеве:

«Светлейшая прекрасная принцесса, дорогая супруга! Во вторник, в праздник апостолов Великий магистр со всем своим войском приблизился к нам и потребовал, чтобы битва началась… После того как мы некоторое время наблюдали друг за другом, Великий магистр послал нам два меча с таким посланием: „Знайте, король и Витольд, что в этот самый час мы сразимся с вами. Для этого мы посылаем вам в помощь эти мечи“… На что с войсками, стоящими в полном порядке, мы без промедления двинулись в бой. Среди бесчисленных убитых мы и сами понесли небольшие потери… Мы зарубили магистра, маршала Шварцбурга и многих Komturs, заставив многих других бежать… Преследование продолжалось две мили. Многие утонули в озерах и реках, иные были убиты, так что совсем мало кому удалось спастись».

До Грюнвальда рыцари могли считать себя почти непобедимыми. После Грюнвальда они были вынуждены перейти в оборону.

Эту битву можно в равной степени рассматривать как противостояние двух противоборствующих ветвей христианства. Тевтонские рыцари принадлежали к жесткой супрематистской традиции западноевропейских крестовых походов, построенной на предположении, что неверные и «иноверцы» подлежат истреблению. Ягеллоны, чьи владения вмещали множество различных религиозных верований, напротив, порицали как традицию крестовых походов, так и теорию папского превосходства, за которой рыцари скрывали свою алчность. Накануне Грюнвальда польские контингенты пропели свой «Гимн Деве» – «Bogurodzica», тем самым подчеркивая свою убежденность, что культ Девы Марии рыцарей был ложным. В сражении рука об руку с ними бились православные славяне и мусульманская татарская кавалерия. Это была эпоха, положившая начало соборному движению, стремившемуся подчинить папство решениям церковных соборов. Один из членов польско-литовской делегации на Констанцском соборе, ректор Ягеллонского университета в Кракове Павел Владимир (Павел Влодковиц, ок. 1385–1435) возглавил разумное наступление на притязания Тевтонского ордена. Его Tractatus de potestate papae et imperatoris respectu infidelium («Трактат о власти папы и императора по отношению к неверующим») не сразу завоевал всеобщую поддержку. Но он посеял первые семена серьезных сомнений относительно обоснованности миссии Тевтонского ордена.

Первые трещины в «ткани» Ordensstaat появились в середине XV века. Чтобы поддержать свою слабеющую военную машину, рыцари безжалостно повышали налоги и дошли до такой степени, что торговым городам захотелось избавиться от их власти. Прусская лига, впервые сформированная в 1440 году отцами города Данцига и их единомышленниками в других муниципалитетах, обратилась за защитой к польскому королю. Акт об инкорпорации, изданный в 1456 году королем Казимиром Ягеллончиком[145], стал непосредственной причиной третьей, 13-летней польско-тевтонской войны. Результат, последовавший за очередной победой поляков, был именно таким, который орден стремился предотвратить. Торнский договор (1466 г.) разделил Ordensstaat на две части. Западная, получившая название Королевская Пруссия, куда входил Данциг, была возвращена Королевству Польскому после перерыва в 157 лет. Восточная, с центром в Кёнигсберге, осталась в руках тевтонов в качестве польского феода. Орден лишился более половины своих экономических и людских ресурсов. Кёнигсберг стал его четвертой столицей.

Разделение Ordensstaat породило различия, которые просуществовали до Второй мировой войны. Несмотря на сложную политическую историю и неоднократные изменения номенклатуры, западная часть (Королевская Пруссия/Польская Пруссия/Westpreussen и, используя нацистскую терминологию, «Польский коридор») никогда больше полностью не объединялась с восточной (Восточная Пруссия/Герцогская Пруссия/Прусская Пруссия/Ostpreussen). С позиции тех, кто восхищается Ordensstaat и сожалеет о его неудачах, Торнский договор описывается как начало «разделов Пруссии».

История Королевской Пруссии, попавшей в польскую орбиту, мало известна тем, кто подходит к прусской истории исключительно с немецкой точки зрения. (Когда Гогенцоллерны в итоге захватили власть, эта тема активно подавлялась с помощью запретов и сожжений книг.) Тем не менее в течение 300 лет эта «другая Пруссия» процветала не только как отдельный институциональный субъект, но и как источник отдельной политической идеологии и культуры, основанной на концепциях свободы и вольности. Хотя этнически население было смешанным, польским и немецким – с сильным немецким преобладанием в городах, – корпоративная идентичность и яростный местный патриотизм Королевской Пруссии заметно отклонились от тех ценностей, с которыми обычно ассоциируется название Пруссия.

Территория Королевской Пруссии состояла из долины нижнего течения Вислы от речного «локтя» около Торна до побережья Балтийского моря, а также выступающей провинции Вармия. Тремя ее основными центрами были Данциг (Гданьск), Эльбинг (Эльблонг) и Торн (Торунь), дополненные более мелкими городами. Эти процветающие городские общины явились двигателем как торгового динамизма, так и поразительно оригинального культурного развития.

Управление Королевской Пруссией основывалось на муниципальных свободах, предоставленных городам, и на провинциальном сейме, который предоставлял форум для политически активного дворянства. После статута Nihil Novi (см. выше) суды и провинциальные ассамблеи развивались и на других территориях Королевства Польского. Когда в 1569 году было создано конституционное Содружество Польши и Литвы, Королевская Пруссия была формально включена в него. С тех пор и до первого раздела Польши в 1773 году она состояла из воеводств Померания (Данциг), Кульм и Мариенбург, а также автономной епархии Вармия. Ее депутаты принимали участие в центральном сейме в Варшаве и в выборах короля, в то время как в каждом воеводстве функционировали сеймики – окружные дворянские собрания.

Высокая степень самоуправления, которой пользовались бюргеры и дворяне Королевской Пруссии, способствовала высокой степени оригинальности в сферах изложения истории и мифотворчества. «Прусская хроника» Симона Грунау, созданная в XV веке в Эльбинге, была принципиально враждебна записям тевтонских рыцарей. Ученый Эразм Стелла (ум. 1521 г.) исследовал происхождение Пруссии, представляя народ XV века как «рожденный для свободы» и распространяя легенду о «матери Боруссии» и ее многочисленных сыновьях. Со временем и готический, и сарматский мифы были адаптированы для укрепления идеи, что «пруссы не потерпят господина среди них». Сарматское течение в этой идеологии изобрело общее восточное происхождение пруссов, поляков и литовцев, чтобы современная привязанность авторов к праву на сопротивление могла быть показана как имеющая древние корни. Это было эффективным барьером для абсолютистских идей, приходивших с Запада, и плодородной почвой для «Королевского прусского Просвещения», сосредоточенного в XVIII веке вокруг фигуры Готфрида Ленгниха (1689–1774).

В целом Королевская Пруссия сформировала сильное чувство «досовременной идентичности», которое стоит отдельно от этнического национализма, а в качестве прочного основания имеет опыт длительного политического сосуществования. Эта идентичность, которая видела в Польше защитника, а своего восточного соседа, растущее государство Гогенцоллернов рассматривало как угрозу, вдохновляла согревающую сердце преданность в последующих войнах и оказывала значительное влияние на оппозиционные круги в соседнем Кёнигсберге. Она сохранялась до окончательного прибытия армии и чиновничества Фридриха II Прусского в 1773 году, после чего была подавлена силой.

За пятьдесят – шестьдесят лет после Торнского договора тевтонские рыцари постепенно потеряли свой raison d'être. У них больше не осталось язычников, которых нужно было обращать, и две звезды их идеологического небосвода: империя и папство пребывали в позорном беспорядке. Их бывшие подданные в Королевской Пруссии добились впечатляющих свобод и теперь процветали. Потеряв преимущество в последних вооруженных конфликтах с Польшей, многие рыцари в тевтонской Пруссии не видели особых надежд в будущих неизбежно проигранных сражениях. Их государство созрело для революции, приближения которой никто не заметил.

У рыцарей была еще одна проблема. Торнский договор требовал от их Великих магистров присягать польскому королю. Акт присяги являлся обычной феодальной практикой, и, поскольку земли ордена лежали за пределами империи, это был вопрос, в который империя не могла вмешаться. Тем не менее это вызывало раздражение. Более поздние немецкие комментарии неизменно называли это унизительным. Каждая последующая присяга усиливала среди рыцарей чувство, что порядки должны измениться, и после 1493 года рыцари попытались отказаться от своей вассальной зависимости от Польши. Более того, два Великих магистра имели прочные политические связи с Германией. Фридрих фон Саксон (пр. 1497–1510 гг.) был принцем Саксонии. Его преемник Альбрехт фон Гогенцоллерн являлся представителем династии, захватившей имперское курфюршество Бранденбург.

В 1517 году Мартин Лютер (вероятно) прибил свои 95 тезисов к дверям замковой церкви в Виттенберге. Но даже он не мог предположить, что тевтонские рыцари, издавна славившиеся своим воинствующим католицизмом, окажутся одной из его самых восприимчивых аудиторий. Однако в течение пары лет Великий магистр фон Гогенцоллерн убедился в необходимости радикальных мер по реформированию церкви. После личных консультаций с Мартином Лютером он решил преобразовать католическое Ordensstaat в конфессиональное государство, преданное тому, что вскоре будет называться протестантизмом. Это означало, что Великому магистру придется уйти в отставку со своего поста и принять светский титул, что орден должен быть распущен и что отдельные рыцари должны будут выбирать между присоединением к новому государству или уходом. Но самое главное, необходимо было получить одобрение от Польши-Литвы. В противном случае существовали шансы, что часть тевтонской Пруссии будет просто присоединена или что рыцари будут отправлены их феодальным господином на военную службу против его врагов в других местах (Польша-Литва в то время была сильно обеспокоена мародерствующими татарскими ордами (см. выше)).

Таким был замысел решения, которое должным образом реализовалось в 1525 году. Великий магистр подал в отставку. Орден вместе с теми рыцарями, которые это выбрали, удалился в свою северную провинцию Курляндию-Лифляндию (см. выше), а остальные присягнули на верность новой лютеранской вере. Затем согласно предварительному соглашению Альбрехт фон Гогенцоллерн отправился в Краков, чтобы объявить о своей верности королю Польши и принять Пруссию в феод. Согласно Краковскому договору, бывший Великий магистр стал герцогом, а его владения – герцогством.

Акт прусского оммажа, публично разыгранный 10 апреля 1525 года на большой рыночной площади Кракова, не относился к историческим сценам, которые позднее хотелось бы вспоминать Гогенцоллернам, но стал важным элементом в облике Европы XVI века. Изображенный романтическим художником Яном Матейко, он стал излюбленным столпом польской национальной гордости. На картине Сигизмунд-Август – король Сигизмунд I величественно восседает на троне. Альбрехт фон Гогенцоллерн с непокрытой головой и в доспехах преклоняет перед ним колени, держа прусский штандарт с черным орлом. Прусский рыцарь касается края штандарта жестом, который, как утверждалось позднее, делал оммаж недействительным. Серия герцогских актов оммажа Польше повторялась с каждой сменой герцога или короля в 1569, 1578, 1611, 1621, 1633, 1641 годах… Европа это забудет, но было время, когда король Польши являлся господином, а Гогенцоллерн – подчиненным.

Второй этап формализации полномочий герцога Альбрехта состоялся в Кёнигсберге, куда он прибыл 9 мая 1525 года, чтобы получить официальное одобрение со стороны прусских сословий:

«Весь город приветствовал [герцога] звоном колоколов и пушечной пальбой. На Конфирмационном сейме, собравшемся 25 мая, присутствовали три польских представителя: воевода Мариенбурга, камергер Померании и староста Братиана… Наместник Ежи Поленц опасался оппозиции… Альбрехт лично обосновал необходимость договора с Польшей, возложив все предыдущие неудачи на плохое поведение ордена.

28-го числа Георг Кунгейм заявил о готовности сословий принять власть герцога и королевских представителей… Только городской совет Кёнигсберга возражал, но его с трудом переубедил Фридрих Гейдек. В тот же день перед ступенями Замка сословия отдали дань уважения герцогу, и 29-го и 30-го они приняли резолюции о предоставлении Альбрехту значительной финансовой субсидии в размере 82 000 гульденов…

31-го, во время последней сессии дворянин, называющий себя Старым Пилигримом, вырезал [черный] крест с плаща одного из рыцарей, Каспара Блюманау. Этим жестом было прекращено существование Тевтонского ордена в Пруссии».

Многие научные комментарии событий 1525 года окрашены знанием последующих событий. Они предполагают, что Польша должна была ослабеть, а Гогенцоллерны были «обречены» на величие. Но в то время никто не обладал такими знаниями. Король Польши являлся намного более сильным игроком. Он взвесил план создания герцогства против альтернативы – отправки ордена на Украину для крестового похода против татар. Ему сообщили, что орден утратил большую часть своего военного потенциала, и он выбрал вариант преобразования остатков Ordensstaat в надежде создать мощное и прочное польско-прусское объединение. Успех или неудача зависели от эволюции католическо-протестантских отношений, от неопределенной судьбы Гогенцоллернов и, прежде всего, от изменчивого баланса сил. Если Королевство Польское останется господствующим, герцогство Прусское останется зависимым. Если Польша пошатнется, герцогство может попытаться освободиться от зависимости.

Исторические оценки Тевтонского государства сильно разнятся. Придворный берлинский историк конца XIX века Генрих фон Трейчке боготворил его:

«Что поражает нас… в истории Ordensland… так это углубленная доктрина высшей ценности государства и гражданского подчинения целям государства, которую тевтонские рыцари провозгласили [так] ясно… Исконная суровость немцев благоприятствовала положению ордена среди безрассудного легкомыслия славян. Таким образом, Пруссия заслуживает названия новой Германии».

В течение столетия после 1525 года преемник Тевтонского Ordensstaat герцогство Пруссия оставалось зависимым феодом Королевства Польского. Оно сохраняло этот статус в 1569 году, когда по Люблинской унии королевство объединилось с Великим княжеством Литовским, чтобы сформировать Речь Посполитую (Речь Посполитую Польско-Литовскую (см. выше)), и, несомненно, было одной из жемчужин в Польской короне во время золотого века Польши.

Однако полнейшим анахронизмом было бы считать первого герцога Пруссии Альбрехта Гогенцоллерна непокорным германским героем. Если быть точным, он был сыном Ягеллонов по материнской линии и, следовательно, наполовину поляком. Он поддерживал тесную связь со своими польскими родственниками: король Сигизмунд I был его дядей, а Сигизмунд II Август – кузеном. Кроме того, поскольку обращение Альбрехта в лютеранство привело к его отлучению от папства и изгнанию из империи, он, естественно, стал больше полагаться на Польшу как на главного гаранта существования герцогства. Когда прусское лютеранство оказалось расколото внутренними раздорами, в которых участвовал, к примеру, протеже герцога Андреас Осиандер, именно Сигизмунд-Август выступил в качестве посредника. Польский король, которому приходилось иметь дело с протестантами среди своих дворян, не был сторонником Контрреформации. Он говорил, что «не желает заглядывать в души людей», и его терпимое отношение к религиозным различиям, безусловно, помогло первому лютеранскому государству пустить корни.

Кёнигсберг XVI века, известный в Польше как Kr6lewiec, расцвел в качестве столицы этого небольшого государства. В нем нашлось место как для независимого протестантского университета, Альбертины (с 1544 г.), так и для герцогского монетного двора, который выпустил несколько прекрасных монет с надписью «JUSTUS Ex FIDE VIVIT» – «Справедливый человек живет верой». Кроме того, он являлся местом ассамблеи прусских сословий – собрания, которое действовало как тормоз волюнтаристских тенденций герцога и пользовалось правом апелляции к польскому сюзерену. Подобно бюргерам соседнего Данцига, многие прусские дворяне высоко оценили свободы, которые им предоставляла связь с Польшей.

Правление герцога Альбрехта в Пруссии продлилось более сорока лет. Спокойствие было серьезно нарушено Крестьянской войной 1520-х годов, которую герцог жестоко подавил и которая подтвердила продолжавшееся существование крепостного права. С 1530 года герцогство оказалось втянуто в войны Шмалькальденской лиги и боролось против германского императора, чтобы подтвердить право протестантских государств на самоопределение, что закончилось принятием принципа «cuius regio, eius religio» – «чья страна, того и вера». В 1550-х годах герцогство сотрясали бури придворной политики, спровоцированные интригами хорватского авантюриста Павла Скалича, и эпизодическим участием герцога в походе против императора Карла V. Однако его амбиции все чаще обращались к собственным династическим проблемам. Поскольку герцог был одним из восьми братьев, у него имелось предостаточно родственников. Благодаря его новообретенному протестантизму, ранее связанный обетом безбрачия Великий магистр смог жениться и в браке с Доротеей Датской произвел еще один большой выводок детей. Согласно прокламации 1561 года, в дополнение к своему прусскому герцогству он претендовал на звание маркграфа Бранденбурга и Штеттина в Померании, герцога кашубов и вендов, бургграфа Нюрнберга и графа Рюгена.

Тем не менее при жизни герцога религия воздвигла почти непреодолимый барьер для любых мыслей об объединении двух основных линий Гогенцоллернов. Кузены герцога, маркграфы-курфюрсты Бранденбурга были убежденными католиками. Иоахим I Нестор (пр. 1491–1535 гг.) заставил своих сыновей под страхом лишения наследства поклясться в вечной верности католической вере. Тем не менее Иоахим II Гектор (пр. 1535–1571 гг.), хотя и был женат на дочери польского короля Ядвиге Ягеллонке, постепенно примирился с растущей протестантской фракцией в Берлине и в 1555 году официально провозгласил лютеранство религией Бранденбурга.

На протяжении всего XVI века связи Пруссии с Польшей по сути оставались сильнее, чем со Священной Римской империей Германии. Королевская, или Западная, Пруссия, присоединенная к Королевству Польскому, была в основном населена поляками. Герцогская, или Восточная, Пруссия, хотя в основном лютеранская и германоязычная, оставалась польским феодом и зависела от доброй воли Польши.

Постепенное сближение Гогенцоллернов Кёнигсберга и Гогенцоллернов Берлина началось только после смерти герцога Альбрехта. Основной причиной были затяжные приступы психического заболевания, терзавшие сына и наследника герцога Альбрехта Фридриха (пр. 1568–1618 гг.) на протяжении всего его также очень долгого правления. Согласно обычаю, феод мог быть отчужден в случае отсутствия наследника или его недееспособности, и семья была вынуждена принимать меры предосторожности. Во-первых, берлинские Гогенцоллерны убедили польского короля продать им законные права на возвращение герцогства. Это означало, что, если бы Альбрехт Фридрих стал недееспособным навсегда, бранденбуржцы имели бы право действовать как его законные наследники. Во-вторых, они назначили берлинца регентом (фактически вице-королем) Пруссии. В-третьих, в 1594 году они выдали замуж дочь герцога Анну за сына маркграфа-курфюрста Иоганна Сигизмунда (1572–1619). К тому времени династия Ягеллонов вымерла, и выборная монархия Польши и Литвы оказалась втянута королем из династии Ваза в гражданские войны Швеции. Ее пристальный надзор за прусскими делами ускользал.

С точки зрения династических планов Гогенцоллернов все встало на свои места в 1618 году, хотя и не без осложнений. Накануне Тридцатилетней войны герцог Альбрехт Фридрих наконец умер, и ему без возражений наследовал его зять Иоганн Сигизмунд, тем самым создав личную унию между Пруссией и Бранденбургом. Но всего лишь год спустя Иоганн Сигизмунд неожиданно скончался, и его 24-летний сын Георг Вильгельм (пр. 1619–1640 гг.) не смог так же гладко вступить в наследство. На этот раз придворные юристы из Варшавы проявили к делу пристальный интерес и настояли на соблюдении процедур. Маркграф-курфюрст Георг Вильгельм должен был ждать два года, прежде чем заявить о своем праве на наследование герцогства.

Слияние государств-близнецов Гогенцоллернов можно рассматривать с разных точек зрения. В Берлине, без сомнения, особенно в более поздние времена, это было воспринято как великодушный жест старшей ветви, любезно принявшей соотечественников в семейную фирму. Для Кёнигсберга это больше походило на добровольное решение, принятое равными партнерами. На первом этапе Тридцатилетней войны и Бранденбург, и империя, к которой он принадлежал, были глубоко травмированы. Пруссия, напротив, наслаждалась завидным положением на Балтике как естественный «промежуточный дом» между Речью Посполитой, от которой она конституционно зависела, и соседней Шведской империей, которая разделяла ее протестантские и коммерческие интересы. Решающие испытания сил ждали ее в будущем. Ей суждено было стоять в стороне от войн в Германии и быть нейтральной в польско-шведском конфликте, когда Густав Адольф прокладывал свой путь славы и разрушений по всему континенту. В то время Польша-Литва, в отличие от империи, избежала религиозных распрей. Любой, заглядывающий в будущее, имел бы основания предполагать, что судьба Пруссии в польско-шведской орбите династии Ваза будет не менее стабильной, чем шаткое положение Бранденбурга в разделенной воюющей Германии.

Допущение бранденбуржцев в Пруссию стало не просто легким решением, принятым монархами. Король Польши не являлся абсолютным монархом, и для того, чтобы реализовать соглашение с Берлином об объединении двух владений Гогенцоллернов, он был обязан получить согласие как союзного сейма, так и ассамблеи прусских сословий. Процедуры были громоздкими, переговоры – мучительными. То, что могло показаться суду в Берлине предрешенным, оказалось в Варшаве и Кёнигсберге затяжной политической интригой.

Ключевая сессия ассамблеи сословий герцогства Пруссия длилась с 11 марта по 16 июля 1621 года на 34-м году правления Сигизмунда III Вазы. Она открылась протестом двора в Берлине, который расценил процедуры подтверждения в целом и присутствие эмиссаров короля Польши в частности как нежелательное вмешательство во внутренние дела герцогства. Георг Вильгельм полагал, что можно сначала подтвердить его полномочия, а затем обсудить условия, но произошло обратное. Эмиссары короля во главе с королевским секретарем Стефаном Задовским, прежде чем согласились продолжить, предъявили ассамблее четыре требования: увеличение субсидии на Турецкую войну, строительство в Кёнигсберге второй католической церкви, назначение королевского военно-морского инспектора в Пиллау и укрепление порта Пиллау от шведского нападения. Уход фракции, поддерживающей Бранденбург, не возымел большого эффекта, поскольку она оказалась в меньшинстве. Возобновившееся заседание приступило к обсуждению списка gravamina – местных «жалоб», а также требований короля. Очередная перебранка возникла при рассмотрении назначений на вакантные должности. Будущего герцога в письменной форме уведомили, что он не имеет права делать назначения, пока не выполнит акт оммажа. В ответ Берлин отказался признать королевского кандидата спикером сейма и возразил против обычая, согласно которому должностные лица герцогства приносили двойную клятву верности – и королю, и герцогу.

В итоге верх одержала бранденбургская партия (возможно, с помощью подкупа), и королевские эмиссары внезапно объявили, что передача управления герцогством произойдет уже в конце мая. После этого король сосредоточился на стремлении заручиться содействием Георга Вильгельма в его династической распре с шведскими Ваза. Ему так и не удалось настоять на восстановлении своего спикера, которого бранденбургские гвардейцы выдворили из Кёнигсберга. Игра завершилась утверждением кандидатуры будущего герцога. Георг Вильгельм был принят в Варшаве, где его обязали под присягой поклясться, что брак его сестры с Густавом Адольфом Шведским устроили без его ведома. 23 октября состоялся акт оммажа. Объединенное государство Бранденбург-Пруссия наконец родилось на свет.

С 1621 по 1657 год герцогство Пруссия управлялось из Берлина, но как – подчеркнуто – отдельный элемент дважды зависимого государства Бранденбург-Пруссия. Его продолжающаяся феодальная связь с Польшей требовала исполнения некоторых остаточных обязательств, хотя на практике это означало не более чем понимание того, что оно не должно противостоять интересам сюзерена во внешней политике. Правление маркграфа-герцога-курфюрста Георга Вильгельма было омрачено Тридцатилетней войной, от которой он стремился держаться в стороне. Это ему удалось в отношении Пруссии, но в отношении Бранденбурга его постигла неудача. В 1631 году он был втянут в походы Густава Адольфа. Его крошечная армия не могла оказать должного сопротивления, и значительная часть его родовых земель подверглась опустошению. Измученный, он шесть лет спустя удалился в Кёнигсберг, и ему наследовал единственный сын Фридрих Вильгельм (пр. 1640–1688 гг.), получивший в предвзятой берлинской истории прозвище великий курфюрст – Der Grosser Kurfurst.

Конституционное положение Великого курфюрста стоит прояснить. Поздняя немецкая история всегда представляла его как принца Германской империи, имевшего второстепенные интересы в отдаленном форпосте, каким считалась Пруссия. Однако ключ к его политике заключался в том, что он был связан двумя клятвами верности, а не одной. Как курфюрст Бранденбурга, он был зависим от империи Габсбургов. Но как герцог Пруссии был зависимым формальным вассалом Королевства Польского. И было далеко не ясно, особенно в первые годы его правления, какая из двух зависимостей окажется более важной. Позже он стал непревзойденным мастером игры одной против другой, но до Вестфальского мира 1648 года, которым Тридцатилетняя война наконец закончилась, Польша привлекала его внимание в большей степени. При дворе Владислава IV Вазы в Варшаве царила религиозная терпимость, а добраться туда из Кёнигсберга можно было за день, по крайней мере на зимних санях, поэтому молодой Гогенцоллерн любил туда ездить. Он бегло говорил на плохом польском языке, и как «князь Польши» с удовольствием участвовал во всех собраниях, ритуалах и церемониях. Его собственный акт оммажа состоялся 6 октября 1641 года во дворе королевского замка Варшавы. Такое положение дел не менялось в течение следующих десятилетий, пока Польшу не постигли бедствия, такие же ужасные, как те, что ранее обрушились на Германию.

Из несчастливого опыта своего отца молодой маркграф-герцог-курфюрст извлек три главных урока. Во-первых, поскольку он отказался от лютеранства ради кальвинизма своей матери и своего дяди маркграфа-курфюрста Фридриха, «зимнего короля» Богемии, он не мог не понять, что религиозный плюрализм Польши приносил много пользы. Во-вторых, видя уязвимость Польши, несмотря на ее размер, он решил, что большая постоянная армия является sine qua non[146] для самозащиты. В-третьих, он рассудил, что фискальная и торговая политика небольших государств должна быть необычайно эффективной, если им необходимо поддерживать жизнеспособные военные силы. Короче говоря, он решился взять за основу ту неподражаемую смесь терпимости, милитаризма и меркантилизма, которой впоследствии прославилось государство Гогенцоллернов. В такой ситуации главным советником маркграфа-герцога-курфюрста неизбежно должен был стать И.Ф. фон Блюменталь (1609–1657), бывший в свое время главным военным представителем империи, дипломатом, администратором и финансистом.

Создание Бранденбург-Пруссии способствовало консолидации социального класса, судьба которого навсегда будет связана с образом государства Гогенцоллернов. Землевладение и военная служба шли рука об руку на протяжении всей европейской истории, но обстоятельства, сложившиеся в XVII веке к востоку от Эльбы, способствовали появлению совершенно особой породы дворянских семей, чье возвышение было не без преувеличения названо «самым важным фактором в истории Германии». Junkers[147] извлекли выгоду как из наличия больших пространств необработанной земли, что позволило им сколотить необычайно обширные поместья, обычно площадью 5000–7000 акров, так и из динамичной государственной машины, стремящейся их нанять. В результате они приобрели почти монополию на высокие должности в армии и бюрократии Гогенцоллернов. Они культивировали корпоративную идеологию и этос, которые можно определить как «противоположность всему буржуазному». Сочетая эффективное использование земли с военной службой, типичный Junker являлся патриархальным Hausvater – приверженцем дисциплины, политическим лоялистом, социальным консерватором, аграрным капиталистом, культурным филистером, преданным чести, долгу и мужественности, а также самопровозглашенным хозяином своей родной местности. У него было больше общего со своими братьями и соседями – польской шляхтой, чем с коллегами из Франции или Англии. Несколько крупнейших семей юнкеров, таких как Донхоффы из Фридрихштейна, имели близких родственников, таких как Денхоффы из Парнавы, которые жили и служили в Польше и Литве. Но не следует торопиться и забегать вперед. «В ранний период Нового времени, – пишет специалист, – юнкеры интересовались прежде всего сельским хозяйством, в то время как их военные склонности восходят к XVIII столетию».

В 1648 году Речь Посполитую поразил взрыв хаоса, подобный тому, который в 1618 году потряс Германию. Она была сломлена в первую очередь длительным разрушительным восстанием украинских казаков. Но затем вторглись московские армии, за которыми вскоре последовали войска Карла X Шведского, начавшие одновременные атаки с севера и запада. Это были годы шведского «Потопа». Последовали грабежи, чума и голод. Четверть населения погибла. Королевское правительство фактически рухнуло. Король Ян Казимир Ваза бежал из страны (см. выше). В разгар анархии герцог Прусский пытался оставаться нейтральным. Но в 1656 году, когда очередная шведская армия высадилась в Данциге, Бранденбург-Пруссии оставалось либо присоединиться к захватчику, либо подвергнуть себя риску быть захваченной. Более того, шведская кампания была замаскирована под протестантский крестовый поход, к которому, как ожидалось, присоединятся пруссаки-протестанты. Кроме того, поскольку Карл X Ваза выдавал себя за законного короля Польши, он мог вознаградить герцога Гогенцоллерна, освободив его от феодальных повинностей. Фридрих Вильгельм сделал свой выбор, и в конце июля пруссаки с триумфом вошли в Варшаву вместе со шведами. Затем Карл X объявил, что герцогство Пруссия является суверенным и независимым.

Однако на следующий год началось активное польское возрождение. В договоре, подписанном в Велау (сентябрь 1657 г.), маркграф-герцог-курфюрст согласился оставить шведов, но только если польские переговорщики, подобно шведам, признают суверенный статус Пруссии. Польша не могла отказаться. Эта уступка была включена в Договор в Оливе (1660 г.), которым завершился «Потоп».

В более позднее время Велауский договор и его последствия вызвали значительные споры. Немецкие историки обычно рассматривали его как неизбежный шаг в подъеме прусской власти. Польские историки часто – как бесстыдный акт шантажа, осуществленный жадным пруссаком, который предательски отказался от исполнения своего долга. Но все согласны, что это была важная веха, и мало кто мог отрицать, что феодальный договор был нарушен. Будучи вассалом Польши, маркграф-герцог-курфюрст определенно был обязан соблюдать лояльность в той же степени, как его феодальный сеньор, польский король имел обязательство защищать своего вассала. Обе стороны нарушили свой долг. Также бесспорно, что Велауский договор никогда не был законным образом ратифицирован сеймом Речи Посполитой и что многие его положения остались мертвой буквой. Одно из них, например, предоставляло Польше-Литве право снова получить герцогство Прусское, как это сделали Гогенцоллерны в предыдущем столетии. Другой, который передавал Бранденбургу-Пруссии доходы от Лауэнбурга и Бютова, был обусловлен поставкой Берлином 1500 пехотинцев и 500 кавалеристов для кампаний Речи Посполитой против Московии. По аналогичному соглашению курфюрст должен был пользоваться доходами города Эльбинг, пока Речь Посполитая не возместит ему расходы на операции против шведов. Ни одна из сторон не соблюдала эти почти невыполнимые обязательства, тем самым накапливая на будущее массу неразрешенных проблем.

Таким образом, с 1657 по 1701 год герцогство Пруссия являлось независимым государством, присоединенным личной унией к зависимому имперскому государству Бранденбург. По сути, если не по названию, это уже была монархия, и, хотя ее правитель не менял свои титулы, он определенно повысил свой статус. Маркграф-герцог-курфюрст Бранденбург-Пруссии, как и короли Стюарты Англии-Шотландии-Ирландии в тот же период, переходил из третьего во второй класс европейских правителей.

Это был век Людовика XIV, когда широко восхвалялась французская абсолютистская модель правления, и курфюрст Гогенцоллерн был одним из многих, кого она привлекала. В Бранденбурге Блюменталь предложил, чтобы дворяне, находящиеся на военной службе, были освобождены от налогообложения в обмен на отказ от своих прав участвовать в ассамблее сословий. В конце концов в 1678 году ему удалось основать и профинансировать значительную постоянную армию. Его хозяин двигался если не по строго абсолютистскому, то по авторитарному пути.

В герцогстве нарастало недовольство. Губернатор, первым действием которого стало повешение двух бюргеров из Кёнигсберга, обвиненных в сотрудничестве со шведами, был уличен в нарушении гарантий самоуправления, которые получили прусские сословия. Они яростно протестовали. Императорский посланник в Польше Франц фон Лисола выражал свое удивление:

«Сильное отвращение к курфюрсту [господствует] во всем герцогстве Пруссия не только среди католиков, но и среди лютеран и простого народа… Они все планируют поднять восстание как можно скорее, в основном из-за религии, [но также] потому, что курфюрст стремится… подчинить Пруссию деспотичной власти своих министров из Бранденбурга и отменить все привилегии. Курфюрст присоединился к шведской партии без согласия ассамблеи сословий, тем самым спровоцировав месть и ненависть к ним со стороны поляков.

Даже собственный канцлер курфюрста Отто фон Шверин разделяет это мнение. „Ваше высочество курфюрст не верит, насколько польская корона дорога их сердцам, – сообщал он в 1661 году, – и как все они ищут в этой связи своего блага“. Десятилетие спустя он писал: „Пока живо поколение, которое помнит польское правление, в Пруссии сохранится источник сопротивления“».

Причины конституционного конфликта между Бранденбургом и Пруссией были глубокими. Два государства опирались на разные традиции, касающиеся отношений между правителем и подданными:

«В то время как сторонники Гогенцоллернов провозглашали обязанность управляемых верить и доверять благим намерениям правителя legibus solutus[148], некоторые из сословий герцогства Пруссия, включая бюргеров Кёнигсберга, защищали принцип основных законов, ограничивающий власть центрального правительства. [Это был] чужак из Берлина, который урезал их свободы, в то время как польская корона, с которой они образовали „один организм“, являлась для них естественным домом. Вера в то, что они имеют дело с иностранным правителем, спровоцировала отказ финансировать другие владения курфюрста и провинции империи, которые не имели никакой связи с Пруссией, кроме как через династию: „Должна ли последняя капля крови быть выжата из прусского дворянства, хотя оно не имеет никакого отношения к Священной Римской империи?“

То, что отделяло курфюрста и его советников от прусской оппозиции, было фундаментальным различием в понимании человеческой природы, функций правительства и… общего блага».

Военная политика Гогенцоллернов вскоре подверглась испытанию. Швеция, хотя в 1660 году ей подрезали крылья, все еще обладала прекрасной армией и первоклассным флотом, и шведы были недовольны дипломатическими интригами своих соперников. В 1675 году они начали молниеносную атаку на Берлин из Штеттина. Местные оборонительные сооружения были взломаны, и, чтобы спасти Бранденбург, маркграфу-герцогу-курфюрсту пришлось пройти со своей прусской армией 155 миль за десять дней. При Фербеллине пруссаки одержали знаменитую победу и показали, что на европейскую сцену вышла новая сила. День 28 июня оставался национальным праздником в Берлине до 1918 года, а «Марш на Фербеллин» стал одной из лучших мелодий в европейском военном репертуаре. Победитель был возведен народной молвой в ранг Великого.

Три года спустя шведы предприняли еще один маневр. На этот раз в разгар зимы маркграфу-герцогу-курфюрсту пришлось развернуть свои войска на санях, захватив Штральзунд и остров Рюген. Он показал, что его новая постоянная армия, уже насчитывавшая 40 000 профессиональных солдат, была столь же сильна, сколь и мобильна. Тем не менее нельзя считать, что Бранденбург-Пруссия уже обогнала Польшу-Литву во всех отношениях. Последние годы великого курфюрста совпали с карьерой величайшего польского короля-воина Яна Собеского.

Польша-Литва, по-видимому, успешно оправилась от катастроф предшествующих правлений, и любимым проектом Собеского стало завоевание Пруссии. Он поклялся «привести Гогенцоллернов к повиновению полякам», то есть отменить Велауский договор, который, по его мнению, был подписан под давлением. Но в 1672 году турки-османы вторглись в провинцию Подолье, и внимание Собеского оказалось отвлечено на юг. К середине 1670-х годов османы захватили Венгрию, а к началу 1680-х направились в Австрию. В конце концов в 1683 году Собеский прославился при осаде Вены (см. выше) и затем увяз в своих бесконечных дунайских кампаниях. Он так и не усмирил Пруссию. Великий курфюрст умер в 1688 году, не получив наказания и будучи главой государства, которое быстро превращалось в одно из чудес континента.

Следующий маркграф-герцог-курфюрст Фридрих, или Фридрих III (пр. 1688–1713 гг.), поначалу выглядел не особенно предприимчивым. В 1697 году его наследство оказалось под угрозой, когда его соседа и главного соперника в Германии курфюрста Саксонии неожиданно короновали королем Польши в качестве преемника Собеского. Теперь Бранденбург-Пруссия была почти окружена саксонско-польско-литовским конгломератом, который заметно превосходил ее по территории и ресурсам. Саксонский курфюрст-король Август II Сильный, чьи любовные похождения могли бы обеспечить ему место в Книге рекордов Гиннесса, вознамерился состязаться не только в эротических, но и в военных дисциплинах. Опасность резко возросла в 1700 году, когда Карл XII Шведский решил снова начать северные войны и Август выступил против него. Как и в 1656 году, Бранденбург-Пруссия связала свою судьбу со шведами.

Таковы были обстоятельства одного из самых удивительных примеров самопродвижения в современной истории. Никто не мог предположить, каким будет исход двух чрезвычайно сложных европейских войн, которые тогда начинались, и каким выйдет из них Гогенцоллерн Бранденбург-Прусский. Война за испанское наследство длилась тринадцать лет. Великой Северной войне предстояло длиться двадцать один год. Также никто не мог предсказать, кто победит: шведский король Карл, русский царь Петр или даже саксонско-польско-литовский король Август. Однако маркграф-герцог-курфюрст, являясь гордым обладатедем прекрасной армии, знал, что его будут обхаживать со всех сторон и он сможет потребовать плату за свою поддержку. Он хотел добиться признания достижений своего отца, сравняться со своим саксонским соперником (который уже был коронован в Кракове) и гарантировать, что его представители будут сидеть за главным столом, когда борьба уступит место дипломатии. С этой целью он решил повысить свой международный статус до статуса коронованного короля.

Королевские титулы являлись чем-то большим, чем может показаться на первый взгляд. Они были символом легитимности и яростно охранялись. Переговоры между Гогенцоллерном и императором Священной Римской империи, стареющим Леопольдом I, вел Карл Анциллон, сын лидера берлинской общины гугенотов. Император слыл ярым сторонником протокола. Он был обладателем всех королевских титулов, возможных в империи: королем германцев, королем римлян и королем Богемии. С другой стороны, как заметил Ансиллон, необходимость формирования нового великого союза против Людовика XIV вызывала беспокойство, и советники императора были склонны идти на уступки. Поэтому он утверждал, что его хозяин как герцог Пруссии уже пользуется правами независимого суверена и, что самое главное, статус Бранденбурга не будет затронут. Если курфюрст Саксонии мог быть коронован за пределами империи, то почему не мог Гогенцоллерн? Сделка была заключена. В обмен на союз против Франции и контингент в 8000 гренадеров маркграф-герцог-курфюрст получал коронацию.

Оставалась одна важная деталь, а именно – формулировка королевского титула. Маркграф-герцог-курфюрст не мог стать королем Бранденбурга, потому что Бранденбург являлся частью империи. Он не мог стать и королем Пруссии, потому что западная половина Пруссии принадлежала Польше, на сюзеренитет над которой также претендовали его шведские союзники. (В 1704 году, когда Карл XII вторгся в Польшу, одним из первых его действий стало объявление себя польским королем.) Тогда как же можно было назвать предполагаемое королевство? Название должно было каким-то образом основываться на герцогстве Фридриха. Решение было найдено в виде «королевства в Пруссии».

Коронация Фридриха состоялась в Кёнигсберге, городе, где он родился в год заключения Велауского мира. Это потребовало колоссальной логистической операции: 1800 телег и экипажей, запряженных 30 000 лошадей, перевезли 200 придворных и все необходимые атрибуты из Берлина по грунтовым дорогам более чем на 400 миль. Значительную часть пути путешественники ехали по территории Польши. Экспедиция заняла ровно четыре недели – с празднованием Рождества по пути.

«К 18 января 1701 года все было готово: трубачи, барабанщики, колокола. Будущий король создал сценарий для своей собственной коронации. Жители Кёнигсберга приветствовали Фридриха и его жену Софи Шарлотту как своих короля и королеву. Фридрих возложил корону на свою голову и потом позволил [специально созданным для этого] епископам благословить его… [чтобы] королевская власть [считалась] дарованной Богом. Так Фридрих III стал королем Фридрихом I в Пруссии…

После самокоронации он позвал свою жену, чтобы короновать ее как королеву. Она пришла в роскошном золотом платье, сияющая бриллиантами, с чудесным жемчужным букетом, прикрепленным к платью, и в пурпурной мантии с коронами и орлами, похожими на орлов ее мужа. Она [преклонила колени] перед королем, и он возложил корону ей на голову. Софи Шарлотта, будучи… высокоинтеллектуальной женщиной, восприняла это событие как фарс…

Не видя… страданий королевы, король продолжил свое представление. Слуги принесли лучший кусок жареного быка и две кружки вина для королевской четы. Пир начался. Золотые и серебряные монеты на сумму 6000 талеров были брошены в толпу. Первый день празднования завершился фейерверком и иллюминацией. Все празднование продолжалось до весны и завершилось в Берлине. После этого выяснилось, что событие обошлось королю… в шесть миллионов талеров!»

Годовой доход Фридриха составлял 4 миллиона талеров. Претенциозность Пруссии стала объектом для насмешек.

Истории, правдивые и ложные, передавались по всей Европе:

«Фридрих подражал строгому этикету испанского двора в своем маленьком королевстве, окружил свой дворец швейцарской гвардией и потакал своей тяге к помпезности и великолепию… [Его министры] тянули средства из несчастных людей как всеми известными, так и новыми способами. Были введены налоги на парики, платья и свиную щетину; и едва ли нужно говорить, что вымогатель, [главный] министр, хорошо позаботился о том, чтобы набить свои карманы… Он даже прибегнул к алхимии, чтобы добыть золото; и один алхимик [по имени]… граф де Руджеро был казнен (…за обман короля)… повешен на позолоченной виселице, в тоге из позолоченной бумаги».

Коронация не увеличила территорию Бранденбург-Пруссии ни на один квадратный дюйм, но теперь ее правители могли считать себя королями, и таковыми их считали другие. Они сломали невидимый барьер, который в эпоху веры разделял общество помазанников Божьих от простых высших правителей. В следующем столетии их королевство и их богатство становилось все сильней и больше.

Таким образом, начиная с 1701 года значение слова «Пруссия» снова изменилось. Оно перестало быть географическим термином и, благодаря блестящему акту политического ребрендинга, превратилось в династическое. В начале правления Фридриха III оно относилось исключительно к восточной части Бранденбург-Пруссии. После коронации (когда он принял титул Фридриха I) оно стало применятья ко всем частям королевства, и это изменение требовало настоятельной ментальной корректировки. Каждый человек, который позволял слову «курфюрст» сорваться с его губ, платил штраф в один талер в благотворительную коробку. С тех пор каждое место, на которое Гогенцоллерны накладывали свои руки, официально обозначалось как «прусское»: любые отдаленные местности от Познани до Невшателя и Менхенгладбаха должны были называться «прусскими». Как ни странно, прусским стал Берлин. Еще более странно, что прусским стал Бранденбург. Герцог Альбрехт никогда в это не поверил бы.

Один из самых первых и самых известных продуктов нового королевства был открыт по ошибке. В 1704 году пара берлинских мастеров по изготовлению красок пыталась сделать красный пигмент. Поташ, который они использовали, оказался загрязнен, поэтому вместо красного они получили замечательно устойчивый, синтетический и светостойкий синий. Его химическое название – гексацианоферрат железа. Они назвали его прусской лазурью, сокращенно ПЛ. Если бы их открытие произошло всего на четыре или пять лет раньше, его, вероятно, назвали бы бранденбургской лазурью.

Все истории имеют начало, середину и конец. Прусская история не является исключением, единственная сложность заключается в том, чтобы указать ее начальную, среднюю и конечную точки. Если ограничиться только письменной историей, то общий период от Золотой буллы Римини 1226 года до Закона № 46 1947 года составит 721 год. Это поместит математическую середину в 1586 год, в эпоху, когда связь Пруссии с Бранденбургом только зарождалась. Если же, с другой стороны, отсчитывать периоды не столь механически по круглым векам, то центральный период придется на XVI и XVII века, ранний – на XII–XV, а конечный – на XVIII–XX. Согласно такому подсчету коронация 1701 года знаменует собой начальную точку финального расцвета Пруссии.

Таким образом, нетрудно заметить, что традиционно датируемое 1640 годом «возвышение Пруссии», как это обычно понимается, является явной ошибкой. Его лучше было бы назвать «возвышением Гогенцоллернской Пруссии» или, возможно, «пятой Пруссии». Действительно, общепринятое «возвышение Пруссии» обязано своим существованием группе историков XIX века, известных как «Борусская школа», которые работали при дворе Гогенцоллернов. Такие ученые, как Й.Г. Дройзен (1808–1840), Генрих фон Сибель (1817–1895) и, прежде всего, Генрих фон Трейчке (1834–1896), были сторонниками исторической миссии Гогенцоллернов и прусского протестантизма в противовес австрийскому католицизму, сторонниками «прусского духа» и Kleindeutsch[149] как решения «германского вопроса» для их времени. Они восхваляли тевтонских рыцарей, но избегали тех частей истории, которые не связывали Пруссию ни с Германией, ни с Гогенцоллернами. Они утвердили представление, будто Пруссия и Германия – это одно и то же. Среди иностранных ученых их взгляды почти завоевали монополию. «Когда мы говорим о Германии, то думаем о Пруссии, – писали два выдающихся британских автора той же эпохи, – а когда говорим о Пруссии, то думаем о Германии».

Присущий Берлину и редко подвергаемый сомнению «борусский подход» извлек большую выгоду из исчезновения всех соперников Пруссии, которые когда-то играли видную роль, но с более поздней точки зрения могли показаться незначительными. Несколько могущественных стран исчезли не только с передовой линии международной политики, но и с первых страниц историографии. Могущество Швеции было уничтожено Петром Великим. Саксония потеряла значительную часть земель после своего отделения от Польско-Литовского государства в 1763 году. Речь Посполитая катастрофически рухнула во время разделов 1773–1793 годов, когда ее физически поглотили соседи (см. выше). Священная Римская империя была разрушена в 1806 году во время Наполеоновских войн. Ее падение оставило Пруссию соперничать с Австрией за превосходство в германском мире и с Российской империей за господство на Востоке.

Однако в 1701 году, когда Фридрих I провозгласил «королевство в Пруссии», карта Европы выглядела совсем иначе, чем в более поздние времена. Великое княжество Московское уже стало называть себя Россией, а присоединение Украины придало ему в Европе территориальный вес, соответствующий его обширным, пустующим владениям за Уралом. Но формально Российская империя еще не существовала. В 1703 году, в акте бравады, параллельном браваде Фридриха I, царь Петр Романов заложил свой будущий имперский город в устье реки Невы и назвал его Санкт-Петербургом. Россия, как и Пруссия, делала ставку на исход Великой Северной войны. С этого момента конкуренция между этими двумя игроками внесла в европейскую историю новый фактор, сравнявшись в их соперничестве за контроль над Востоком со старым франко-имперским противоборством за господство на Западе.

В то время ни Фридрих, ни Петр не могли считаться игроками, претендующими на высшие позиции. Гогенцоллерны были заняты соседом Бранденбурга – Саксонией. Романовы были заняты Швецией, чьи владения на южном берегу Балтики обещали будущее «окно на Запад». Гогенцоллерны пока еще не осмеливались бросить вызов своим немецким хозяевам, императорам Габсбургам, а Романовы, хотя и были хозяевами бескрайних просторов Сибири, пока не смогли обеспечить себе постоянный выход ни к Балтийскому, ни к Черному морям. На западе они столкнулись с Польшей-Литвой, внутренние недуги которой маскировала военная репутация Собеского, на юге же их окружали земли османского султана.

С учетом этих ограничений современная прусская история сосредоточена на путях и средствах, посредством которых периферийное, частично зависимое и изначально третьесортное государственное образование сумело за пять-шесть поколений стать ведущей державой Европы. Эта трансформация окружена аурой почти чуда. Основные этапы можно обобщить под пятью заголовками: (1) международное признание королевского статуса Пруссии по Ништадтскому мирному миру 1721 года; (2) феноменальные военные подвиги Фридриха II Великого (пр. 1740–1786 гг.), приобретение которым «королевской Пруссии» вдохновило его изменить свой титул на титул «короля Пруссии»; (3) удивительное возрождение королевства и прусской армии после поражения и почти полного исчезновения во время Наполеоновских войн; (4) колоссальные территориальные приобретения Пруссии на Венском конгрессе (1815 г.), заложившие основы ее последующего промышленного превосходства; и (5) три хрестоматийных войны канцлера Отто фон Бисмарка, который менее чем за десятилетие превратил Пруссию в первую военную державу Европы. Пик успеха Пруссии наступил после победы во Франко-прусской войне 1871 года, когда в большом Зеркальном зале Версаля прусский король был объявлен императором Германии.

Самый опасный момент во всей этой саге имел место в январе 1762 года, в конце Семилетней войны. Кёнигсберг, захваченный русскими войсками четырьмя годами ранее, управлялся военными губернаторами и из практических соображений был присоединен к Российской империи. После штурма крепости Кольберг в Померании последовала осада Берлина, и он был близок к капитуляции. Говорили, что Фридрих II, чья армия потеряла половину своих войск, был на грани самоубийства. Но внезапно российская императрица умерла. Трон унаследовал ее племянник Петр III, который, будучи отъявленным пруссофилом, отменил наступление, и Фридриху предложили почетный выход из войны. Он назвал свое счастливое спасение «чудом Брандербургского дома». Пруссия выжила, восстановилась и в дальнейшем превзошла надежды своих самых горячих поклонников.

К большому возмущению Берлина, многие европейцы отреагировали на успех Пруссии со смесью страха и плохо скрываемой зависти. Некоторые обратились к сатире и карикатуре. Один викторианский учебник из Англии, представивший «краткий очерк роста прусской мощи», пишет, можно сказать, от лица всего жанра:

«Своими ненасытными амбициями, направляемыми непревзойденным мастерством и полным пренебрежением к тому, что законно и правильно, она [Пруссия] преуспела в течение последнего столетия в ограблении провинций Австрии, Польши, Саксонии, Дании, Ганновера и Франции, принадлежащих соответствующим империям. И таким образом, на один сезон [ей] удалось стать директором школы Дамы Европы».

Как, спрашивается, директором может быть «она»? Эта гендерная путаница весьма симптоматична. «Прусский милитаризм», которому все остальные державы пытались подражать, вскоре был осужден как основная причина бедствий Европы.

В этом и заключаются корни другого историографического феномена. Представленная как центральная часть сомнительной моральной притчи о Добре и Зле в Новое время, германская история в XIX и XX веках достигла непревзойденной известности в академической программе. Ей посвящено наибольшее число диссертаций, учебников, курсов и исследований. В англо-американском сегменте, англоязычные СМИ которого верховодят глобальным насестом, прежние жалобы на «прусский милитаризм» слились с ужасом нацизма – этой кульминацией всего прошлого зла. Автор холокоста и главнокомандующий оси Адольф Гитлер (который не был пруссаком) представлен не только как людоед, который должен уничтожить всех других людоедов, но и как неизбежный продукт долговременных германских тенденций. Появление Гитлера, как выразился один историковод, не более случайно, чем то, «что река впадает в море». Другие тираны, другие жертвы, другие трагедии были оттеснены на обочину или эмоционально нивелированы. Среди них трагедия самой Пруссии.

Благодаря расположению Пруссии на восточном фланге Германии, Россия всегда занимала видное место на прусской ментальной карте. Как только Польша-Литва была удалена из расчета, Пруссия и Россия обрели общую границу, и страх перед Россией подпитывал многие прусские настроения. К тому же, благодаря многократным кровавым кампаниям, русские научились ненавидеть именно прусский элемент в Германии. Эти тенденции необходимо признать и исправить. Западные течения в германской истории нельзя забывать. Но русско-прусские отношения должны быть представлены сообразно их выдающейся роли в длинном последнем акте истории, который в итоге привел к уничтожению Пруссии.

Таков контекст, в котором необходимо изучить одну из самых грозных исторических книг. Немногие авторы могли когда-либо удостоиться такого небывалого шквала похвал, как автор книги «Iron Kingdom: The Rise and Downfall of Prussia»[150]. Согласно почти всеобщему признанию, преподаватель Кембриджа австралийского происхождения Кристофер Кларк написал текст, интеллектуальное содержание которого столь же убедительно, сколь ясен его стиль. Рецензии изобилуют лестными прилагательными: «захватывающий», «просветительский», «увлекательный», «авторитетный», «проницательный» и «рассудительный». Кларк отвергает избитые обвинения в адрес государства Гогенцоллернов, предлагая вместо них портрет прогрессивного, космополитичного и просвещенного государства. Его tour de force[151] тем более приветствуется, что он ломает рамки предрассудков, в которые так часто загоняли германскую историю.

Тем не менее по крайней мере одно предложение в тексте Кларка должно быть подвергнуто сомнению. Это важно, поскольку оно первое: «В начале был только Бранденбург, сердце будущего государства Пруссии». Возникает вопрос: непонятно, почему игнорируется восточная часть уравнения. Начало могло бы выглядеть так: «Когда-то давно было место под названием Бранденбург, и другое – под названием Пруссия». Это могло бы лучше подготовить читателя к длинному изложению, которое следует далее и показывает, как Бранденбург и Пруссия сошлись вместе. На самом деле «Железное королевство» не начинается с началом ни Пруссии, ни Бранденбурга, ни даже королевства. Оно подхватывает нить в 1600 году, более чем на полпути прусской истории и более чем за столетие до возникновения королевства. И нельзя не заметить последнее предложение книги: «В конце концов остался только Бранденбург». Это элегантный прием, позволяющий замкнуть круг аргументации, но он также раскрывает секрет автора. Он принял точку зрения современного либерального берлинца и не рассказывает историю «всех Пруссий». Несмотря на очень оригинальную интерпретацию, фокус, как и у Борусской школы, прочно сосредоточен на творении Гогенцоллернов: его истоках, его расцвете и его печальном конце. Как только это будет понято, все дальнейшие придирки можно забыть. Оставшиеся 99,99 % «Железного королевства» можно прочитать с большой пользой. Книга подробно рассматривает 250-летний период.

В XIX веке гогенцоллернская Пруссия мало напоминала королевство Фридриха I и еще меньше – Пруссию герцога Альбрехта. Ее владения простирались от Ахена до Тильзита, от датской границы до Швейцарии. У нее были обширные земли в центральной части Германии, два промышленных центра – Рур и Силезия, государственный центр в Бранденбурге и исторический центр в провинции, которая стала Восточной Пруссией. Она являлась ведущей промышленной державой Европы, а ее огромный военно-промышленный комплекс объясняет причину ее ведущей роли в Германской империи.

Россия, тем временем приобретя значительную часть Речи Посполитой и большую часть черноморских земель Османской империи, стала ближайшим соседом Пруссии. Это было самое большое государство в мире, по численности населения превышавшее все германские государства, вместе взятые, обладавшее несметными природными богатствами и гигантскими амбициями. После того как в 1871 году Франция подверглась унижению, стало очевидно, что империя царей является единственной континентальной державой, которая могла бы однажды бросить вызов Германии, контролируемой Пруссией.

Когда эти обстоятельства стали очевидны, Пруссия приняла политику намеренной нонконфронтации. Берлин десятилетиями избегал любых намеков на свое желание расширить восточную границу Пруссии. Во время Крымской войны он оставался в стороне от борьбы Великобритании и Франции с Россией. Каждая из коротких войн Бисмарка – в 1864, 1866 и 1870–1871 годах – велась исключительно в Западной или Центральной Европе. В своем завещании первый современный германский император Вильгельм I (пр. 1861–1888 гг.) дал своему сыну важный совет: «Никогда не провоцировать этих русских варваров». Его сдержанность отсрочила, но не устранила конфликт, который многие считали неизбежным.

Расширение Пруссии на запад не могло не разбавить многонациональный характер прусского общества. В 1800 году, когда Пруссия удерживала Варшаву, славянский элемент в ее населении достиг пика примерно в 40 %. После этого он постепенно пошел на спад, а восприимчивость к немецкому национализму соответственно росла. «Старая Пруссия» была стойко монархической, подчеркивая долг перед государством, а не нацией. Лояльность была ее единственным мерилом для оценки немцев, поляков и датчан. Гогенцоллерны до самого последнего момента косо смотрели на объединение Германии. Когда в 1871 году была провозглашена Германская империя, поляки еще составляли 10 % населения и имели огромную когорту в Берлине. Их онемеченные потомки украшали провинции и футбольные команды польскими фамилиями. Аналогично, по мере роста мощи Берлина, значение изначальной исторической, «настоящей Пруссии» соответственно уменьшалось. Кёнигсберг оставался важным провинциальным городом и городом коронации. Власти не жалели средств, чтобы оснастить его впечатляющими современными укреплениями. Но по сравнению с Берлином это было захолустье:

«КЁНИГСБЕРГ (польский Królewiec), город в Германии, столица провинции Восточная Пруссия и крепость первого ранга… Население (1905 г.) составляет 219 862… Он состоит из трех частей: Альтштадт (старый город) на западе, Лёбенихт на востоке и остров Кнайпхоф вместе с многочисленными пригородами…

Среди наиболее интересных зданий – Шлосс, длинный прямоугольник, заложенный в 1255 году… и собор, строительство которого началось в 1333 году, к которому примыкает гробница Канта. Шлосс изначально был резиденцией великих магистров Тевтонского ордена, а позднее – герцогов Пруссии. Позади находится плацдарм со статуями Альберта I и [многих других]… На востоке находится Schlossteich, длинное узкое декоративное озеро… Северо-западная сторона плаца занята новыми университетскими зданиями, завершенными в 1865 году, – лучшими архитектурными сооружениями города. Университет (Collegium Albertinum) был основан в 1544 году Альбертом, герцогом Пруссии, как „чисто лютеранское“ место обучения. Он знаменит в основном своими математическими и философскими исследованиями и своей обсерваторией…

Кёнигсберг – военно-морская и военная крепость первого порядка. Укрепления были завершены только в 1905 году… Сооружения состоят из внутренней стены… и двенадцати отдельных фортов… на [обоих] берегах Прегеля. Между ними находятся два больших форта – Фридрихсбург на острове и казарма Кронпринц на востоке города… Защищенное положение его гавани сделало Кёнигсберг одним из важнейших торговых городов [Германии]. Новый канал недавно был [открыт] в Пиллау, в 29 милях на внешней стороне Фрише-Хафф…

Альтштадт вырос вокруг замка, построенного… по совету Оттакера II, короля Богемии… Первоначально он располагался недалеко от рыбацкой деревни Штайндамм, но после разрушения пруссами в 1263 году был восстановлен на своем нынешнем месте… В 1340 году [город] вошел в Ганзейский союз…

Кёнигсберг сильно пострадал во время освободительной войны… Открытие железнодорожной сети [позже] дало новый импульс его торговле, сделав его основным рынком сбыта для русского зерна, семян, льна и пеньки. В настоящее время он имеет регулярное сообщение с Мемелем, Штеттином, Килем, Амстердамом и Халлом».

Несмотря на сделанный вначале намек, мало кто из читающих эту запись мог бы предположить, какая часть истории города тихо опущена. 18 октября 1861 года – день, когда по меньшей мере часть былой славы Кёнигсберга вернулась. Король Вильгельм I прибыл со своим новым канцлером Отто фон Бисмарком, чтобы положить начало тому, что стало самым славным десятилетием Пруссии. Художник Адольф Менцель присутствовал на коронации, чтобы сделать зарисовки, и четыре года спустя, завершив 152 портрета участников, создал огромное документальное полотно, ошеломляющее своей детальной реалистичностью. К сожалению, тщеславное желание Менцеля показать короля и будущего императора, размахивающего своим церемониальным мечом в жесте, достойном Великого магистра фон Зальца, было сочтено неуместным. Картину отправили в спальню дворца Сан-Суси в Потсдаме.

Стандартный текст, отражающий прусские военные взгляды XIX века, был составлен генералом Фридрихом фон Бернгарди (1849–1930), балтийским немцем, кавалеристом, военным писателем и учеником Трейчке. Родившись в Санкт-Петербурге, он, вероятно, впитал что-то из страны своего рождения, хотя его главной претензией на славу стало то, что он был первым немецким солдатом, который проехал через Триумфальную арку в Париже во главе парада победы в 1871 году. Его «Германия и следующая война» (1912 г.) обильно цитировалась апологетами союзников, стремящимися оправдать свою антигерманскую враждебность. Из «Политики» Трейчке (1897 г.) он позаимствовал следующее: «Самая суть государства – это власть, и тот, кто недостаточно мужествен, чтобы взглянуть этой истине в лицо, не должен вмешиваться в политику». И: «Бог всегда позаботится о том, чтобы война как сильнодействующее лекарство для человеческой расы неизменно повторялась». Среди собственных афоризмов Бернгарди есть следующие: «Война – это биологическая необходимость», «Поддержание мира никогда не может быть главной целью политики», «Война – величайший фактор в развитии культуры и власти», «Государство – это само по себе закон. Слабые нации не имеют такого же права на жизнь, как сильные и энергичные нации» и «Любое действие в пользу коллективного человечества вне границ государства и национальности невозможно».

Недоброжелатели Бернгарди не всегда замечали, что его разглагольствования были оформлены как нападение на трактат «О вечном мире» Иммануила Канта, который гораздо больший пруссак, чем он сам. Поклонники Бернгарди, которых можно было найти повсюду в Европе, не слишком подробно интересовались, почему подстрекательство к войне было справедливо в одной стране, но неправильно в других. Взгляды большинства людей на причины Первой мировой войны сформировали патриотизм и партийность. «Это британское правительство, – писал видный британский историк, – в итоге решило превратить континентальную войну в мировую».

Тем не менее было бы неразумно слишком отдалять Германию под руководством Пруссии от сути дебатов, которые привели к войне. Объединение Германии было достигнуто в 1871 году, благодаря сокрушительной военной победе Пруссии над Францией, и следующие четыре десятилетия были омрачены практически всеобщим убеждением, что военная готовность является ключом к достижению успешных международных отношений. Никто не был так убежден в этом, как последний германский император и последний король Пруссии кайзер Вильгельм II (пр. 1888–1918 гг.), и ни одна страна не была лучше подготовлена, чем родина Альфреда Круппа, хозяина крупнейшей в мире промышленной фирмы. Когда Вильгельм установил свой «новый курс» и на втором году своего правления уволил Бисмарка, Франция с Россией уже занимались созданием военного противовеса, и вскоре Британская империя начала опасаться за свое морское превосходство. Справедливо или нет, но именно Вильгельма повсеместно считали воплощением прусских ценностей:

«Он верил в силу и „выживание сильнейших“ как во внутренней, так и во внешней политике. [Он] не испытывал недостатка в интеллекте, но ему не хватало стабильности, и он маскировал свою глубокую неуверенность развязностью и жесткими речами… Он был озабочен не столько достижением конкретных целей, как это было в случае с Бисмарком, сколько утверждением своей воли. Эта черта характера правителя важнейшей континентальной державы была одной из главных причин преобладающего беспокойства в Европе на рубеже веков».

Согласно неатрибутивной, но проницательной оценке, кайзер «если и не был отцом Великой войны, то был ее крестным отцом».

К 1914 году две сильнейшие военные державы Европы, Россия и возглавляемая Пруссией Германия, оказались на грани испытания сил, перед которым ни одна из них не дрогнула. Действительно, и Берлин, и Санкт-Петербург были убеждены, что грядущее столкновение лучше провести раньше, чем позже. Россия состояла в союзе с Францией и Великобританией, Германия – Австрией и Италией. Она стояла во главе так называемых Центральных держав. Великая война взорвалась почти через сто лет после того, как битва при Ватерлоо обозначила конец последнего общеконтинентального пожара. Каждая из сторон обвиняла в конфликте своих противников. Западные аналитики, осуждавшие «войну кайзера», указывали на немецкий «план Шлиффена», тактика которого определяла, что Германия должна нанести удар первой, прежде чем получит двойной удар. Несмотря на то что его первоначальный план был изменен, покойного генерала Шлиффена заклеймили как коварного прусского поджигателя войны. Опасения Германии по поводу ее окружения практически не принимались во внимание.

Не менее двусмысленные действия России вызвали на Западе меньшую критику. Однако в цепной реакции, которая привела от убийства в Сараево к началу войны, безоговорочная поддержка Россией Сербии соответствовала немецкому «пустому чеку» Австрии, и именно провокационная мобилизация России в итоге подтолкнула Германию к краю[152]. Скорость двунаправленной атаки русской армии на Восточном фронте показала, что царское военное командование, как и его немецкий коллега, планировало упреждающий удар. Кайзер Вильгельм II и его окружение, несомненно, были параноиками, но их готовность прибегнуть к войне не превышала такую у русских.

Западные комментаторы в целом не хотели слышать, как их русские союзники надеялись навредить Германии.

Любой нарратив, подчеркивающий масштаб российского участия в Первой мировой войне, автоматически вызывает протесты по поводу пренебрежения масштабом участия Франции. Конечно, можно услышать, что русско-германское соперничество на Востоке должно обсуждаться в сочетании с многовековой франко-германской сагой на Западе. Это правда. Однако противопоставление французского и русского факторов не совсем обосновано. В отличие от 1871 года, французы наладили тесное военное партнерство с Россией, гарантируя, что в 1914 году Германия столкнется с согласованным вызовом на двух фронтах. Как видно из Берлина, враждебная двуглавая франко-русская гидра была монстром, с которым никому другому не приходилось сталкиваться. Более того, русская голова гидры была оценена как более опасная, чем французская. Шлиффен и его коллеги считали, что с Францией нужно разобраться в первую очередь, потому что Россию, имеющую гораздо большую территорию и гораздо больше войск, нейтрализовать будет не так легко.

Более того, Берлин по-прежнему смотрел на военный ландшафт через прусские очки. У кайзера и его подчиненных, состоящих из Junkers, были веские причины беспокоиться о близости русской линии фронта. Ближайшая точка, где стояли русские войска, находилась в 60 милях от Кёнигсберга, а пограничная провинции Гренцмарк-Позен – менее чем в 200 милях от Берлина. Французская граница была гораздо дальше. Если бы кампании пошли плохо, французы могли бы вернуть Эльзас и Лотарингию или вторгнуться в Рейнскую область. Русские захватили бы столицу империи.

По всем этим причинам исход Первой мировой войны стал глубоко озадачивающим. К концу 1918 года немецкая армия одержала полную победу на Восточном фронте, устранила своего самого опасного врага и продиктовала условия мира. Ее стойкое поведение на Западном фронте, где ей противостояли мощные союзники, не ослабевало более четырех лет и было доведено до конца, который никак нельзя назвать разгромом. Тем не менее Германская империя рухнула. В Берлине вспыхнула революция, кайзер был вынужден отречься от престола, Гогенцоллерны были изгнаны. Непобедимое Железное королевство, выковавшее имперское существо Германии, было разрушено, и победоносные союзники – представители западной цивилизации, с которой отождествляли себя большинство немцев, решили мстительно наказать Германию за все кровавые ужасы войны. В результате наступившее смятение открыло дорогу множеству доселе невиданных политических пройдох и фанатиков.

Стратегическое мышление с сильным националистическим и расовым подтекстом было очень модным в те дни не только в Германии. Еще до войны радикальные публицисты и ученые профессора из разных стран подняли так называемый «еврейский вопрос» и «тысячелетнюю борьбу между тевтонами и славянами». Успех большевистских революционеров, не делавших секрета из своих международных устремлений, значительно усилил существующую напряженность. Поскольку перемирие заставило замолчать пушки на Западном фронте, перспективы прочного мира на Востоке быстро отступали. Большевики намеревались экспортировать революцию в сердце «капиталистической Европы». Если бы они решили воплотить свои обещания в жизнь, восточные провинции Германии оказались бы на первой линии атаки. Западные европейцы вздохнули с облегчением, но народы Восточной Европы готовились к дальнейшему конфликту. Как показала последующая история, отсрочка продлилась всего тридцать лет.

Упразднение королевства Пруссия в ноябре 1918 года часто ошибочно принимают за конец прусской истории. На самом деле это ознаменовало конец правления Гогенцоллернов, но не прусского государства. Еще один вариант прусской государственности – Freistaat Preussen, «свободное государство Пруссия» – продолжал существовать, сначала как самоуправляющийся компонент послевоенной Веймарской республики, а затем, с 1933 года, как Третий рейх – хотя к тому времени самоуправление было лишь номинальным.

Так или иначе, но во многих частях Европы результатом Первой мировой войны стало не более чем непрочное перемирие. Версальское урегулирование, обойдя большевиков, не решило проблем Востока. Возрожденная Польская Республика в 1920 году была вынуждена защищать свою независимость без посторонней помощи, прервав революционный марш Ленина на Берлин[153]. И Веймарская республика, и Советская Россия воспринимались западными державами как изгои. Миллионы европейцев оставались либо напуганными, либо возмущенными, и возможность нового пожара присутствовала постоянно. Несмотря на то что Центральные державы одержали всеобъемлющую победу на Восточном фронте, народ Пруссии понес самые тяжелые территориальные потери и непропорционально большую долю позора. Не случайно Гинденбургом и генералом Людендорфом был запущен миф об «ударе в спину».

После упразднения прусско-германской монархии свободное государство Пруссия, хотя и существенно сократившееся за счет уступок Польше, осталось самым большим на территории Германии. В его правительстве доминировали социал-демократы. Член СДПГ Отто Браун с 1920 по 1932 год занимал пост премьер-министра Пруссии.

Краткая эра демократии в Пруссии была свернута насильственными действиями центрального правительства Германии. В 1932 году канцлер Германии фон Папен отстранил администрацию Брауна в ходе так называемого Preussenschlag, «прусского переворота», сославшись на «избирательную турбулентность». Его сомнительное решение облегчило введение нацистами однопартийного правления, которые всего год спустя назначили Германа Геринга прусским премьер-министром. Геринг злорадствовал по поводу «брака старой Пруссии с молодой Германией».

Традиционное прусское общество, по-прежнему возглавляемое землевладельческим юнкерским классом, не было естественным охотничьим угодьем для нацистов. Города Пруссии, включая Берлин, решительно склонялись влево. Очень немногие нацистские лидеры родились в Восточной Пруссии. Тем не менее некоторые нацистские идеи находили там активный отклик. Например, протесты против «диктата Версаля» имели больше смысла в Данциге или Кёнигсберге, чем в Гамбурге или Мюнхене. Заявления о германской высшей расе также могли понравиться людям, которые долгое время культивировали дух отважных пионеров, а концепция Lebensraum[154] ассоциировалась исключительно с Востоком. Идея о том, что естественное «жизненное пространство» для Германии можно захватить, после недавних побед немецкой армии на этом направлении не казалась особенно нелепой.

Тенденции голосования в Веймарской Пруссии нельзя уложить в простую схему. В то время как в провинциальном ландтаге было социалистическое большинство, сам город Кёнигсберг управлялся правым националистом Карлом Герделером (1884–1945), занимавшим пост бургомистра с 1920 по 1930 год. На двух выборах 1932 года нацисты добились значительных успехов, но не смогли одержать полную победу. В последнем демократическом состязании в Кёнигсберге нацисты получили 62 888 из 173 154 голосов (36,3 %). Голоса левых в количестве 75 564 разделились почти поровну между социалистами и коммунистами.

Межвоенная Пруссия не имела общей границы с Советским Союзом, но недовольство Пруссии во многом разделяли и большевики. Обе стороны ненавидели Версальское соглашение и презирали новые, поддерживаемые Западом национальные государства. Большевики были свободны от расизма в нацистском стиле, но предполагали, что идеологический конфликт рано или поздно приведет к военному. Они знали, что их попытка в 1920 году экспортировать коммунистическую революцию с треском провалилась. Поэтому, когда Сталин запустил свои пятилетние планы, он, как известно, предсказал, что, если головокружительная программа не будет выполнена в течение десяти лет, «мы будем уничтожены». Он предвидел войну.

Таким образом, Великий рейх и Советский Союз были крупнейшими воюющими державами. И их титаническая борьба на Восточном фронте составила, возможно, три четверти боевых действий и потерь. Будущее Восточной Пруссии висело на волоске на протяжении всего времени. Каждый этап войны должен определяться меняющимися отношениями между Германией и Советским Союзом. После начала операции «Барбаросса» 22 июня 1941 года, когда Гитлер напал на СССР, Восточная Пруссия осталась далеко позади района боевых действий. Через пару лет, когда ситуация изменилась, ее перспективы быстро стали нестабильными.

Исход войны был решен неожиданным выживанием Красной армии и серией колоссальных, невообразимо дорогих побед, которые начались со Сталинграда и Курска. С середины 1943 года и далее победоносные силы Сталина прорывались на запад, пока не одержали победу в сокрушительной битве за Берлин в апреле 1945 года, даже не прибегнув к помощи Запада. Окончательный план Европы в День Победы, возможно, предполагал четверть континента нейтральной, четверть под контролем Запада и половину под контролем Советов. Хотя Третий рейх был полностью уничтожен, главным победителем были не «Свобода, Справедливость и Демократия». Это был второй тоталитарный режим, который управлял крупнейшей в мире сетью концентрационных лагерей и который одержал победу, требуя беспрецедентных человеческих жертв. Этот второй злой монстр будет держать свободный мир в течение следующих сорока пяти лет. Пруссия тевтонских рыцарей, герцога Альбрехта и Иммануила Канта полностью находилась в его власти.

Приговор, нависший над Пруссией, не мог быть приведен в исполнение одним ударом. Первая фаза началась в конце лета 1944 года. Когда советские войска приблизились, решающий шаг казался неизбежным. Но Сталин отдал приоритет завоеванию Балкан, и его северные армии остановились на Немане и средней Висле.

Главный военный командный пункт Адольфа Гитлера с июня 1941 по ноябрь 1944 года находился в Wolfsschanze, «Волчьем логове», около Растенбурга в Восточной Пруссии. 20 июля 1944 года там состоялось неудачное покушение на него, однако в течение еще четырех месяцев штаб-квартира оставалась на том же месте. В это время центральная группировка советских сил располагалась на подступах к Варшаве, три советских «фронта» в Литве окружали северную границу Восточной Пруссии, в то время как наступательные колонны Красной армии продвигались через Болгарию, Румынию и Венгрию. Западные союзники все еще ползли по Италии и неуклонно продвигались через Францию. Их единственный вклад в покорение Восточной Пруссии состоял в двух налетах Королевских ВВС на Кёнигсберг.

В записях бомбардировочного командования операция в Кёнигсберге оправдана тем, что ее целью был «важный порт снабжения Восточного фронта», и описана как «одна из самых успешных за всю войну». «Успешный» – читай «разрушительный». Потребовалось два последовательных налета, прежде чем желаемый эффект был достигнут. В ночь с 26 на 27 августа вылетели 74 самолета Avro Lancaster из 5-й группы: 4 были потеряны, но нанесенный ущерб был небольшим. Поэтому в ночь с 29 на 30 августа было отправлено 189 самолетов, которые сбросили 480 тонн зажигательных бомб. 15 из них были сбиты. Пожары длились три дня. Пригороды Альтштадт, Лёбенихт и Кнайпхоф, где не было портовых сооружений, были уничтожены. В местных записях указано, что погибло 25 000 человек.

Огненная буря августа 1944 года занимает видное место в объяснениях исчезновения знаменитого прусского сокровища Bernsteinzimmer, Янтарной комнаты, подаренной Петру Великому во время Северной войны. 55 янтарных панелей, украшенных сусальным золотом и хрустальными зеркалами, общим весом шесть тонн, украшали императорский дворец в Царском Селе под Санкт-Петербургом с 1716 по 1941 год. Во время блокады Ленинграда они были «отвоеваны» немецкими войсками, заново собраны в Кёнигсберге и выставлены на всеобщее обозрение в Королевском замке. С 1944 года их местонахождение неизвестно.

К январю 1945 года советское завоевание Восточной Пруссии ожидалось уже много месяцев, и Красная армия быстро захватила всю провинцию, за исключением Кёнигсберга. Цель операции, начавшейся 13 января, состояла в том, чтобы захватить большую группу немецких армий «Центр» и не дать ей возможности помочь другим немецким оборонительным линиям. Главное наступление маршала Жукова, которое началось из окрестностей Варшавы, было направлено прямо на Берлин, и маршалу Рокоссовскому поручили обеспечить, чтобы никакие немецкие части из Восточной Пруссии не смогли вмешаться. Эта цель была достигнута, хотя прогресс был медленным, и немцам удалось снова открыть дорогу из Кёнигсберга в Пиллау, по которой шло снабжение.

Однако самым очевидным и непосредственным следствием стала паника среди гражданского населения Восточной Пруссии, спровоцировавшая ужасное Flucht aus dem Osten – «бегство с Востока». Зима была необычайно суровой. Глубокий снег покрыл землю. Все реки и каналы замерзли, а Frisches Haff – «пресноводная лагуна» – превратилась в огромную плиту твердого льда. Гаулейтер провинции Эрих Кох сопротивлялся упорядоченной эвакуации населения, пока не стало слишком поздно, обрекая непокорных мирных жителей на гибель. Поэтому, когда он наконец смягчился, 20 января началось паническое бегство. У немцев, живших к северу от Кёнигсберга, не было никаких шансов на спасение. У тех, кто жил южнее, оставалось десять дней до того, как дороги на Эльбинг и Данциг будут перерезаны. Десятки тысяч людей отправились в путь на повозках, велосипедах, верхом или пешком, надеясь достичь безопасных мест.

Начнем с того, что кёнигсбергцы оказались в ловушке лишь наполовину. После того как железная дорога в Алленштайн была перерезана, лучшим выходом было пересечь лед до Пиллау. В течение нескольких недель тысячи людей каждый день пытались пройти по льду. Многие падали от холода и истощения. Многие были обстреляны советскими истребителями или проваливались в проруби. Но другие с трудом таки добрались до Пиллау, чтобы дождаться помощи.

К счастью для них, Kriegsmarine подготовило планы крупномасштабной спасательной операции. 21 января адмирал Дёниц отдал приказ о начале операции «Ганнибал». Тысяча торговых и военных судов стали осуществлять бесперебойное сообщение между Пиллау, Данцигом и Штеттином, проходя под обстрелом советских бомбардировщиков и подводных лодок. Они несли ужасные потери, включая затопление «Вильгельма Густлоффа», величайшую морскую катастрофу в мировой истории, когда, возможно, погибло 10 000 человек. Но и спасли очень много жизней.

Последняя битва за Кёнигсберг – то, что русские называют «штурм Кёнигсберга», – была организована в первую неделю апреля под командованием генерала Черняховского. Атакующие столкнулись с четырьмя концентрическими оборонительными линиями, двадцатью модернизированными фортами и пятью полными дивизиями 3-й танковой армии. Призывы к сдаче были проигнорированы. Черняховский двинулся на штурм, развернув четыре армии, массированную артиллерию с плотностью 250 орудий на полмили и морскую авиацию. Артобстрел разнес в порошок самые внешние линии обороны. Первый день наземного наступления привел наступающих ко второй линии на юге. И второй день был отмечен ожесточенным сопротивлением и повторным отказом Гитлера капитулировать. На третий день, в хорошую погоду советские ВВС нанесли удар по центру города. Четвертый день начался с безнадежно раздробленной обороны и завершился-таки капитуляцией. По оценкам, 80 % бывшей столицы Пруссии лежали в руинах. «Логово грабительского германского империализма, – объявила „Правда“ в Москве, – ликвидировано».

Формальное прекращение существования Пруссии было отложено на некоторое время. Здесь историки должны различать провинцию Восточная Пруссия и государство Пруссия. Провинция была ликвидирована Потсдамской конференцией, государство – нет. Несмотря на утверждения союзников об обратном, Потсдамская конференция, которая длилась с 17 июля по 2 августа 1945 года, не имела никакого юридического статуса. Это было временное соглашение между лидерами победивших союзников, которые встретились, чтобы обсудить управление побежденной Германией и в ожидании предполагаемой мирной конференции вынести промежуточные решения по срочным вопросам. Совет министров иностранных дел подготовил повестку дня мирной конференции, но конференция так и не состоялась, поэтому решения, принятые в Потсдаме, в отличие от тех, которые были воплощены в Версальском договоре, не получили статуса международного договора. В отношении Кёнигсберга и Восточной Пруссии они были крайне неопределенными и предварительными:

«Конференция рассмотрела предложение советского правительства о том, что до окончательного определения… мирного урегулирования участок западной границы [СССР], примыкающий к Балтийскому морю, должен проходить на восток от точки на восточном берегу Данцигской бухты, севернее Браунсберга-Гольдапа, до точки стыка границ Литвы, Польской Республики и Восточной Пруссии. Конференция в принципе согласилась признать, что вопрос об… окончательной передаче Советскому Союзу города Кёнигсберга и прилегающей к нему территории, как описано выше, подлежит дальнейшему экспертному рассмотрению… Президент Соединенных Штатов и премьер-министр Великобритании заявили, что они поддержат предложение Конференции относительно предстоящего мирного урегулирования».

В Потсдамском соглашении ничего не было сказано о разделе Восточной Пруссии. Хотя новая советская граница должна была пройти «севернее Браунсберга-Гольдапа», переговорщики союзников не указали, что территория к югу от этой линии должна быть передана Польше. Этот не столь тривиальный вопрос был оставлен на усмотрение частного соглашения между Советским Союзом и его польскими коммунистическими клиентами и отдельного польско-советского договора, подписанного 16 августа 1945 года. Только тогда появилась карта, которая сохранялась до конца века.

На время Союзный контрольный совет, который управлял оккупированной Германией, отложил прусский вопрос в сторону. Совет четырех держав – Соединенных Штатов, Советского Союза, Великобритании и Франции, управлявший четырьмя зонами оккупации плюс Берлин, был перегружен такими насущными вопросами, как социальное обеспечение в чрезвычайных условиях, реконструкция, экономическое восстановление и денацификация. О Пруссии вспомнили, только когда начали готовить новую, всеобъемлющую систему административных единиц Германии.

Пруссия представляла собой непредвиденную проблему. Свободное государство Пруссия было незаконно свергнуто в 1932–1933 годах и теперь могло считаться жертвой нацистской агрессии. Его давний премьер-министр Отто Браун вернулся из швейцарской ссылки. Как и его протеже Вилли Брандт, он был признанным антифашистом и вернулся в Берлин, активно лоббируя восстановление государства, от руля которого он был внезапно отстранен двенадцать лет назад. Факт, конечно, заключался в том, что бывшие провинции Пруссии уже были разделены и у будущего государства не осталось территории. В любом случае Советы были категорически против. Их точка зрения отражена в Законе Союзного контрольного совета № 46 от 25 февраля 1947 года. Государство Пруссия было не только безоговорочно упразднено; оно было названо «носителем милитаризма и реакции».

Таким оразом, закон № 46 вбил последний гвоздь в пустой гроб Пруссии. Тело Пруссии, живая субстанция, сообщество людей, которые оставались нетронутыми до января 1945 года, уже были рассеяны. К 1947 году практически ничего не осталось. Пруссию постигла участь Карфагена: «Ubi solitudinem faciunt, pacem appellant» – «Они создают пустыню и называют ее миром».

III

После падения железного занавеса в Берлине было создано памятное место par excellence всего прусского. Спустя сорок пять лет воссоединенный Берлин вернулся на свое место во главе объединенной Германии и процветает не в последнюю очередь как культурный центр. Несмотря на прошедшее время, берлинцы не могут не помнить, что возвращают себе исторически загрязненное пространство, которое не так давно было столицей и Третьего рейха и Германской Демократической Республики. Поэтому все, что отвлекает внимание от «плохих старых дней», приветствуется, и намеренно культивируемые воспоминания о Пруссии являются эффективным противоядием от неприятных запахов Hitlerzeit, Mauer и Volksrepublik. Повсюду слышны вздохи облегчения, благодарящие звезды за то, что многие аспекты прусской истории города можно праздновать с гордостью и энтузиазмом. Тем не менее наблюдатели ломают голову, пытаясь точнее определить причины:

«Это больше, чем „тоска по Пруссии“, больше, чем мимолетная ностальгическая прихоть, которая не дает призраку Пруссии обрести покой… это больше, чем просто эскапистская тенденция или желание сбежать в прошлое. Это новое осознание Пруссии, скорее всего, выражает растущую неудовлетворенность поверхностностью настоящего, желание видеть его более глубоко укорененным в исторической почве. Далекое от „бегства от федерально-республиканской реальности“, оно предполагает попытку сохранить реальность во всей ее полноте, какими бы сомнительными ни были ее составные элементы».

Таким образом, в начале XXI века ностальгия по прошлому смешивается с оптимизмом на будущее. Берлинцы и туристы восхищаются восстановленным Рейхстагом, который сохраняет свое посвящение «dem deutschen Volke» – «немецкой нации». Его тяжелый каменный купол был заменен новым стеклянным легким и воздушным, спроектированным британским архитектором Норманом Фостером. Они смотрят на восстановленные Бранденбургские ворота, мимо которых некогда проходила Берлинская стена, или на повторно позолоченную Siegessäule – колонну Победы, которая увековечивает Франко-прусскую войну. Бездумный триумфализм прежних времен ушел, но ушло также и нежелание вспоминать дни невоенной славы Пруссии. Королевские дворцы в Потсдаме и Шарлоттенбурге являются популярными туристическими объектими. Слово Preussentum – «прусский дух» – приобрело дружелюбную коннотацию.

Нигде этот ветер исторических перемен не ощущается так остро, как на Музейном острове посреди реки Шпрее. В 1830 году здесь был основан Старый музей, в 1859-м к нему присоединились Новый музей, в 1876-м – Старая национальная галерея, в 1904-м – музей Боде и в 1930-м – Пергамский музей. Энтузиасты называют его «самой прекрасной жемчужиной Пруссии»:

«Музейный остров – это продукт, несомненно, самого счастливого и престижного прусского [десятилетия], около 1820–1830 годов… Философ Гегель считал этот прусский расцвет свидетельством того, что „мировой дух“ с особым рвением процветает в определенное время и в определенном месте… Когда вы впервые ступаете на этот остров, то не можете поверить своим глазам: прямо в центре города вы окружены с двух сторон водой и пятью образцами монументальной архитектуры. Сидя летним вечером на траве перед Старым музеем, на котором неоновыми буквами высвечиваются слова: „ВСЕ ИСКУССТВО ЕСТЬ И БЫЛО СОВРЕМЕННЫМ“, вы видите, как старое примиряется с новым. Вы слышите позади себя колокола Берлинского собора, смотрите на сияющий красный закат… и на несколько мгновений переноситесь обратно в прусскую Аркадию. Тот факт, что лужайки и клумбы… по-прежнему носят прекрасное название Lustgarten (буквально Сад удовольствий), многое говорит о часто недооцениваемых чувственных наслаждениях якобы закостенелого пруссачества».

Некоторые словарные определения «пруссачества» все еще придерживаются устаревших взглядов. Например, Merriam-Webster определяет его как «деспотичный милитаризм и жесткая дисциплина прусского правящего класса». Его, очевидно, надо модифицировать.

Другие выставки в Берлине демонстрируют столь же сильный прусский акцент. Немецкий исторический музей (DHM) не имеет отдельного прусского раздела, но государство Гогенцоллернов занимает там второе место после Священной Римской империи. Прусская выставка 1981 года в Западном Берлине «Preussen Versuch einer Bilanz» – «Пруссия: попытка баланса» привлекла огромное внимание, и не в последнюю очередь потому, что Восточная Германия в то время принимала оттенки прусской синевы. В 2001 году Берлин и Бранденбург объединили усилия, чтобы отпраздновать 300-летие основания Прусского королевства, и было организовано более ста выставок. Например, выставка «Женщины Пруссии» рассматривала забытую половину прусской истории. Были и другие: «Взгляд на искусство в Пруссии», «Пруссия: европейская история и прусская наука и техника». Более поздняя выставка «Сила и дружба», организованная министерством иностранных дел Германии, об отношениях между Пруссией и Россией в 1800–1917 годах, демонстрировала, чего можно достичь с помощью осторожной дипломатической избирательности.

Избирательность, будь то место, дата или тема, является ключом к пониманию всех обращений к истории, и не следует притворяться, что она не сопряжена с риском. С точки зрения историка пруссомания Берлина безвредна, но только до тех пор, пока не принимает монополистических масштабов. На ум приходят две опасности. Одна заключается в том, что многонациональная история Пруссии будет рассматриваться исключительно с германской точки зрения. Другая – что образ Бранденбурга настолько сливается с Пруссией, что они считаются неразделимыми. Это было бы несправедливо. В конце концов, истоки Пруссии находятся далеко за пределами Берлина, так же как и истоки самого Берлина находятся за пределами Гогенцоллернов и прусских параметров. Когда Гогенцоллерны в начале XV века переехали в Бранденбург, Пруссия уже была хорошо устоявшимся государством. Когда в 1701 году слово «Пруссия» впервые было прикреплено к Бранденбургу, Гогенцоллерны были суверенными правителями всего сорок четыре года. До этого непрусская и изначально негерманская сюжетная линия Бранденбурга рассказывает о ранних маркграфах, курфюршестве, Нордмарке, Альберте Медведе и славянской земле Бреннибор.

Короче говоря, те, кого вдохновляет размышление о прошлом в заманчивой среде берлинского Lustgarten, не должны позволять своим мыслям ограничиваться непосредственным окружением. Им, безусловно, следует прочитать и узнать о Железном королевстве Гогенцоллернов, но им также следует прочитать что-нибудь о других прусских мирах, которые исчезли еще окончательней.

Берлинцам, в частности, следует постоянно помнить, что Железное королевство было лишь одной из нескольких Пруссий. Они могут посетить выставочный «Центр по бегству и изгнанию» – детище Лиги немецких изгнанников (BdV) и ее доблестного председателя Эрики Штайнбах. Они будут знать, что за долгие века до коронации Фридриха Вильгельма в Кёнигсберге землей, где сейчас находится Калининград, правили Великие магистры Тевтонского ордена, герцоги Пруссии, курфюрсты и короли Польши.

Все народы, которые когда-либо жили, оставили свои следы на песке. Следы исчезают с каждым приливом, эхо слабеет, образы дробятся, человеческий материал распыляется и перерабатывается. Но если мы знаем, где искать, всегда есть остаток, неустранимый… Последняя из Пруссий умерла, но есть люди, которые помнят ее, которые родились пруссаками и которые, по крайней мере частично, сохранили свою прусскую идентичность. Они разбросаны по земле. И есть даже те, кто мечтает о воскрешении Пруссии.