I

Стамбул – четвертый по величине город в Европе и крупнейший в Турции. Он раскинулся на берегах великолепного Босфора: древние пригороды расположены на европейском берегу, а новые восточные – на азиатской стороне. Основанный в VII веке до н. э. греческими колонистами из Мегары, он получил название Византий, но в 330 году н. э., став столицей Римской империи, изменил свое название на Константинополь, а в 1453 году, когда стал столицей Османской империи, на Стамбул. Поскольку он контролирует единственный судоходный проход между Средиземным и Черным морями, его стратегическое и торговое значение трудно переоценить. Среди его исторических памятников греческого периода можно назвать Змеиную колонну, которая стояла в центре ипподрома более 2000 лет назад. К памятникам римского периода относятся собор Святой Софии, акведук Валента и несравненные Феодосиевы стены, к памятникам османского периода – султанский дворец Топкапы и мечеть Сулеймание. Сердцем города является Золотой Рог – естественная гавань, которая в первую очередь привлекала греков, римлян и турок. Она дает возможность с самого близкого расстояния увидеть Азию из Европы. На плакатах написано «Но§ kar^llamak tйrkiye» («Добро пожаловать в Турцию»).

Тому, кто хочет глубже заглянуть в жизнь Стамбула, вероятно, посоветуют обратиться к романам Орхана Памука, и в частности к его книге «Стамбул: воспоминания и город». В связи с вручением ему Нобелевской премии по литературе в 2006 году Шведская академия написала: «Разгадывая загадку меланхоличной души своего родного города, [Памук] открыл новые символы столкновения и переплетения культур»:

«Приятный весенний бриз дул через большие двери балкона, неся аромат лип. Внизу в Золотом Роге сияли огни города. Даже лачуги и трущобы Касымпаши выглядели прекрасно. Я думал, как я счастлив, даже чувствовал, что это прелюдия к еще большему счастью. Серьезность того, что произошло с Фусун, смутила меня, но я сказал себе, что у каждого есть свои секреты, страхи и моменты беспокойства. Никто не мог предположить, сколько из этих элегантных гостей чувствовали себя так же неловко или несли тайные душевные раны».

Безусловно, Памук пишет о боли Стамбула и о своей внутренней жизни с эмоциональной точностью. О себе он говорит: «Я живой мертвец», а о своем родном городе: «Стамбул больше не тот город, который имел значение… Это маленький остров, тонущий в собственных руинах». Такой интроспективный взгляд придает его сочинению глубину, а интерес к разным социальным средам и конкурирующим интеллектуальным традициям обеспечивает ему широту.

Однако в определенном отношении видение Памука на удивление ограниченно. Читатель будет тщетно искать в нем многие символы и ссылки, которые должна была породить такая богатая история. Его хваленое исследование «обширной культурной истории» оказывается полностью туркоцентричным. «Восток» в его понимании означает обломки поздней Османской империи, «Запад» – светскую, европеизированную, национальную республику Ататюрка и зарубежные источники, вдохновившие ее. Прошлое, кажется, не простирается дальше мира его родителей, дедушек и бабушек. Мрачное искусство Памука – это взгляд современного Istanbullu (стамбульца) с ярко выраженной исторической близорукостью, писателя, слепого ко всему, кроме самых недавних остатков того, что было раньше.

В 2010 году Стамбул наряду с Рурским регионом Германии и венгерским Печем был избран европейской культурной столицей. Создав Агентство Стамбул 2010 ECOC, он с энергией и энтузиазмом исполнял свою функцию Avrupa Kültür Başkenti[140]. Прошли сотни мероприятий, охватывающих изобразительное искусство, музыку, кино, литературу, театр, традиционное искусство, городскую культуру, образование, культурное наследие, музеи, туризм и спорт. Этот фестиваль длиной в год открылся 10 января митингом в конгресс-центре «Золотой Рог», на котором присутствовали президент Турции Абдулла Гюль и премьер-министр Турции Реджеп Тайип Эрдоган. «Я отдаю честь всем – от императора Константина до султана Мехмета Завоевателя, от султана Сулеймана до Мустафы Кемаля Ататюрка, – кто с момента его основания украшал Стамбул, словно драгоценную вышивку», – сказал Эрдоган. Мероприятия завершились церемонией закрытия, на которой выступил государственный министр Эгемен Багис. «Благодаря этому проекту мир заново открыл для себя Стамбул, – смело заявил министр. – Стамбул – это [не просто] европейский город; это город, который сформировал европейскую культуру».

II

Византий, чье английское название Byzantium взято с латинского, а не с греческого языка, является частью исторической реальности, которая, несмотря на меняющиеся наименования, непрерывно существовала и развивалась со дня своего основания. Византийская империя, напротив, является не более чем интеллектуальной конструкцией, абстракцией, как некоторые могли бы сказать, которая никогда на самом деле не существовала. Продвигаемый философами Просвещения – сами византийцы продолжали называть свои территории Римской империей, – этот ярлык, изобретенный для удобства задолго до исчезновения рассматриваемого государства, стал заменой другого искусственного названия – Греческая империя, которое предпочитали некоторые историки (включая Гиббона). Его изобретатели не любили теократические государства в принципе и не могли переварить идею Римской империи, которая не управлялась бы Римом.

Переход Римской империи из государства, центр которого находился в Италии, в государство, расположенное дальше на восток, происходил очень постепенно. Его разделение на западное и восточное субгосударства, каждое со своим императором, было введено Диоклетианом в 285 году н. э. Выбор Византия в качестве новой столицы был сделан Константином I в 330 году. Западная империя рухнула в 476 году, а окончательная потеря Италии произошла поэтапно между первоначальным вторжением лангобардов в 567 году и их сильно запоздалым вступлением в Рим в 772-м. Последний момент настал 440 лет спустя после основания Константинополя, когда империя, можно сказать, окончательно избавилась от своих бывших западных провинций и когда, оглядываясь на ее историю в ретроспективе, западники почувствовали, что она перестала быть «их». Прошла еще тысяча лет, прежде чем Просвещение придумало новое обозначение для этого политического образования, с которым больше не отождествлялся Запад.

Римская империя никогда не была ни в первую очередь западной, ни чисто римской. Римляне завоевали Грецию и грекоязычный эллинский мир (включая Византий) в дни существования республики, задолго до того, как они добрались до более отдаленных мест, таких как Галлия, Германия или Британия, и смешение греческих и римских традиций сыграло основополагающую роль во всех последующих событиях. Вскоре после смерти первого императора Цезаря Октавиана Августа 19 августа 14 года н. э. самой богатой и населенной имперской провинцией стал эллинизированный Египет. Христианство, будущая религия империи, пришло с Востока в ту же эпоху, и четыре из пяти патриархов церкви проживали там. Когда 49-й император Диоклетиан разделил империю пополам, то сам сделал выбор и стал Августом Востока, а когда 56-й император решил перенести столицу с Тибра на Босфор, то сделал это в ответ на свершившийся политический, коммерческий и культурный сдвиг.

С тех пор Римская империя становилась все более восточной как географически, так и цивилизационно. Начиная с 380 года, при 66-м императоре Феодосии I (пр. 379–395 гг.), христианство добилось религиозной монополии, что вскоре привело к тому, что «цезарепапизм» стал нормой. Базилевс (император) правил и как автократ, и как понтифик. Церковь и государство стали неразделимы. В V веке провинции Британия, Галлия, Германия и (Северная) Африка были захвачены «варварскими» ордами. В VI, несмотря на краткое возрождение при 88-м императоре Юстиниане (пр. 527–565 гг.), Испания и Италия начали отпадать. Империя постепенно сокращалась до того, что в современных терминах можно было бы назвать Балканами и Левантом. В VII веке, когда лангобарды «откусили» большую часть Италии, первые атаки предприняли растущие силы ислама, с приверженцами которого империя сражалась насмерть более 800 лет. В XI веке Великая схизма[141] отрезала империю от латинской церкви Запада, создав прочное разделение между православием и католицизмом. Все это время, несмотря на использование греческого языка, правители и подданные империи продолжали считать себя римлянами и называть свою родину либо Romania, либо Pragmata Romaion – «Земля римлян». Это было оскорбление, которое западные люди в целом и философы в частности не могли им простить.

Таким образом, для всех, кого соблазнила концепция «западной цивилизации», Византийская империя представляется как антитеза – мишень, козел отпущения, изгой, нежелательный «другой». Хотя она была частью истории, которая длилась дольше, чем у любого другого царства или империи в прошлом Европы, и содержит в своих записях полный набор всех добродетелей, пороков и банальностей, которые могут собрать века. В Новое время она подверглась кампании по дискредитации беспрецедентной злобности и продолжительности. Эта мода если и не была инициирована Вольтером, то, безусловно, была распространена и раздута именно им. «Byzance, – как писал в 1751 году фернейский мудрец, – была историей неизвестных разбойников и позором для человеческого разума».

Монтескье написал раннюю работу об упадке поздней Римской империи, для которой придумал прилагательное «византийский» в его современном смысле. Его главный вклад в политическую мысль заключался в определении «разделения властей», и, поскольку Византия не знала такого разделения, он неизбежно относился к ней враждебно. «Отныне, – писал он, отбросив римское название, – эта Греческая империя – не более чем сплетение восстаний, мятежей и вероломств… Революции порождали новые революции, так что следствие стало основанием». Затем эстафету подхватил Георг Гегель, основатель современной философии истории. «Византия, – как полагал Гегель, – демонстрирует тысячелетний непрерывный ряд преступлений, слабости, низости и отсутствия принципов: отталкивающая и, следовательно, неинтересная картина». Такова была господствующая мудрость Просвещения. Как будто империя Августа не знала преступлений.

Но, как и ожидалось, никто не сравнится с великим Эдвардом Гиббоном в его красноречивом презрении. Благодаря Гиббону вся византийская история стала восприниматься как неумолимый процесс упадка, нарушенный только желанным моментом его падения. Печально известная глава 48 Гиббона, в которой прослеживается правление византийских императоров от Ираклия (№ 93, пр. 610–641 гг.) до Алексия V (№ 151, пр. 1204 г.), переполнена смакованием этого намеренного предубеждения. Греческая империя, писал Гиббон, видела триумф варварства и суеверия, «[ее судьба] была сравнима с судьбой Рейна, который теряется в песках, прежде чем его воды смогут смешаться с океаном». Или еще:

«Подданные Византийской империи, которые принимают и позорят имена как греков, так и римлян, представляют собой мертвое однообразие отвратительных пороков, которые не смягчаются человеческими слабостями и не воодушевляются силой памятных преступлений… На троне, в лагере, в школах мы ищем, возможно, с бесплодным усердием, имена и характеры, которые могли бы заслуживать спасения от забвения».

Недоброжелательность неумолима:

«Из восьмисотлетнего периода четыре первых столетия покрыты мраком, прерываемым лишь некоторыми слабыми и прерывистыми лучами исторического света… Четыре последних столетия избавлены от упрека в нищете, а с семьей Комнинов историческая муза Константинополя возрождается снова, но ее одеяние безвкусно, ее движения лишены изящества или грации. Череда священников и придворных сменяет друг друга, следуя по тому же пути рабства и суеверия, их взгляды узки, их суждения слабы или искажены, и мы закрываем том этого обильного бесплодия, все еще не зная причин событий, характеров действующих лиц и манер этого времени».

Гиббоновский хлыст не щадит никого из шестидесяти правителей, упомянутых в этой длинной главе. Например, когда речь идет об императрице Ирине, последней из Исаврийской династии (№ 110, пр. 797–802 гг.), которая ослепила своего сына (и о которой Вольтер написал пьесу), его возмущение принимает космические масштабы:

«Самая фанатическая ортодоксальность справедливо прокляла эту противоестественную мать, подобную которой нелегко найти в истории преступлений. Ее кровавому деянию суеверие приписало последующую тьму в семнадцать дней, в течение которых многие суда в полдень оказались сбиты с курса, как будто солнце, огненный шар, столь огромный и столь далекий, могло сочувствовать атомам вращающейся планеты. На земле преступление Ирины оставалось безнаказанным пять лет, ее правление было увенчано внешним великолепием, и если она смогла заставить замолчать голос совести, то людские упреки не слышала и не обращала на них внимания. Римский мир склонился перед правлением женщины, и, когда она передвигалась по улицам Константинополя, поводья четырех молочно-белых коней держали столько же патрициев, сколько шли пешком перед [ее] золотой колесницей… Но эти патриции были по большей части евнухами, и их черная неблагодарность в данном случае оправдала народную ненависть и презрение».

В других случаях излюбленным оружием была насмешка:

«Лев Шестой был удостоен звания философа, и сочетание в человеке принца и мудреца… действительно составило бы совершенную человеческую натуру. Но притязания Льва далеки от этого идеального совершенства. Смирил ли он свои страсти и аппетиты под властью разума? Его жизнь прошла в пышности дворца, в обществе жен и наложниц, и даже милосердие, которое он проявил, и мир, который он стремился сохранить, следует отнести к мягкости и лени его характера. Подчинил ли он свои предрассудки и предрассудки своих подданных? Его ум был окрашен ребяческим суеверием, влияние духовенства и заблуждения народа были освящены его законами, и оракулы Льва, которые открывают в пророческом стиле судьбы империи, основаны на искусстве астрологии и гадания. Если мы все же спросим о причине, по которой его назвали мудрым, то можно ответить только, что [он] был менее невежественным, чем большая часть его современников в церкви и государстве».

При написании «Упадка и падения…» Гиббон столкнулся с кризисом. Закончив 47 глав, он добрался только до конца VI века, и ему предстояло охватить еще почти девять столетий. Ему отчаянно требовалось изменить темп, и глава 48 стала для него средством сделать это. Риторически она была великолепна, но, как признают даже его поклонники, «исторически это была самая слабая часть».

Натиск Просвещения практически уничтожил раннюю школу византийской науки, которая была основана в Италии учеными беженцами из Константинополя в середине XV века, и реабилитация Византийской империи как достойного предмета изучения заняла большую часть последних 200 лет. Первые шаги к большему пониманию были предприняты в Германии Винкельманом и другими. В Британии историк искусства Джон Рёскин (1819–1900) убедительно доказал оригинальность византийского искусства, особенно в «Камнях Венеции» (1851–1853), а работа его старшего современника Джорджа Финли (1799–1875) воссоздала исторический континуум, связующий столь почитаемый мир Древней Греции как с Византией, так и с новым независимым греческим царством его времени. Как продемонстрировал Финли, империя погибла дважды: один раз от рук западных крестоносцев, которые захватили Константинополь между 1204 (извращенный Четвертый крестовый поход) и 1261 годами, и второй раз в 1453 году от рук турок-османов. В своей конечной фазе империя увядала подобно растению, неоднократно расцветая и принося плоды. В конце концов, сведенная к границам одного города, она подошла к своей смерти, как последняя живая ветка на древнем пне.

В XX веке можно выделить троих ученых. Ирландцу Дж. Б. Бери (1861–1927) часто приписывают возрождение византийских исследований в Британии. Будучи редактором и Гиббона, и Cambridge Ancient History, он занимал кафедры Тринити-колледжей в Дублине и в Кембридже. Блестящий эллинист, он много писал о классической Греции, Риме и Византии. Профессор сэр Стивен Рансимен (1903–2000), эксцентричный ученый-джентльмен, утверждал, что был «первым и единственным студентом» Бери в Кембридже. Он знал огромное количество языков, включая, по общему мнению, греческий, латынь, турецкий, фарси, арабский, грузинский, армянский, русский и болгарский. В названии своего получившего широкую известность раннего труда он смело связал Византию с цивилизацией. В своей «Истории крестовых походов» (3 тома, 1951–1954) он постоянно боролся с эгоцентричными предрассудками Запада, предпочитая считать, что жители Востока были хранителями культуры и утонченности Европы, а жители Запада – варварами. «Не существует большего преступления против человечества, – писал он, – чем Четвертый крестовый поход». Оксфордский профессор русского происхождения сэр Димитрий Оболенский (1918–2001) демонстрировал схожую точку зрения. Его работа примечательна тем, что в ней Византия показана многонациональным сообществом веры и что его наследие все еще живо среди восточных славян.

После того как византийские исследования получили признание в академическом мире, следующей задачей стало повышение осведомленности широкой общественности. В этой связи профессор из Королевского колледжа в Лондоне Джудит Херрин рассказывает об инциденте, который заставляет других историков зеленеть от зависти:

«Однажды днем… в мою дверь в [Лондонском университете] постучали двое рабочих. Они делали ремонт… и часто проходили мимо моей двери с табличкой „Профессор византийской истории“. Они вдвоем решили зайти и спросить меня: „Что такое византийская история?“ Они думали, что это как-то связано с Турцией. Через несколько минут я обнаружила, что пытаюсь кратко объяснить, что такое византийская история, двум серьезным строителям в касках и тяжелых ботинках… Они тепло поблагодарили меня, сказали, что она очень занятна, эта Византия, и спросили, почему я не пишу о ней для таких, как они?»

Эти два строителя были в том же положении, что и 99 % населения, включая 98 % образованных западных людей.

Тем временем другой выдающийся специалист по Византии профессор Эверил Кэмерон занялся некоторыми из основополагающих вопросов. «Для большинства историков, – начинает он, – Византия – это отсутствие». Ее ответ на вопрос «Что такое Византия?» звучит очень прямолинейно: «Византия – это современное название, данное государству и обществу, которым почти непрерывно управлял Константинополь (современный Стамбул) с момента освящения города императором Константином в 330 году н. э. до его разграбления османами под началом юного Мехмеда (Завоевателя) в 1453 году». «Но Византию трудно понять, – продолжает она, – а византийцев тем более». Ее представление о том, что история Византии началась в 330 году н. э., разделяют не все. Многие ученые относят переход от Римской к Византийской империи к более позднему времени: либо при Юстиниане, либо при Ираклии, либо даже при Льве III (пр. 717–741 гг.). В настоящее время общепринятой практикой является использование структуры, состоящей из пяти византийских династий: Ираклийской (610–717), Исаврийской (717–867), Македонской (867–1081), а также династий Комнинов (1081–1258) и Палеологов (1258–1453).

В ответ на вопрос «Кем были византийцы?» профессор Кэмерон намерена развеять заблуждения:

«Византийцы не являлись народом в каком-либо этническом смысле. Если рассматривать только Анатолию, то на протяжении многих веков население многократно смешивалось. Точно так же не имело никаких этнических признаков и образование на классическом греческом языке, которое было нормой и для христиан, и для язычников в то время, когда был основан Константинополь, и которое продолжало быть признаком византийской культуры. В этом смысле продвижение в Византии было открыто для любого, кто мог получить образование».

В разделе «Отношение к Византии» Кэмерон с тревогой цитирует известную академическую справочную работу. «Термин „византийский“, как пишут редакторы, означает: а) чрезвычайно сложный, б) негибкий, в) осуществляемый закулисными методами». Реакция неспециалистов не намного лучше:

«В западном общественном сознании упоминание Византии вызывает два основных ответа: она либо все еще считается неактуальной и отсталой предшественницей Османской империи, каким-то образом замешанной в политических и религиозных проблемах современных Балкан, либо каким-то таинственным образом кажется сильно привлекательной, связанной с иконами и духовностью или с возрождением религии в посткоммунистической Европе. Каждый из этих ответов показывает устойчивость глубоко укоренившихся стереотипов, и ни один из них не воздает должное такой Византии и византийцам, какими они фактически были».

Иными словами, прогресс идет медленно.

В 2008–2009 годах Королевская академия в Лондоне совместно с музеем Бенаки в Афинах организовала эпохальную выставку под названием «Просто Византия». Она содержала 350 предметов, многие из которых отличались поразительной красотой. В составлении великолепного каталога участвовали сто авторов. Рецензенты, словно заново открывая забытую истину, писали об «интенсивности сакрального искусства». Президент Академии был в восторге от «огромных толп» посетителей, которые превысили полмиллиона человек. Самое большое удивление вызывало то, что ничего подобного ранее не проводилось.

Книга, которую профессор Херрин обещала строителям, появилась незадолго до выставки после пяти лет подготовки. В своем введении к тому, что она называет «другой историей Византии», Херрин увлекательно рассказывает об «образе непрозрачной двуличности» и «тайне», связанной с этим «затерянным миром». В своих выводах она призывает «спасти» Византию от негативного стереотипа в отношении нее. Заголовки глав включают такие названия, как «Крупнейший город в христианском мире», «Мозаики Равенны», «Оплот против ислама», «Иконы», «Греческий огонь», «Евнухи» и «Василий II Болгаробойца». Помимо видов Константинополя, иллюстрации демонстрировали Афон и гору Синай, Каппадокию, Четвертую Армению, Москву, Сицилию, Грецию, Венецию и мусульманскую Кордову. Возможно, это не то, чего ожидает средний читатель. Самым неожиданным был заголовок одного из восторженных отзывов о книге: «Блестящая, прекрасная Византия». Это были не те прилагательные, которые естественным образом ассоциировались бы с данной темой пятьдесят лет назад.

К счастью, в других частях Европы осведомленность о Византии не так ограничена. Образованные русские, например, знающие православную традицию, прекрасно осознают свой долг. «Мы переняли из Царьграда лучшие стороны нашей национальной культуры!» – однажды воскликнул профессор Грановский, используя старое русское название Константинополя. Даже в католических странах, где люди, как правило, менее сочувственны, реакцией вряд ли будет пустой взгляд. В апреле 1962 года молодой историк из Оксфорда путешествовал по Польше с группой британских студентов, почти все из которых были полностью лишены каких-либо знаний об истории этой страны. Когда их поезд приближался к Варшаве, на горизонте показался высокий контур огромного уродливого здания. Студент-путешественник не знал, что это был ненавистный дворец культуры, который Иосиф Сталин подарил польской столице с десяток лет тому назад. Преодолевая языковой барьер, джентльмен в купе указал в окно, чтобы объяснить, что это за здание. Он пытался на польском, немецком, русском, – все безрезультатно. Но затем нашел одно слово, которое передало его мысль. «Byzancjum! – воскликнул он с радостной широкой улыбкой. – To jest Byzancjum» («Это Византия»).

Каждая крупица знаний неумолимо ведет к тому дню, когда настоящая, историческая Византия прекратила свое существование. «Единственное, что мы думаем, что знаем, это то, что византийцы были обречены». Когда был основан Константинополь, Римская империя простиралась от Атлантики до границ Персии, от стены Адриана до Сахары. Вместе с Китаем и империей Гуптов в Индии это было одно из крупнейших политических образований в мире, и было бы слишком просто считать, что его последующая судьба представляла собой непрерывное устойчивое монотонное падение. Тем не менее весной 1453 года Судный день действительно настал. Турки-османы более века стояли лагерем на азиатском берегу Босфора. Римская империя, когда-то охватывавшая весь «известный мир», сжалась до границ Феодосиевых стен:

«Сажание христианских пленных на кол в виду стен было рассчитано на то, чтобы вызвать панику. 12 апреля морская атака на заграждение провалилась. Огромная пушка, день за днем стрелявшая каждые семь минут от восхода до заката, превращала большие участки внешней стены в щебень. Но ночью бреши заделывались… 20 апреля императорская транспортная флотилия пробилась в гавань…

Но затем султан в мастерском маневре приказал перетащить свою флотилию галер по суше за Перу в Золотой Рог.

Город потерял свою гавань. С того момента у защитников было только три варианта: победа, смерть или обращение в ислам…

Решающий штурм начался около половины второго ночи во вторник 29 мая, на 53-й день осады. Сначала шли нерегулярные войска башибузуков, потом анатолийцы, потом янычары:

„Янычары наступали в ускоренном темпе, но не бросаясь дико… а сохраняя свои ряды в идеальном порядке, не нарушаемые снарядами противника. Военная музыка, которая подстегивала их, была такой громкой, что в промежутке между грохотом орудий звук можно было услышать прямо через Босфор. Мехмед сам довел их до рва и стоял там, выкрикивая подбадривающие слова… Волна за волной эти свежие, могучие и хорошо вооруженные люди устремлялись к частоколу, чтобы растащить бочки с землей, которые его венчали, разрубить балки, которые его поддерживали, приставить к нему свои лестницы… каждая волна методично без паники прокладывала путь следующей…“»

Перед самым восходом солнца Джустиниани получил ранение из кулеврины и отступил весь в крови. Гигантский янычар Хасан был убит после того, как забрался на частокол, но он показал, что это возможно. Керкопорт, небольшой порт для вылазок, был оставлен открытым отступающими греками, и турки ворвались туда. [166-й] император спешился со своей белой арабской кобылы, бросился в драку и исчез.

Константинополь был разграблен. Последовала жестокая резня и грабежи. Собор Святой Софии превратили в мечеть:

«Муэззин поднялся на самую высокую башню и провозгласил ezan – публичное приглашение… Имам проповедовал, а Мухаммед Второй совершил намаз благодарения в большом алтаре, где совсем недавно праздновались христианские таинства перед последним из цезарей. Из Святой Софии он направился в величественный, но заброшенный особняк ста преемников великого Константина… Меланхолическое размышление о превратностях человеческого величия невольно пришло ему на ум, и он повторил изящное двустишие из персидской поэзии. „Паук сплел свою паутину в императорском дворце, и сова спела свою сторожевую песню на башнях Афрасиаба“».

Прошло 1123 года с момента повторного основания города императором Константином и 2211 лет с тех пор, как мегарцы заложили первый камень.

III

Описание или обобщение падения величайшего «исчезнувшего царства» Европы потребовало бы, пожалуй, слишком долгих размышлений. Как и европейская история в целом, эта история слишком длинная, слишком богатая и слишком сложная, и если Орхан Памук – симолическая фигура для своих соотечественников, то среди читателей самых ближайших преемников Византии он фактически забыт. Несмотря на свои с трудом завоеванные достижения, профессиональные историки бьются с чудовищной задачей. Возможно, лучше всего оставить резюмирующие восклицания поэтам, особенно тому, кто когда-то был учеником Дж. Б. Бери: