I

Одна из немногих вещей, которые можно c уверенностью сказать о доисторических народах Европы, заключается в том, что все они пришли откуда-то еще. Северная Европа, в частности, наверняка была полностью заселена заново после последнего ледникового периода, то есть 10 000–12 000 лет назад. Причем повторное заселение могло быть осуществлено только мигрантами. Ни одна из современных наций Европы не является по-настоящему коренной.

Это утверждение, безусловно, должно быть верным также и для балтийских народов – литовцев, латышей, древних пруссов и других, – которые прибыли в северные части Европейского континента задолго до исторических записей. По общему мнению ученых, литовский язык представляет собой старейшую европейскую ветвь индоевропейской языковой семьи. Присутствие балтов определенно предшествовало появлению как финских народов, предки которых вышли из Евразии около 2000 лет назад, так и славян, которые следовали за германцами в разное время в течение первого тысячелетия нашей эры[95].

Понимание процессов доисторического расселения в последнее время значительно уточнилось. В XIX веке доисторическая миграция представлялась ученым в жестоких, псевдодарвиновских терминах. В конфликтах между переселившимися племенами и оседлым населением победители забирали все, а проигравшие изгонялись или уничтожались. Такова была общепринятая картина, примером которой можно считать описание постримской Британии после прибытия англосаксов.

В настоящее время консенсус изменился. Миграции, конечно, имели место, но они не обязательно предполагали выселение или массовое истребление. Чаще всего они порождали высокую степень этнического смешения и культурную ассимиляцию между пришельцами и их предшественниками. Теперь, когда можно определить ДНК, обнаружено, что подавляющее большинство людей в Англии биологически произошли от доанглосаксонского и даже докельтского населения. Приходится сделать вывод, что большинство коренных жителей пережили миграции, при этом, возможно, много раз меняя свой язык и культуру.

Подобные вопросы возникают в отношении земли, которую, чтобы сохранить беспристрастный подход и избежать анахроничных модернизмов, можно назвать удобным ярлыком MDL (ВКЛ[96]) (см. ниже). Первоначальная этнолингвистическая смесь состояла из славян, балтов, финнов и германцев. Все они были светлокожими североевропейцами. Все, кроме финнов, говорили на языках индоевропейского происхождения. Территория была ограничена на северо-западе Балтийским морем, на юге – обширной болотистой местностью, Припятскими болотами, на западе – бассейном Вислы, на востоке – водоразделом верхней Волги.

В древние времена, а на самом деле до недавнего времени, реки имели значение, о котором часто забывают. Перевозка людей и товаров была намного легче по воде, чем по суше, особенно весной и летом. Поэтому человеческие поселения, как правило, возникали на берегах судоходных рек и в местах, где можно было обеспечить себе доступ из одной речной системы в другую. ВКЛ хорошо снабжалось несколькими такими междуречными путями. Реки Неман и Двина впадали в Балтийское море. Водная сеть Днепра текла в Черное море, сеть Волги – в Каспийское. Район, где эти сети сходились, был особенно привлекателен для древних путешественников и торговцев.

Однако формирование будущего государства необходимо рассматривать в несколько более широком контексте, отчасти потому, что этнический состав варьировался от района к району, а отчасти потому, что можно выделить три отдельные области. Балтийское побережье было первым. С IX по XII век оно подвергалось набегам викингов, а затем морским вторжениям датчан, немцев и шведов. Вторая область, лежащая сразу за побережьем, была образована последней большой ледяной шапкой и содержала плотное нагромождение скалистых, моренных хребтов, покрытых озерами и густыми лесами. Оно было особенно непроницаемым, и его части стали естественной крепостью неразбавленного балтийского населения. Третью область, расположенную дальше в глубине суши, можно описать как «земля верховьев». Она была доступна, особенно по реке, обладала привлекательным сельскохозяйственным потенциалом, и именно она стала естественным местом встречи славян, балтов, финнов и германцев. Этой земле предстояло стать сердцем ВКЛ.

Каждая из этнолингвистических групп состояла из многочисленных племен, и их названия вызывают жаркие споры. Например, в случае балтийской группы общепринятая современная классификация помещает пруссов на юго-запад, литовцев – в середине и латышей – на северо-востоке. Впоследствии название «пруссаки» закрепилось за германизированным преемникам балтийских пруссов. Происхождение названия «литовцы» оспаривается их славянскими соседями[97], а название «латыши» появилось лишь в современную эпоху. Финская группа вторглась лишь незначительно. Славянская группа, напротив, – или, по крайней мере, восточнославянская группа, – приняла общее название «русы». К сожалению, споры о корнях Руси-Рутении-России заполнили километры полок, и мнения здесь различны.

Фундаментальное значение имеет хронология. В начале II века мы имеем дело с эпохой, когда Москва еще не была основана и когда до руководимого Москвой «русского государства» было еще очень далеко. Балтийские племена населяли большую часть побережья, все озерное пространство и значительные части земли верховьев. В то время лесная зона на востоке, которая должна была стать базой Московии, была заселена финскими племенами, которые называли ее Siisdai[98]. Восточные славяне медленно расширяли свои земли из более южной области, колонизируя долину великой реки, которую древние греки называли Борисфен, византийцы – Данаприс, а славяне – Днепр. Им предстояло сформировать самую большую группу жителей в регионе, оставшись позади, когда их западнославянские сородичи двинулись к Висле и Эльбе, возможно, в V или VI веке нашей эры, а южные славяне начали свой поход к далекому месту назначения в постримской Иллирии. На протяжении большей части первого тысячелетия все эти группы были язычниками.

Однако где-то до конца века скандинавские авантюристы, известные на Западе как викинги, а на Востоке как варяги, успешно установили регулярный торговый путь между Балтийским и Черным морями, используя «землю верховьев» в качестве критической точки прохода. Их излюбленное место, по которому они перетаскивали свои ладьи на расстояние 15–20 миль, лежало между истоками Двины и Днепра. Более того, они построили ряд фортов для защиты мест своих высадок и стоянок. Форты привлекали славянских поселенцев, а поселенцы подчинялись власти скандинавских повелителей[99]. На юге, за порогами Днепра, обширная территория вдоль побережья Черного моря удерживалась хазарским ханством, населенным тюркским народом, чьи земли простирались до Каспия. Варягам приходилось платить дань хазарам, чтобы добраться до открытой воды и торговать с Византией.

Таковы были обстоятельства, при которых восточные славяне приняли название Русь. Славянский язык получил название русский, а жителей стали назвать русин и русинка. Византийские греки переводили Rus' как Rossiya; Rusin было производным от латинских терминов Ruthenus и Ruthenia.

Древнейшее из варяжских поселений, Хольмгард, было основано вождем по имени Хроерех около 860 года на берегу озера Ильмень, недалеко от Финского залива[100]. Самая северная из крепостей, Алаборг, находилась на Ладожском озере; самая восточная – в Муроме около Волги и самая южная – в Самбате на Данаприсе[101], недалеко от существующего славянского поселения Киив (Киев). Самая западная крепость, которая появляется в скандинавских сагах как Пальтескья[102] и вошла в исторические записи в 862 году, находилась в верховьях Двины. Славяне, вполне естественно, использовали собственный словарь и системы имен. Они знали Хроереха как Рюрика, Хольмгард как Новгород, то есть «новый форт»[103], и Пальтешко как Полоцк. В ту же эпоху происходили и другие важные перемещения населения.

Славянские племена, в частности кривичи и драговичи, мигрировали с юга и смешивались с балтами на плодородной «земле верховьев». Их прибытие сопровождалось сельскохозяйственными достижениями и языковыми изменениями. Некоторые лингвисты считают, что был создан балто-славянский язык, другие довольствуются возникновением сложного взаимодействия балтийских и славянских идиом. Но никто не будет оспаривать, что балто-славянское столкновение создало характерные фонологические и лексические черты, которые дали отчетливую идентичность возникающему «варианту верховьев» русского.

Здесь следует отметить спорный вопрос о названии Литва. По мнению ученых балтийского толка, Литва изначально была общим названием, используемым балтийскими племенами, живущими в своем озерном крае. В современном написании Lietuva – это и современное литовское название Литвы. Однако, по мнению ученых белорусского толка, Литва изначально была родиной славянского племени и не имела связи с балтами, пока балты не двинулись на юг, не завоевали славянское племя и не присвоили его название. Рассматриваемое племя проживало в верховьях реки Неман, где была построена еще одна крепость – Малый Новгород. Из-за отсутствия достоверной информации нельзя сказать, была эта крепость варяжской, балтийской или русинской. Ее славянское название встречается в различных формах, включая Навагрудак, Новогрудок и Новогрудек.

Государственность возникла в регионе раньше, чем христианство. В результате варяжско-славяно-балтийских столкновений появились три княжества, и каждое было связано с одной и той же династией Рюриковичей. Одно было в Новгороде, где около 879 года умер Рюрик, второе – в Киеве, который был завоеван сыном Рюрика Олегом, третье – в Полоцке на реке Двине. Все они фигурируют в старейшей из русских летописей «Повести временных лет». Столетия спустя, когда восточные славяне разделились на отдельные народности, их основополагающие истории стали предметом яростных споров. Но, упрощая ситуацию, можно сказать, что Киев был главным центром южной части восточного славянства. Киевская Русь долго осуществляла гегемонию над другими. Новгород же, где суждено было возникнуть прекрасной торговой республике, принадлежал к северо-восточной части восточного славянства, то есть к Великой Руси. А Полоцк на северо-западе посеял политическое семя, которое при важном участии балтов выросло в ВКЛ.

Здесь следует сделать два замечания. Одно касается восточных славян, другое – балтов. В IX, X и XI веках, когда Киевская Русь достигла своего апогея, территория к северо-востоку от Киева, так называемая Залесская земля, то есть Земля за лесом, еще не входила в состав Киевской Руси. До верховий долин рек Угры, Оки и Москвы она была заселена преимущественно финно-угорскими племенами, которые в течение длительного периода отделяли Киевскую Русь от таких мест, как Суздаль, Ярославль и Ростов.

Присутствие балтийских племен, проживающих к западу от Полоцка, хорошо засвидетельствовано как из археологии и из мимолетных упоминаний в рассказах их соседей. Однако, поскольку славянская миграция подорвала их монополию на землю верховьев, они отступили в свои озера и леса, стараясь избежать последующего развития событий. Они обычно делили свою родину на Zemaitis, Низину, на побережье, и Aukštota, Возвышенность, внутренней части. Племена из первой, известные как жемайтийцы, граничили с Пруссией, а пограничная зона – с Польшей. Они долгое время сохраняли свою самобытность, и одно племя, Sudovians (на польском Jacwings), демонстрировало признаки создания собственного государства. Возвышенность, напротив, осталась в стороне. Позднее ей было суждено стать последним оплотом язычества в Европе.

Самое раннее появление христианства в этом регионе произошло в конце X века и имело последствия, выходящие далеко за рамки религиозной практики. На первом этапе оно изменило славянские общины, но не другие. Балты остались язычниками; Скандинавия по-прежнему поклонялась древнескандинавским богам. Хазарский каганат, где основная часть населения исповедовала ислам, управлялся элитой, которая странным образом приняла иудаизм.

Киевская Русь долгое время поддерживала связь с Византией, и именно греческое православие Византийской империи постепенно проникало на территории восточных славян. Столетием ранее византийские миссионеры святые Кирилл и Мефодий для облегчения общения славян создали алфавит – кириллицу. Первоначально плоды их усилий стали достоянием булгар – славянизированного тюркского народа, жившего на побережье Черного моря недалеко от Константинополя[104].

Тем не менее религиозное обращение нигде не было простым делом, и правившему на Руси дому Рюриковичей нелегко было отказаться от своих варяжских корней. У киевского князя Ингвара, которого славяне называли Игорем, была жена-христианка, святая Ольга. Построив флот, который терроризировал все части Черного моря и дважды осаждал Константинополь, он вступил в официальные дипломатические отношения с Византийской империей, но последовательно отвергал просьбы жены принять ее религию. История его смерти в 945 году описана византийским летописцем. Он неразумно попытался дважды в течение одного месяца взимать дань с одного из подчиненных племен. Соплеменники схватили его, согнули две березы друг к другу, привязали его ноги и руки к верхушкам деревьев и отпустили стволы.

Невозможно сказать, как именно Рюриковичи относились к своему варяжскому происхождению. Возможно, какое-то время они культивировали скандинавских богов[105], чтобы дистанцироваться от своих славянских подданных. Но со временем их «скандинавскость» была размыта. Святослав, сын Игоря и Ольги, по-видимому, был первый из рода, чье славянское имя не встречается в норвежской форме ни в одном источнике.

Внук Игоря Владимир (пр. 980–1015 гг.) был незаконнорожденным, поэтому имел незначительные шансы захватить династический престол. Однако он преодолел все препятствия. Он вырос под присмотром своей бабушки-христианки, регентши Ольги, и был отправлен из Киева править в Новгороде. В войне за престолонаследие, начавшейся после смерти его отца в 972 году, он сначала вторгся в Полоцк, убил его правителя Рогволода и похитил его дочь Рогнеду. Затем, одержав победу над своими братьями, он снова вошел в Киев, обосновался в качестве правителя воссоединенной Руси и взял Рогнеду в жены. На старославянском языке, на котором писались древнерусские летописи, имя Владимир означает Владыка мира.

Самое знаменательное событие правления Владимира произошло в 988 году. «Владыка мира» разослал посланников, чтобы они познакомились со всеми религиями того времени. В результате он отверг латинский католицизм, ислам и иудаизм и решил ввести в своей стране христианство в византийской форме. Посланники, которые присутствовали на службе в соборе Святой Софии в Константинополе, сообщили: «Мы не знали, на небе мы или на земле». Затем христианские миссии были разосланы по разным частям Руси. В 992 году православная епархия во главе с митрополитом появилась в Полоцке.

В следующем поколении династия Рюриковичей снова раскололась. Сын Владимира и Рогнеды князь Изяслав (ум. 1001 г.) вернулся в родные места своей матери, в Полоцк, для восстановления правящей династии так называемых Рогволодичей. Киев и Новгород перешли к его брату Ярославу Мудрому, и между ним и остальными потомками Владимира разразилась страшная братоубийственная распря. В результате Полоцк смог отделиться и стать независимым политическим образованием. То же самое чуть позже сделал и Новгород. Со временем Русь была разделена на семь или восемь отдельных княжеств.

В XI–XIII веках Полоцкое княжество под началом потомков Рюрика без серьезных помех правило Землей верховий в Северо-Западной Руси. Княжество было поделено на пять зависимых «земель»: Полоцк, Смоленск, Турай (Туров) на Припяти, Чернигов, который граничил с Киевом, и Новогрудок, граничивший с Аукштотой. В какой-то момент оно потеряло контроль над Смоленском, правитель которого стал независимым князем. Как все зарождающиеся княжества средневековой Европы, оно потратило много времени на войны. Были походы на восток против Пскова и Новгорода, конфликты на юге с Киевом и постоянные стычки с балтами на северо-западе. В этом контексте летописцы начинают фиксировать присутствие людей, называемых Lituvins – литвины[106]. Первое упоминание встречается в немецком языке в записях хроники Кведлинбурга за 1009 год. Современные литовцы считают эту дату своим вхождением в историю.

В те же века был достигнут дальнейший прогресс в укоренении православной церкви. Святая Евфросиния Полоцкая (ок. 1120–1173) была игуменьей, библиофилом и строителем церквей. Ее украшенный драгоценностями крест, украденный во время Второй мировой войны, долгое время считался самым ценным произведением местного искусства. Она умерла во время паломничества в Иерусалим, а построенная ею церковь Святого Спасителя все еще стоит. Ее современник святой Кирилл Турайский (ок. 1130–1182) был монахом, епископом, известным проповедником и автором молитв, которые читают до сих пор. В Смоленске хранилась очень древняя икона, авторство которой традиционно приписывают святому Луке.

Кто-то может предположить, что жители Полоцка слышали об основании расположенной примерно за 300 миль от него Москвы, произошедшем в 1147 году. Однако у них не было особых оснований считать это важным событием в своей жизни. Москва стала всего лишь одним из нескольких городов, основанных владимиро-суздальским князем Юрием Долгоруким, чья власть не распространялась на земли, подчинявшиеся Полоцку. Политическая лояльность жителей Полоцка была иной, чем у молодой Москвы. В церковной иерархии они подчинялись митрополиту Киевскому[107], который, в свою очередь, был обязан присягать на верность константинопольскому патриарху. На этом этапе своей истории различные части Руси двигались по центробежному пути.

В XIII веке появились две внешние опасности, влиянию которых предстояло стать достаточно длительным. Первой был Тевтонский орден – германский орден рыцарей-крестоносцев, взявший на себя миссию обращения балтийских язычников в христианство. Второй – монгольская орда Чингисхана, ворвавшаяся из Центральной Азии в сердце Европы. Княжества раздробленной Руси оказались между этими двумя врагами.

Германские крестоносцы высадились на побережье Балтийского моря в самом начале века. Цитадель в Риге, построенная в 1204 году, служила им базой в северной провинции Ливония – Terra Marianna (Земля Девы Марии). Их южная провинция Пруссия, основанная в 1230 году, стала базой для операций, проводимых в восточном направлении в сторону Жемайтии и Аукштоты (см. ниже). Вскоре рыцари уже контролировали доступ к морю из устья Немана и Двины, и правители Полоцка, Новгорода и Владимира почувствовали достаточную угрозу, чтобы предпринять совместные действия. Новгородский князь Александр Невский (1220–1263) уже совершил свой победоносный поход против шведов на реке Нева, а в 1242 году он и его союзники одержали еще более впечатляющую победу над тевтонскими рыцарями на льду Чудского озера. В настоящее время он считается одним из популярных героев России.

Монгольская орда напала, когда Александр Невский был в сложном положении в связи с конфликтом на севере. Сотни, если не тысячи кочевых всадников налетели из степи на плохо защищенные границы Восточной Руси. В 1238 году, менее чем через сто лет после ее основания, Москва была полностью разрушена. В 1240 году та же участь постигла Киев. Орда примчалась в город через Польшу, разрушив Краков и истребив собравшихся для отражения атаки рыцарей из Силезии. Монгольский хан взимал дань со всей территории Руси, куда его всадники смогли дотянуться. Александр Невский был вынужден подчиниться и ехать в Орду для подтверждения своих титулов.

Двойная угроза с севера и юга вызвала предсказуемую реакцию в землях, оказавшихся посередине. Под давлением Тевтонского ордена балтийские племена Жемайтии и Аукштоты начали действовать совместно с православными князьями Полоцкими. По прошествии стольких лет невозможно сказать, напала ли балтийская сторона на своих ослабленных соседей-русинов и присоединила их земли, или имело место что-то более близкое к добровольному слиянию. Устоявшееся княжество Полоцкое не было уничтожено, как Москва и Киев. Более вероятно, что входящие в княжество районы последовательно подчинялись балтийским властителям, пока не была достигнута точка, когда контрольный пакет акций получили новые хозяева.

Как бы то ни было, ключевую фигуру отныне лучше всего можно определить как Верховный король Миндаугас (1203–1263), иначе – Миндовг или Мендог, который был коронован в 1253 году с титулом германского происхождения konung. Он не достиг бы этой позиции без предшествующего периода государственного строительства. Современные ученые подчеркивают, что балтийские племена организовывали военные формирования, сбор налогов и образования типа поместий, по крайней мере на столетие. Один из них предлагает 1183 год как дату, когда было создано новое балтийское государство. Другой предполагает, что Миндаугас, хотя изначально он был воином-язычником, сражался в качестве наемника в земле Новогрудок, принял православие, а затем использовал Новогрудок как опорный пункт для дальнейшей экспансии. Его религиозная переменчивость получила печальную известность. В другой раз он был крещен в католическую веру, но позже отказался и от нее. Однако он, безусловно, был достаточно силен, чтобы в начале 1240-х годов напасть на Новгород и, потерпев поражение, захватить по очереди Полоцк, Витебск и Минск. Его коронация, должно быть, стала кульминацией череды политических и военных триумфов. В знак его возросшего достоинства окружение присвоило ему тот же статус великого князя, который получил Александр Невский в результате переговоров с монголами. Свое новое государство Миндовг назвал Великим княжеством Литовским. В практике русских книжников это название обычно сокращалось до ВКЛ. В соответствии с практикой латинских писцов ВКЛ транскрибировалось как MDL, Литва – как Lithuania, а Великое княжество Литовское – как Magnus Ducatus Lithuaniae.

Территория Великого княжества в самой ранней эманации представляла собой приблизительно современную Литву и современную Беларусь, вместе взятые.

После того как было создано Великое княжество, его отличительные черты, вероятно, вызывали меньше удивления у его подданных, чем у посторонних. Каста языческих воинов господствовала над преимущественно христианским населением, которое приняло православие почти три столетия назад. Весталки поддерживали священный огонь в дубовых рощах, в то время как христианские проповедники параллельно с ними стремились привить совершенно иную религию и культуру. Христианизация шла в Европе более тысячи лет, и по мере ее развития все публичные проявления язычества, как правило, подавлялись. Но обстоятельства в ВКЛ не соответствовали такой простой схеме. Приход православного христианства действительно привел к подавлению норвежских и славянских вариантов язычества, тем не менее сопротивление было длительным. Балты этого региона еще не были затронуты христианизацией, и воспоминания о прежних верованиях, безусловно, должны были сохраниться. Такие воспоминания существовали бы в обстановке, где язычество поздней варяжской элиты, вероятно, мало чем отличалось от умирающего славянского язычества населения в целом. Языческие практики часто уходили в подполье или трансформировались в псевдохристианские ритуалы, и христианизированные люди ранней Белой Руси могли пройти через несколько поколений, в течение которых продолжающаяся языческая религия их балтийских соседей не выглядела бы особенно странной или оскорбительной. Следовательно, когда место варягов заняла балтийская каста воинов, никакой враждебной реакции не последовало.

Принятие русинами балтийских правителей было усилено растущими возможностями для территориальной экспансии и военных авантюр. Во время коронации Миндовга монгольская Орда безраздельно правила повсюду на юге. В последующие десятилетия, однако, монгольская власть пошла на убыль. Золотая Орда обосновалась далеко на нижней Волге, но русские князья не спешили наступать, их безрассудство зависело от расстояния, отделявшего их от мести монголов. Московиты, например, не делали решительных попыток обрести свободу до 1380-х годов. Но князья Южной Руси стали проявлять беспокойство столетием ранее, когда ослабление монгольского контроля создало вакуум, в который решительно устремились воины ВКЛ. При великом князе Гедимине (пр. 1316–1341 гг.) они впервые достигли Киева и правили им несколько десятилетий, вероятно, с разрешения татар. Кроме того, была присоединена широкая полоса территории, простирающаяся от Подолии и волынского Луцка на польской границе до Чернигова и Брянска на границах Великого княжества Московского. Брест на реке Буг был захвачен вместе с расположенным за Бугом районом Полесье.

Гедиминас, как правило, считается основателем столицы Великого княжества, хотя, возможно, она была построена на месте неопознанной Воруты, главной резиденции Миндовга.

Согласно легенде, он охотился на границах балтийских и русинских поселений, задремал и во сне увидел железного волка, воющего на вершине холма. Шаман сказал ему возвести замок на близлежащем утесе с видом на три реки. Деревянный замок вскоре был окружен домами и улицами, спускающимися к реке Вильня. Его самое раннее упоминание в исторических записях датируется 1323 годом, незадолго до того, как великий князь пригласил иностранных торговцев и ремесленников селиться там. Муниципальные права по образцу Магдебурга были предоставлены шесть десятилетий спустя. Для изначальной балтийской элиты Великого княжества город назывался Вильнюс, для русинов – Вильня, как и река, для поляков, которые вскоре прибудут туда с войском, – Вильно.

При великом князе Ольгерде (пр. 1345–1377 гг.) территория княжества стала стремительно развиваться. Ольгерд, один из семи сыновей Гедиминаса, был языческим вождем-воином par excellence[108], который, по-видимому, поддерживал внутренний мир, разделив свои владения с братом Кестутисом. Он сражался с тевтонскими крестоносцами и татарскими ордами с одинаковым энтузиазмом и дважды осаждал Москву. Ольгердас женился на православной княжне Марии Витебской, и посмертно его стали считать поборником православия. В 1349 году земли «Червонной Руси» были разделены с Польшей. А в 1362 году в битве на Синей Воде войско Ольгердаса, состоявшее из литвинов и русинов, одержало победу над войском трех татарских беев. Последствия были огромными. Великие князья Литовские захватили Киев, поглотив южные просторы и поставив себя в положение, позволяющее влиять на митрополита Киевского – высший авторитет православной церкви в восточном славянстве. После века набегов, строительства замков и вознаграждения своих последователей прекрасными землями они стали управлять государством, которое было больше, чем Франция или Священная Римская империя, и собиралось расти еще дальше.

Город Киев был самым древним и самым почитаемым во всем славянстве. Легенда относит его основание к 485 году н. э., когда доблестный Кий и его братья обосновались на трех соседних холмах у Днепра. В ту далекую эпоху различные славянские народы еще не были разделены. Когда Великое княжество захватило его в 1362 году, город был лишь тенью своего прежнего «я»; его население значительно сократилось, а сам митрополит жил в другом месте[109]. Собор Святой Софии, основанный Ярославом Мудрым, вместе с его «нерушимой стеной», на которой в золотых мозаиках была изображена Дева Оранта, все еще были целы. Но восстановление после монгольских разрушений было медленным, и политическое значение города – минимальным. Тем не менее «литовская оккупация», которой суждено было продлиться более 200 лет, не была мимолетным эпизодом.

Московия также собиралась пожинать плоды ослабления монголов. Правитель Москвы Дмитрий Донской расширял свои границы в сторону Дона и готовился сформировать коалицию восточных князей, которая сбросит монгольское иго навсегда. Таким образом, Москва и ВКЛ стали соперниками, стремившимися взять под контроль земли раздробленной на отдельные княжества Руси.

Великое княжество не знало передышки, поскольку тевтонские рыцари еще не прекратили свой поход. Покорив Пруссию и Ливонию, рыцари вступали в длительный период вражды и периодических конфликтов с Польшей. Жадные взоры крестоносцев были обращены на непокорных язычников-литовцев. Стратегические основания для сближения ВКЛ и Польши становились все более очевидными.

В отличие от большинства монархов той эпохи, великие князья Литвы, не будучи христианами, естественно, не имели особых предпочтений в отношении католицизма и православия. Они выдавали своих дочерей замуж как за католических, так и за православных князей в зависимости от того, как им было удобно. Тем не менее сохранилось мнение, что великий князь Гедиминас, в частности, готовил свой двор и страну к обращению в римско-католическую веру; это подтверждается фразеологией письма, которое Гедиминас написал папе в 1322 году и которое содержит выражение его готовности «fidem catholicam recipere». Однако исследование приходит к выводу, что намерения великого князя были строго ограниченными. Письмо было отправлено в сложный международный период, когда он яростно боролся с католическим Тевтонским орденом и в то же время искал помощи у католической Польши. Гедиминас заверял папу, что он не антикатолик и что в качестве жеста доброй воли он допустит на свою территорию доминиканские и францисканские миссии, но он не говорил о всеобщем обращении. Действительно, он вполне мог надеяться, что Ватикан упразднит Тевтонский орден так же, как он упразднил орден тамплиеров. Однако Гедиминас без колебаний казнил католических священников, признанных виновными в оскорблении языческой веры, и его собственные похороны в 1342 году демонстрировали все черты традиционного ритуала. Тело великого князя поместили на открытый костер. Его любимый слуга и его любимая лошадь тоже были отправлены в огонь, чтобы сопровождать своего хозяина, а группа германских рабов, связанных и с кляпами во рту, была навалена сверху для пущей важности. Ольгерд, как и его отец, покинул эту жизнь без всякого намека на христианскую чувствительность.

Таким образом, религиозная жизнь в Литве была далека от прямолинейности. На первый взгляд кажется, что существовала высокая степень терпимости. Мусульманские татарские общины приветствовались. Также были приняты и иудеи-караимы из Крыма, а для католических рыцарей существовали особые условия, чтобы они женились на дочерях языческого окружения великого князя. Под поверхностью, однако, существовали уродливые противоречия. В 1347 году, когда Вильнюс был еще языческой столицей, трое христиан, братья-русины Антоний, Иоанн и Евстафий, приняли мученическую смерть за незначительное неподчинение. Эти три виленских мученика должным образом почитались православными верующими, и их мощи хранились в Троицкой церкви.

Когда великий князь Ягайло (пр. 1377–1434 гг.) взошел на престол, будучи холостяком, он знал, что любой брак, который он может заключить, будет подчинен стратегическим соображениям. Он не питал особой любви к полякам, поклонявшимся «немецкому богу» и являвшимся целью его набегов. Его первым побуждением было изучить возможность женитьбы на княжне из Москвы. Однако в 1382 году появилась прекрасная возможность. Король Польши и Венгрии Людовик Анжуйский внезапно умер, не оставив мужского потомства. В качестве предполагаемой преемницы и rex магнатами Польши была избрана младшая дочь Людовика Ядвига (или Гедвига):

«В 1385 году, как только Ядвига прибыла в Краков, литовские свахи сделали свои первые подходы. Были предложены супружеский и политический союзы. Наступил решающий момент в жизни двух наций… У польских баронов тоже имелись свои причины. После тринадцати лет правления Анжуйской династии они теперь были не расположены подчиняться первому попавшемуся человеку, который, женившись на Ядвиге, мог навязать им себя. [Далее] отвергнув старшую дочь Людовика Марию на том основании, что она была [обручена] с Сигизмундом Бранденбургским, они вряд ли могли принять нынешнего жениха Ядвиги, Вильгельма фон Габсбурга, принца Австрийского… Литовский вариант выглядел гораздо более интересным. Ядвиге можно было сказать, чтобы она выполнила свой долг. Девичью и церковную сдержанность следовало преодолеть.

Поэтому 14 августа 1385 года в Креве (Krewo) было подписано соглашение, в котором польские бароны убедили Ягайло пойти на ряд очень выгодных уступок. В обмен на руку Ядвиги литовский князь должен был принять христианское крещение, обратить своих языческих подданных в католичество, освободить всех польских пленных и рабов, координировать действия против тевтонских рыцарей и объединить Великое княжество Литовское с королевством Польским в постоянный союз. На этих условиях в феврале 1386 года в Люблине большое собрание польских баронов и дворян избрало Ягайло, которого они называли Jagieiio, своим королем».

Великое княжество вступало в союз, который будет сопровождать его до самого конца его существования. «В течение четырех долгих поколений, охватывающих 186 лет, Ягайло и его наследники [будут управлять] королевством Польским и Великим княжеством Литовским в одной упряжке. Они вступали в эпоху, когда литовская и русинская элита [будет] полонизирована, а поляки [присоединятся] к проблемам востока». Большую часть этого времени казалось, что Ягеллоны строят одну из самых сильных монархий Европы.

Последствия Кревской унии ощущались в Великом княжестве более явственно, чем в королевстве Польском. Языческая религия литовской элиты была запрещена, священные рощи вырублены. Языческие вайделоты (жрецы) и весталки были изгнаны, а в реке Вильня стали проводиться массовые христианские крещения по приказу теперь уже католического монарха. С тех пор римский католицизм стал официальной религией придворных кругов Вильнюса и все чаще религией наиболее амбициозной знати. Принятый меньшинством населения Великого княжества, он вел непростое сосуществование с византийским православием большинства. В то же время традиционная политическая культура была подорвана. Теоретически великий князь не терял ни одного из своих самодержавных полномочий, но на практике был обязан предоставлять широкие привилегии влиятельным подданным, которые быстро усвоили привычки своих более мятежных польских коллег.

Одним из признаков суверенитета традиционно считалась чеканка монет, и Великое княжество не было исключением. Долгое время было признано, что первые монеты можно датировать началом XIV века, но анализ крупного клада, обнаруженного на территории нижнего замка в Вильнюсе, подтвердил, что первая чеканка имела место при Ягайло в 1387 году. Треугольные серебряные сплавные капросы, которые на первый взгляд кажутся более примитивными и старыми, на самом деле датируются XV веком. С тех пор на монетах регулярно чеканилась эмблема Великого княжества – конный всадник, известный как vytis, или pahonia, – которая продолжает использоваться и по сей день.

На протяжении десятилетий постоянные неприятности доставлял Великому княжеству кузен Ягайло Витовт (1350–1430). Проявлявший недовольство еще до унии с Польшей, он во время переговоров с поляками был заключен в тюрьму в замке Крево, чем завоевал симпатии многих бояр, то есть старших членов великокняжеского окружения. Совершив побег, Витовт нашел убежище у тевтонских рыцарей и, возможно, даже подумывал о союзе с Московией. Но Ягайло снова склонил его к повиновению, и он подписал Кревскую унию, принял крещение и активно поддерживал кампанию по христианизации. Однако вскоре после этого он снова поссорился с Ягайло, на этот раз из-за дарения Тракайского княжества кому-то другому. Витовт снова бежал в Пруссию и оставался центром инакомыслия на всем протяжении 1390-х годов. Только поражение от татар усмирило его сопротивление, и благодаря Виленско-Радомскому акту 1401 года (см. ниже) он смог стать партнером Ягайло и почти равным ему, управляя Великим княжеством, пока Ягайло управлял королевством. В 1408 году он с третьей попытки захватил Смоленск, а затем преданно повел армию Великого княжества на битву вместе с поляками. Тем не менее он еще тридцать лет ревностно охранял отдельный статус Литвы, получив прозвище Витовт Великий и став фигурой международного масштаба. Он пользовался уважением у татарских ханов и русских князей, требовал богатую дань от Новгорода и поддерживал дипломатические отношения как с папой, так и с германским императором. К моменту его смерти в 1430 году распространились слухи, что он планировал короновать себя королем Литвы.

Смерть Витовта привела сначала к гражданской войне, а затем к примирению под властью главной ветви династии Ягеллонов. Гражданская война длилась в течение 1430-х годов, и все это время тевтонские рыцари делали все возможное, чтобы вмешаться в конфликт. В какой-то момент было объявлено, что Великое княжество было аннексировано Польшей. Однако кончина Ягайло разрядила напряженность. Один из его младших сыновей, Владислав III (пр. 1434–1444 гг.), занял трон Польши при поддержке великого кардинала Олесницкого, который доминировал при королевском дворе, в то время как младшего сына Ягайло, Казимира Ягеллончика (1427–1492), воспитывали с прицелом, что он будет управлять Великим княжеством. В конце концов, устав от кровопролития, бояре Литвы в 1440 году, не дожидаясь польского одобрения, провозгласили 13-летнего Ягеллончика великим князем. Их выбор оказался разумным. Молодой князь вырос в одну из великих фигур средневековой Европы. Он добавил трон Польши к своему положению в Великом княжестве после того, как в 1444 году его брат-крестоносец был убит турками в Варне, и, женившись на представительнице дома Габсбургов, смог широко разместить своих многочисленных сыновей и дочерей на влиятельных позициях. Помимо спасения польско-литовской унии, он стал свидетелем восхождения Ягеллонов на престолы Богемии и Венгрии. Действительно, некоторое время в конце XV века перспективы династии Ягеллонов выглядели значительно лучше, чем у их родственников Габсбургов.

Поэтому, несмотря на стрессы и напряжения, союзное государство оказалось более устойчивым, чем опасались многие. Оно приспособилось к последовательным кризисам, его конституционные структуры развивались соответствующим образом:

«Кревский [акт] был отменен со смертью Ядвиги [в 1400 году], но политические аргументы, которые его вдохновили, продолжали действовать на протяжении всей эпохи Ягеллонов. В каждом случае, когда возникали трудности, польско-литовская уния возобновлялась на условиях все возрастающей близости…

Первый этап [был] осуществлен в 1401 году. Поскольку Ягайло и Ядвига были бездетны, требовалось разработать механизм будущей преемственности. Собравшиеся в раздельных лагерях в Радоме и Вильно, польские и литовские бароны согласились, что в будущем ничто не должно решаться без взаимных консультаций. Согласно так называемому Виленско-Радомскому акту двоюродный брат Ягайло Витовт (Витольд) должен был править Литвой пожизненно… Если Ягайло умрет без естественных наследников, будущее двух его королевств должно быть определено на основе общего согласия.

Второй этап был осуществлен на основе соглашения, подписанного в Городле на Волыни 2 октября 1413 года. Здесь польские паны и литовские бояре, по сути, образовали единое сословие. Среди многих положений было согласовано, что вопросы, касающиеся обеих стран, должны решаться на совместных собраниях шляхты и что польские паны должны участвовать в выборном утверждении великого князя Литовского…

Однако наиболее примечательным был дух, в котором были достигнуты соглашения… Польская знать получала на постоянной основе определенную долю участия во внутренних делах своих партнеров, литовцы – гарантию сохранения идентичности своего государства. Циники сказали бы, что в таких обстоятельствах легко быть благородным. И все же… слова преамбулы к Городельскому акту заслуживают внимания: „Кто не поддержан тайной Любви, – начиналась она, – не достигнет благодати спасения… Ибо Любовью создаются законы, управляются королевства, упорядочиваются города, и состояние общества приводится к его надлежащей цели. Кто отбросит Любовь, потеряет все“. В более поздние времена, когда ослабленное Польско-Литовское государство стало… добычей более сильных врагов, эти слова служили… напоминанием о высоких основополагающих принципах унии.

Таким образом, польское и литовское дворянство с уверенностью смотрело в будущее. По сути, они стали единой политической нацией. Отныне быть поляком означало быть гражданином Польско-Литовского государства».

Одной из постоянных помех безопасности объединенного государства по-прежнему являлись тевтонские рыцари. Несмотря на то что после обращения Литвы первоначальный смысл существования крестоносцев исчез, но они упорно защищали свою власть и стремились расширить земли ордена. Большинство описаний войн между Тевтонским орденом и Польшей-Литвой рассматривают как простое столкновение прусских и польских интересов. Хорошим примером служат традиционные интерпретации великой битвы при Грюнвальде в 1410 году, в которой орден потерпел сокрушительное поражение. Однако приоритеты Великого княжества неизбежно расходились с приоритетами королевства. «Великая война» с рыцарями (1409–1422), безусловно, сблизила Польшу и Литву, но в вопросах внешней политики и военной готовности Великому княжеству пришлось считаться с другими проблемами, связанными с Ливонией, Московией и Крымом, которые затрагивали поляков лишь косвенно.

После 1418 года Ливония превратилась в необычную конфедерацию мини-государств, менее половины которой занимала Ливонская провинция Тевтонского ордена. К ней присоединились четыре самоуправляющихся епископства – Рига, Курляндия, Эзель и Дерпт. Ливонский сейм регулярно собирался в Вальке (город, который сегодня разделен между Валкой в Латвии и Валгой в Эстонии), и в нем доминировало германизированное дворянство. Раздробленный характер конфедерации снижал ее способность к нападению. Тем не менее это было ближайшее к Вильнюсу иностранное государство, и за ним нужно было постоянно следить.

Московия вызывала опасения, которые отнюдь не ограничивались ее растущей военной мощью. Освободив земли Восточной Руси от монгольского ига, она росла в силе и престиже и, постепенно захватывая Новгородскую республику, стала равной Великому княжеству по размерам заселенной территории и населению. Кульминационный момент настал в 1478 году, когда Новгород был присоединен к Московскому княжеству. Однако источник беспрецедентных притязаний Москвы лежал далеко за горизонтом в идеях, рожденных в Византии. В 1453 году турки-османы наконец захватили Константинополь, покончив с агонией Византийской империи. Но в умах московитов уже поселилась идея: Византия – Второй Рим – умерла. Москва – Третий Рим! Иван III (пр. 1440–1505 гг.), известный как Великий, был первым московским князем, который воспринял эту идею всерьез, принял византийского двуглавого орла в качестве своей эмблемы и тем самым распространил представление о том, что он единственный истинный преемник римских кесарей, «царей»[110]. Перспективы с религиозной точки зрения были особенно угрожающими. Патриарх Константинопольский, являвшийся верховным иерархом всех православных славян, теперь попал в руки неверных. Согласно логике Москвы, его власть автоматически переходила к митрополиту Московскому и всея Руси, который в итоге был бы возведен в сан патриарха.

Еще одной новой и грозной опасностью было Крымское ханство. Первоначальная монгольская Орда распалась, но один из его улусов (частей), который возник на Крымском полуострове и принял ислам, возродил былые страхи[111]. Эти крымские татары, имея почти неприступный плацдарм, богатели на черноморской торговле и пиратстве, а также за счет внутренних набегов. Кроме того, они извлекали выгоду из защиты интересов османского султана. В 1399 году на реке Ворскла около Полтавы они разгромили великокняжескую армию под командованием Витовта, фактически положив конец его политическим планам, и в XV веке их набеги начали глубоко проникать как в Московию, так и в Великое княжество. Их действия в Диком поле на нижнем Днепре привели к формированию сообществ для самообороны, обитатели которых получили названия «казаков» (kozak – это турецкое слово, означающее «свободный человек, искатель приключений, бродяга»). Здесь была последняя пограничная полоса Европы. Ее славянское название, Украина, означало «окраина», аналог американского Frontier. Казаки и татары были «ковбоями и индейцами» Европы. Пройдут века, прежде чем их удастся приручить.

Киев оставался уязвимым для татарских атак. Одно такое нападение, в 1416 году, предшествовало осаде, которая была успешно отражена, другое, в 1483 году, привело к разграблению города. Возвращение митрополитов в Киев доказывает, что древние традиции все еще были живы. То же самое касается и великолепного Киевского Псалтыря (1397 г.), содержащего более трехсот впечатляющих миниатюр. В 1494 году великий литовский князь Александр предоставил Киеву Магдебургское право (наиболее распространенный набор муниципальных прав, используемых для объединения городов в Восточной Европе), в результате которого город получил статус самоуправляемого. Была построена деревянная ратуша, просуществовавшая до 1811 года, а в 1471 году утвержден герб города с изображением архангела Михаила. Купцы продолжали приезжать на ярмарки, где речная торговля встречалась со степными тропами. Но Киев отставал от Вильни.

Когда в середине XV века крымские ханы уступили ВКЛ часть побережья Черного моря в обмен на военную помощь, это была территория, в основном необитаемая, под названием Дыкра, Пустошь. На ней находилась пара укрепленных портов – Кара Керман (позже Очаков) и Хаджибей (позже Одесса) – и, кроме нескольких кочевых племен, ничего особенного. Великое княжество не могло ни защитить его, ни развивать и в итоге оставило его османам.

На протяжении десятилетий Ягеллоны и их окружение, покинувшие в 1386 году Вильнюс и обосновавшиеся в Королевском замке в Кракове, были полностью полонизированы. Ягайло и его два сына были двуязычными, как и внук Ягайло Александр Ягеллончик, который правил в Великом княжестве, перед тем как править Польшей. Но к XVI веку королевские и великокняжеские дворы стали говорить почти исключительно на польском. Дома, в Вильнюсе-Вильне, доминирующим административным языком оставался русский, а не балтийский литовский.

Подобные изменения произошли и среди дворян Великого княжества. До Городельской унии власть прочно держалась в руках правителя, подданные которого были обязаны ему абсолютной преданностью. Однако при Витовте была начата политика enfeoffment, то есть наделения дворян феодами и создания класса феодальных вассалов. Правитель все больше осуществлял власть косвенно через преданных придворных и слуг, которых награждали огромными наделами земли в каждой из основных областей. Со временем, поскольку далекие великие князья становились все менее и менее склонными вмешиваться, небольшое количество могущественных семей пустили корни и превратились в наследственных хозяев. Некоторым из них было суждено стать крупнейшими землевладельцами во всей Европе. За редкими исключениями, эти состояния были созданы лицами либо литовского, либо русинского происхождения, такими как Гостаутас (Гастольд) или Острожский (Острогский), но их потомки легко входили в высшие круги всех ягеллоновских королевств. К XVI веку десяток магнатов контролировал 30 % земель Великого княжества, оставив оставшиеся 70 % в руках около 19 000 мелких дворян, церкви или великокняжеского домена. Воинский регистр (см. табл.), составленный в 1528 году, ясно показывает доминирование магнатов. Их имена будут встречаться на протяжении всей истории Великого княжества.

Воинский регистр (1528 г.)

Из всех литовских магнатов самое звездное будущее ждало Радзивиллов, однако их происхождение остается неясным, а их восхождение к известности произошло поздно и быстро. Легенда о том, что они произошли от последнего языческого архиерея Вильнюса, является вымыслом. Первым из клана был Кристин Осцик, кастелян Вильнюса с 1417 по 1442 год, а имя его сына стало фамилией семейства. Все остальное сделали долгая жизнь, щедрое приданое, многочисленное потомство, высокие должности и территориальные аппетиты. К тому времени, когда эпоха Ягеллонов подошла к концу, клан уже прочно стоял на ногах. С тех пор послужной список Радзивиллов в Великом княжестве не знал равных: 7 гетманов – «верховных командующих», 8 канцлеров, 5 маршалов, 13 воевод Виленских, 6 воевод Троцких, 2 епископа, 1 кардинал и целых 40 сенаторов. Их девиз гласил: «Bóg Nam Radzi» – «Нам советует Бог».

Собирание крупнейших земельных владений в Великом княжестве заняло около столетия. У Кристина Осцика не было большого состояния, но его правнуки накопили около 14 000 дворов с крепостным населением порядка 90 000 человек. Существовало три ветви: Радзивиллы из Райгрода и Гонядза на польской границе (эта ветвь оборвалась в 1542 г.), Радзивиллы из Несвижа и Олыки на юге и Радзивиллы из Биржи недалеко от Ливонии. Они приобретали недвижимость, служа великим князьям, которые их хорошо вознаграждали, и брали в жены богатых невест. Кроме этого, они покупали землю, открывали новые земли в глуши и брали поместья в качестве обеспечения по займам. Их ключевые владения в Несвиже попали в портфель Радзивиллов в 1523 году с третьей женой Яна I. Мир был получен в дар. С другой стороны, Олыка, которая находилась за Припятью на Волыни, была отторгнута и в итоге стала резиденцией Чарторыйских. Так или иначе, к 1550-м годам, когда Миколай Черный и Миколай Рыжий являлись любимыми министрами короля и великого князя Сигизмунда-Августа, а сестра Миколая Рыжего Барбара была королевой, они обошли всех конкурентов. Окончательно их состояния были закреплены за ними в 1586 году. В обмен на поставку короне ежегодной квоты войск поместьям Радзивиллов был присвоен статус ординации (майората), и теперь по закону они не подлежали разделу.

Их дворец в Несвиже располагался в холмистой местности недалеко от истока Немана, на полпути между Минском и Пинском. Это было одно из трех поместий Радзивиллов, ставших майоратами в 1586 году, и расширенное Миколаем Кшиштофом Сироткой (1549–1616). Завершенное в 1599 году, оно было украшено барочной церковью Тела Христова работы Бернадони, чтобы отметить возвращение семьи в католицизм во время Контрреформации. Его пять крыльев могли похвастаться 106 главными комнатами, входными воротами, часовой башней, плацем и парком. Позже его расширил князь Михал Казимир Рыбонька (1702–1762), девятый ординатус, жена которого Франтишка Вишневецкая была драматургом и даже получила свой собственный театр. Несмотря на то что в ходе различных войн дворец неоднократно подвергался грабежам, он никогда не был разрушен и сохранился. Как и Мирский замок, он включен в Список всемирного наследия ЮНЕСКО.

Каждый из ключевых замков магнатских поместий превращался в небольшую столицу, затмив скромные самоуправляемые города. Рост магнатов также сопровождался притоком евреев, которых привлекали как коммерческие возможности, так и спрос на грамотных администраторов. В этом Великое княжество пошло по стопам Польши, которая с середины XIV века была в Европе главным убежищем для преследуемых евреев. Обычные сельские города по всему Великому княжеству представляли собой следующую картину: польский или полонизированный землевладелец, небольшое количество жителей среднего класса с ярко выраженной еврейской внешностью и окружающая масса крестьянского населения – неграмотных крепостных, литовцев или русинов.

Учитывая возросшее влияние магнатов, правительства ягеллоновской Литвы приняли форму партнерства между великим князем или его наместниками и Советом панов. (Пока еще не было ничего, что было бы эквивалентно польскому сейму – парламенту, который впервые собрался в конце XV века.) Великие князья никогда официально не отказывались от своей абсолютной власти, но, поскольку они часто отсутствовали в Польше, Совет мог взять на себя далеко идущие обязанности. На региональном уровне следовали польской модели. Представитель великого князя, воевода, или палатин, осуществлял высшую политическую и военную власть в каждом из палатинатов, за исключением крайнего юга за Киевом, где татары и казаки действовали по своему усмотрению. Украина только время от времени чувствовала правящую длань из наград и наказаний, назначаемых королевскими/великокняжескими походами.

Высокие государственные должности были зарезервированы для узкого круга магнатов. Одни и те же фамилии повторяются снова и снова. Hetman wielki – «великий гетман» командовал военными силами Великого княжества, и предполагалось, что он должен делать это лично. Он руководил сетью кастелянов, которым было поручено защищать великокняжеские замки и организовывать региональную оборону. Канцлер возглавлял гражданскую администрацию, базировавшуюся в Вильне. Ему помогали воеводы и уездные старосты, функция которых первоначально была военной, но постепенно трансформировалась в функцию региональных и местных исполнителей.

Попытки модернизировать управление Великим княжеством затрудняло отсутствие единого правового кодекса, но этот недостаток был устранен в 1522 году комиссией, созванной по приказу великого князя. «Первый литовский статут» был издан семь лет спустя. Он состоит из 282 статей в 13 главах, многие из которых взяты из древнего кодекса Киевской Руси – Русской Правды. Он был написан от руки на старославянском языке и сохранился в нескольких копиях. В первой статье говорится, что «все граждане Великого княжества Литовского должны судиться одним и тем же судом независимо от их звания и титула». Глава 3 обобщает привилегии дворянства, глава 4 – семейное право, а главы 11, 12 и 13 – уголовное право. О литовских статутах было сделано много экстравагантных заявлений. Предполагалось, например, что они были единственным всеобъемлющим правовым кодексом между Юстинианом и Наполеоном. Если это и преувеличение, то достижения, безусловно, были реальными.

В области религии Великое княжество начала XVI века характеризовалось большим разнообразием. Поскольку в состав государства входили земли современной Центральной Украины до побережья Черного моря, а также Белая Русь, православные христиане составляли подавляющее большинство населения. Они придерживались традиционной славянской литургии Киевской Руси, а не московского «русского православия»[112]. У них было мало прямых контактов со своим далеким патриархом, и духовенство было в значительной степени предоставлено самому себе. В качестве их светского «опекуна» выступали князья Острожские. Их самые почитаемые святыни на севере находились в Трокеле около Лиды и в Жировицах около Гродно, где почиталась чудотворная фигурка Богородицы; а на юге – в монастыре Киево-Печерская лавра, основанном святым Феодосием в XI веке. Несколько предложений о создании отдельного патриархата для Великого княжества так и не были реализованы.

Позиции Римско-католической церкви, привнесенной в ВКЛ Ягайло в 1380-х годах в качестве второй христианской конфессии, усилились за счет полонизации дворянства. Епископ Виленский стал влиятельной фигурой. Святой Казимир Ягеллон, сын и брат королей и великих князей, умер в Гродно в 1484 году. Канонизированный в 1522 году, он был объявлен святым покровителем Литвы. Тем не менее кальвинистская Реформация добилась удивительного прогресса в Великом княжестве, особенно среди магнатов. Великий гетман и канцлер Миколай Рыжий Радзивилл был новообращенным и защитником протестантской общины в Бирже. В 1562 году в Бресте впервые была издана Библия, переведенная на польский язык. (Первый доступный литовский эквивалент Брестской Библии появился только в 1735 году в прусском Кёнигсберге. Перевод на литовский язык, сделанный в Оксфорде во время протектората Кромвеля, не имел большого успеха среди населения.)

Иудаизм также присутствовал на всей территории Великого княжества, и число евреев неуклонно росло из-за миграции из Польши. Характерной чертой многих небольших городов являлись причудливые деревянные синагоги. Община выходцев из Крыма – караимов обосновалась в Тракае со времен Витовта. Караимы не признают Талмуд и рассматриваются сторонниками раввинского иудаизма как еретики. Они, как и христиане-протестанты, уделяли большое внимание письменному слову и были вовлечены в печатное дело, тем самым способствуя общему росту образования и грамотности.

Вильня-Вильнюс в начале XVI века была местом множества торговцев, множества языков и множества религий. Являясь с XIV века столицей Великого княжества, она после потери Смоленска не имела равных по размеру и влиянию и была обнесена стеной от возможного нападения татар. В 1522 году, когда стены были закончены, в ней появилась первая в ВКЛ типография. Ее владельцем был гуманист и библиофил Франциск Скорина (ок. 1485–1540), который завоевал репутацию отца-основателя белорусской письменности. Королевский и великокняжеский дворец стоял на месте языческого храма, разрушенного всего 150 лет назад. Русины собирались на восточной стороне вокруг Ворот зари в своей православной церкви; евреи доминировали в западном квартале на его Немецкой улице. Поляки и католики были в явном меньшинстве, пока в 1543 году туда не переехал суд.

Киев боролся за то, чтобы конкурировать. В хартии от 29 марта 1514 года король и великий князь Сигизмунд Старший подтвердил право его муниципалитета управляться Магдебургским правом, которое, очевидно, утратило силу:

«Мэр [войт] и горожане Киева подали нам прошение и сообщили, что наш брат, его светлость… Александр славной памяти… даровал им в своей благосклонности немецкое, или Магдебургское, право… так чтобы в будущем горожане управлялись в соответствии со всеми статьями этого права.

Поэтому, принимая во внимание их заслуги и потери, которые они несут от наших врагов в пограничной земле [татар], и желая, чтобы этот наш город увеличился в населении и благосостоянии, мы сделали, как они просили… И они будут соблюдать этот закон во всех отношениях, так же как наш город Вильно соблюдает его; и этой нашей грамотой мы утверждаем вечно и нерушимо на все времена… все те права и льготы, которые мы даровали».

Однако самая острая забота Великого княжества была связана с возвышением Московии при Иване Великом. Для многих немосковитов идеология Третьего Рима, без сомнения, выглядела надуманной, поскольку она, по сути, говорила, что Великое княжество не имеет легитимности. Это подкрепляло предположение, что Москве вручена божественная имперская миссия объединения всей Древней Руси под своей властью, тем самым оправдывая политику собирания русских земель[113]. Согласно этой идеологии, большинство жителей Великого княжества, будучи православными славянами и потомками Киевской Руси, должны были теперь отказаться от него. Это положение получило мало или совсем не получило поддержки среди жителей ВКЛ, которые ценили свое политическое разделение и свою религиозную свободу[114], но с точки зрения Москвы оно обеспечивало постоянный и удобный casus belli[115]. Александр Ягеллончик, сын Казимира Великого, был женат на дочери Ивана, Елене, но, когда он обратился к своему тестю, чтобы обсудить улучшение отношений, ему сказали, что не может быть никаких обсуждений, пока не будет возвращено все «царское первородство».

Иван III начал кампанию по собиранию русских земель в 1485 году. Она продолжалась с перерывами в течение трех столетий, но началась с пяти войн Москвы против ВКЛ за пятьдесят лет. В 1494 году Вязьма стала первой крепостью, которая была потеряна Великим княжеством. Но самая критическая битва из почти непрекращающихся сражений произошла у города Орша 8 сентября 1514 года. Москвичи только что захватили Смоленск, прибегнув к осаде с большим количеством людей и машин, вывезли из города святую икону и немедленно заложили фундамент самого большого из всех своих кремлей. Они продвигались вглубь Великого княжества, когда столкнулись с гораздо меньшими силами под командованием великого гетмана Литовского Константина Острожского. Они атаковали на рассвете, уверенные в преимуществе 3:1 и в успехе[116]. Москвичи двигались вперед, пока их крупный передовой отряд не попал в ловушку. Литовские линии внезапно раздвинулись, обнажив ряды скрытой за ними артиллерии. Пушки косили наступающую пехоту. С флангов налетела польская кавалерия, и, как сообщалось, со значительным преувеличением 30 000 москвичей остались на поле боя, и все 300 их орудий были захвачены[117]. Вернувшись в Вильню с триумфом, Острожский отпраздновал победу, построив две православные церкви: Святой Троицы и Святого Николая. Однако неоднократные попытки ВКЛ вернуть утраченные земли успеха практически не имели. Когда в 1537 году был объявлен более длительный перерыв в военных действиях, московиты по-прежнему удерживали обширные территории, включая Полоцк, Смоленск, Чернигов и Северск. Сохранить удалось только Гомель.

Военные проблемы требовали постоянного внимания. До середины XV века старый феодальный набор работал достаточно хорошо. Только Польша выставила на театр военных действий 18 000 рыцарей, и Великое княжество не сильно отставало. Крепости и города были защищены земляными и каменными стенами, чтобы противостоять натиску осадной артиллерии. Однако в последующие десятилетия возникли трудности. Старый тип армии не подходил для открытой войны на юге против крымских татар. Рыцари с трудом успевали прибывать на отдаленные места действий до окончания сезона кампании. Дополнительных финансов, которые требовалось потратить до сбора земельного налога, больше не было. Levee-en-masse[118] нужно было чем-то дополнить. В 1490-х годах власти Великого княжества предприняли определенные шаги в этом направлении, создав obrona potoczna – «постоянную оборону» из примерно 2000 человек для защиты Червонной Руси от набегов татар. В 1526 году она получила установленный «финансовый грант». Проблема заключалась в том, что эту систему нужно было расширять. Без постоянной армии каждая кампания требовала чрезвычайного «финансового гранта», а количество людей, которых получалось выставить, постоянно сокращалось, заставляя командиров полагаться на находчивость и (переменное) качество своих войск.

Выдающуюся роль в этом отношении сыграл коронный гетман Ян Тарновский (1488–1561), несмотря на то что он не являлся подданным Великого княжества. Как и его современник на западе шевалье дю Баярд, «рыцарь без страха упрека», он был небольшим человеком с огромной репутацией. Именно Тарновский изменил гуситскую концепцию tabor – «военного поезда» – для использования его на востоке и превратил его в средство неоднократных побед над превосходящими силами противника. Запасы всей его армии перевозились на огромных шестиконных повозках, которые могли перемещаться на большие расстояния и которые можно было связать цепями и выстроить в квадрат, чтобы мгновенно создать крепость в любом даже самом глухом месте. Польско-литовский tabor, осажденный 20 000 или 30 000 татар, должно быть, очень напоминал сухопутный обоз американских пионеров, атакованный индейцами сиу или чероки. Помимо этого, Тарновский разработал штабные службы современной армии: конную артиллерию, полевые госпитали, корпус Szancknechte (саперов), probantmajster's – логистическое подразделение, «гетманские статьи» – дисциплинарный устав, военно-полевые суды и корпус армейских капелланов.

Его опыт был обобщен в теоретической книге Consilium Rationis Bellicae («Очерк военного метода»), опубликованной в 1558 году. Его лозунг был: «Знай своего противника». Он проповедовал доктрину военной гибкости.

Сигизмунду-Августу (1520–1572) предстояло стать последним из королей-великих князей Ягеллонов, и его личная трагедия была каким-то образом симптоматична для всей наследственной системы, которая приближалась к своему концу. Подвергнутый в детстве в Кракове поспешной и нестандартной коронации, где обычные процедуры не соблюдались, он болезненно осознавал проблемы династии. Ягеллоны теряли свои троны в Венгрии и Богемии. Тем не менее, будучи сыном Сигизмунда Старшего и королевы Боны Сфорца, он рос в период золотого века Польши, окруженный итальянским искусством, архитектурой и литературой, и, созрев, стал настоящим человеком эпохи Возрождения, известным своим покровительством гуманитарным наукам, религиозной терпимостью, интересом к административным реформам и страстью к морским делам. Когда Сигизмунд был еще подростком, ему доверили управление Великим княжеством, и Вильня стала местом, где он познал свои самые счастливые моменты.

Молодой Ягеллон и Барбара Радзивилл встретились в Вильне, когда он был 24-летним вдовцом, а она – 23-летней вдовой самого богатого человека Великого княжества Станислава Гаштолда. Особую остроту их роману придало противодействие многих придворных и тайный брак, заключенный в 1547 году во дворцовой часовне. Но Барбара оказалась больна и бездетна. Она так и не была коронована как королева и великая княгиня и вскоре умерла от рака. Ее муж был убит горем. Династия приближалась к тупику.

Оставшееся время правления Сигизмунда-Августа навсегда омрачила тень разбитой мечты. Несчастный третий брак короля-великого герцога с эрцгерцогиней Габсбургской подчеркнул контраст между угасающими Ягеллонами и стремительным взлетом их родственников Габсбургов. (Это была эпоха императора Карла V, так сильно отличавшаяся от перспектив пятидесятилетней давности.) Более того, давление в пользу политической интеграции, которое возросло в 1550-х годах, приветствовалось далеко не всеми. Задумчивый монарх не испытывал восторга в этом отношении и еще в свои ранние годы признавался, что, наверное, умрет прежде, чем будущее двух его государств разрешится должным образом.

Однако в 1561 году произошел благоприятный поворот в иностранных делах. Готард Кетлер (1517–1587), Великий магистр рыцарей-меченосцев в Ливонии, был обеспокоен уязвимостью федерации, к которой он принадлежал, поскольку опасался набегов датчан, шведов и московитов. Его захлестнул бурный поток протестантской Реформации, подрывавшей основы государства. Обратившись за помощью к Сигизмунду-Августу, он решился на тот же курс действий, которому поколением ранее последовал Великий магистр тевтонских рыцарей в Пруссии (см. ниже). Он распустил свой орден, обратился в лютеранство и превратил Ливонию в светское государство. После короткой многосторонней войны Великое княжество присоединило Южную Ливонию, и Кетлер стал герцогом Курляндии, которую он получил от Литвы в качестве феода. Сигизмунд-Август как король Польши, уже являвшийся сюзереном Пруссии, теперь в качестве великого князя стал еще и сюзереном Курляндии-Ливонии.

В 1566 году был опубликован Второй Литовский статут, переработанная и расширенная версия Первого. Теперь он состоял из 14 глав и 367 статей, написанных на том же русском языке, который был объявлен единственным средством судебных слушаний. Нововведения включали подтверждение равенства католиков и православных христиан перед законом, распространение литовского правосудия на юго-западную Волынскую область и введение новых дворянских привилегий в соответствии с Польшей, где полномочия короля уже были формально ограничены. Например, польский статут Nihil Novi (1505) установил парламентский принцип Nic o nas bez nas, примерно означавший «Ничего о нас без нас». Это было очень похоже на идею «никаких налогов без представительства», которую некоторые читатели могут себе представить, хотя она была изобретена в другом месте. Традиционное управление Великим княжеством тяготело к автократическому концу спектра. Законодательство 1566 года стало частью движения в противоположном направлении – к ограниченной монархии.

В течение всего правления Сигизмунда-Августа не было достигнуто прочного мира с Московией. Пятая Московская война закончилась в 1537 году не мирным договором, а перемирием. Великое княжество усилилось за счет второй победы в Орше в 1564 году[119] во время ливонского кризиса и получением прямого доступа к морю в Миттау и Риге, но Москва тоже получила свой первый плацдарм на Балтике в Нарве. Ожидались дальнейшие военные действия.

К середине 1560-х годов самой насущной проблемой стало неминуемое угасание династии Ягеллонов. Сигизмунд-Август был убежден, что его смерть посеет хаос, если Великое княжество не будет интегрировано с Польшей. Сейм, который собрался в Люблине за три дня до Рождества 1568 года, созвали с явной целью создания конституционного союза между королевством и Великим княжеством. Сигизмунд-Август торопился. Эта встреча проходила в четвертый раз за пять лет, и на ней присутствовали как литовские, так и польские представители. Аргументы были хорошо отрепетированы. Общая опасность со стороны Московии, подверженность юго-восточных провинций набегам татар, сближение политических культур и неадекватность существующих военных и финансовых практик – все это указывало на необходимость фундаментальных изменений. Но была и дополнительная срочность. Третий брак короля окончился полным провалом. Развод был невозможен[120]. Законный наследник так и не родился. Ягеллонам предстояло исчезнуть.

Король-великий князь, уставший и больной, собрался с силами для последнего великого усилия в своей жизни. Только он мог сломать барьеры, стоявшие на пути реформ. За последнее десятилетие он испробовал множество способов объединить государственные устройства двух частей своего королевства. В 1559 году он учредил в Великом княжестве сейм, а в 1564 году – провинциальные сеймики – региональные собрания дворян по польскому образцу. В то же время он отказался от всех своих прерогатив, которые ограничивали права собственности дворянства, и предоставил православным дворянам юридические привилегии в полном объеме. Он, конечно, знал, что привычки не меняются в одночасье. Он знал, что литовские представители опасались численного превосходства польских и были выбраны магнатами с условием полного подчинения им под угрозой наказания. Он наблюдал в Люблине, как три ведущих литвина – Николай Рыжий Радзивилл, Ян Ходкевич и Остафий Волович – просто приказали остальной части своей делегации молчать. После месяца обсуждения формальностей и еще месяца споров король велел Радзивиллу и Ходкевичу явиться к нему лично для объяснений. Когда выяснилось, что ночью они покинули Люблин, то разгневался. В течение следующих нескольких дней три провинции Великого княжества – Подляская, Волынская и Киевская – были включены в состав Польского королевства его королевским указом. Два подляских офицера, отказавшиеся присягнуть на верность польской короне, были немедленно разжалованы. Намек был ясен: если литовские паны откажутся вести себя как польские шляхтичи и открыто обсуждать этот вопрос, король обрушится на них со всей яростью литовских самодержцев прежних времен.

В апреле часть наиболее влиятельных литовских шляхтичей – Острожский, Чарторыйский, Сангушко и Вишневецкий – заняли свои места в сенате (верхней палате сейма). 17 июня 1569 года сам Ходкевич снова появился и от имени своих сторонников слезно умолял короля «не передавать их польской короне по наследственному завещанию, в рабство и позор их детей». Сигизмунд-Август ответил, также в слезах: «Бог обитает там, где Любовь, ибо такова его Божественная Воля. Я не веду ваших светлостей к какому-либо принудительному подчинению. Мы все должны подчиняться Богу, а не земным правителям». Это был момент принятия решения. Ходкевич принял условия предложенного союза. Сенат поднялся со своих мест и громко выразил свою благодарность. Польша и Литва должны были объединиться как «свободные со свободными, равные с равными». Должна была существовать одна Речь Посполитая, одна «Республика или Содружество», одно неделимое политическое образование, один король, избранный, а не рожденный, одна валюта и один сейм, депутатам которого предстояло сформировать самый мощный институт государства. Литвины должны были сохранить свои собственные законы, свою собственную администрацию, свою собственную армию и титулы своих княжеских семей.

Король-великий князь час за часом и день за днем неустанно трудился над деталями документа. «Это великие дела, – говорил он, – которые должны длиться века; они требуют долгого размышления и доброго совета». Наконец 1 июля 1569 года Акт об унии был скреплен печатью. Стоя в окружении духовенства со шляпой в руке, Сигизмунд-Август принял клятву верности от каждого из подписавшихся. Затем повел все собрание в церковь Святого Станислава, преклонил колени перед алтарем и громким голосом пропел Te Deum.

Последние годы Сигизмунда-Августа были окрашены угрызениями совести. Его постоянные призывы к любви и гармонии были вызваны страхом, что любви и гармонии не хватает. В 1569 году сейм настоял на обсуждении его супружеских отношений и вопреки его просьбам собрался 12 сентября. Положения о разработке избирательной процедуры, создании центральной казны и подготовке судебных реформ были отложены. «Вы видите, что я такой же слуга Смерти, – сказал он им, – как и ваши светлости. Если вы не прислушаетесь, то и моя работа, и ваша будут обращены в ничто». Они не придали этому значения.

Сигизмунд-Август снова впал в отчаяние и бессонницу. Он заперся в своем замке в Кнышине недалеко от литовской границы и отказался принимать своих сенаторов. Он умер 7 июля 1572 года, окруженный пестрой компанией шарлатанов, астрологов и ведьм, в комнате, завешенной черным в память о Барбаре Радзивилл. Его последняя воля повторила его прекрасные прижизненные желания, у которых было так мало шансов сбыться:

«Этим нашим последним завещанием Мы даем и завещаем нашим двум королевствам, Польской короне и Великому княжеству Литовскому, ту любовь, гармонию и единство… которые наши предки скрепили навеки крепкими соглашениями, взаимно подтвержденными… И тому из двух народов, кто будет твердо держаться Союза… Мы завещаем Наше благословение, чтобы Господь Бог в своем благоволении даровал им честь и власть [и] славу как дома, так и за рубежами… Но всякий, кто будет исповедовать неблагодарность и следовать путям разделения, пусть содрогнется перед гневом Божьим, который, по словам пророка, ненавидит и проклинает тех, кто сеет раздор между братьями…»

Последний из Ягеллонов был похоронен на Вавельском холме в Кракове. Королевский штандарт разорвали на части и вместе с королевскими драгоценностями бросили в могилу. Этот же акт символизировал преображение Королевства Польского и Великого княжества Литовского. Покойный король правил как наследственный монарх двух отдельных государств, но оставил их объединенными в одну республику.

В рамках объединенной Речи Посполитой Великое княжество оказалось одновременно уменьшенным и усиленным. Потеряв южные степи на Украине, оно утратило более половины своего прежнего размера, а с присоединением украинских земель к польскому королевству его размер по отношению к Польше упал, вероятно, до 1:1,5. Оно вернулось к своей традиционной территории далеких дней Миндовга. В польско-литовском партнерстве Великое княжество Литовское играло младшую роль. Тем не менее оно обладало гарантией внутренней неприкосновенности, и его представители могли участвовать в полном объеме как в общем сейме, так и в выборах короля. Так называемая дворянская демократия давала панам Великого княжества чрезмерное влияние.

Административные единицы и региональные юрисдикции Речи Посполитой были окончательно определены в 1581 году. Великое княжество имело свой собственный верховный судебный трибунал, который перемещался между сессиями в трех центрах – девяти палатинатах, плюс герцогство Жемайтия и Ливония. Палатинатами являлись Виленский, Троцкий, Брестский, Минский, Витебский, Мтиславский, Полоцкий, Северский и Смоленский. Правда, последний был не более чем остаточным образованием. Каждый из них был разделен на повяты – «округа», и в каждом имелся свой собственный сеймик – региональное собрание дворян, которое отправляло в центральный сейм в Варшаве делегатов с точными инструкциями. Герцогство Жемайтия функционировало как воеводство, за исключением того, что вместо округов оно было разделено на 28 «трактов». Лифляндия в 1621 году будет передана Швеции; Северск – в 1634 году, а оставшаяся часть Смоленского палатината – Московии в 1667 году. Остальные оставались нетронутыми до 1773 года, а в некоторых случаях до 1795 года.

Одной из характерных черт знати содружества было их отвращение к титулам: теоретически они все были равны, будь то аристократ или скромный помещик. Поэтому, в отличие от остальной Европы, в королевстве не было местных графов, или герцогов. Тем не менее одним из способов, с помощью которых король преодолел сомнения литовских магнатов в 1569 году, было данное большинству из них разрешение сохранить свои княжеские титулы. (Предложение не касалось самых крупных землевладельцев, таких как Замойские или Потоцкие.) Существовало две категории. Старый русский титул князя был зарезервирован для потомков правящих домов Рюриковичей, Гедиминовичей и Рогволодичей. Латинские титулы princeps и dux обычно присуждались либо папой, либо императором Священной Римской империи. Оба после 1569 года перешли в польский язык как ksiqze, князь. Русские княжеские семьи включали роды Гедройча, Пузыны, Сангушки, Сапеги и Чарторыйских. Императорских и папских князей возглавляли Радзивиллы, которым эта честь была дарована дважды. С этого момента почти все эти семейства стали magnati magnatorum – «величайшими из великих».

В рамках двойственной структуры Речи Посполитой лидеры Великого княжества стремились максимально расширить свою свободу действий. С этой целью были пересмотрены государственные законы, и в 1588 году была опубликована третья версия судебного кодекса Великого княжества. Этот Третий Литовский статут готовился со времен Люблинской унии. Комитет, который подготовил проекты, был составлен из представителей различных национальностей и религий и, по-видимому, намеревался объединить польские и литовские законы[121]. Движущей силой этого процесса с 1581 года был литовский канцлер, князь Лев Сапега (1557–1633 гг.), и конечный продукт был явно разработан для сохранения особых интересов Великого княжества. Его четырнадцать глав были одобрены Сигизмундом Вазой в первый год его правления, подтверждены совместным сеймом и напечатаны в Вильне в 1588 году. Его третья глава, в которой говорится, что никакие земли не будут уступлены никому, демонстративно вводит корпоративную концепцию природы Великого княжества. Соответствующий отрывок исполнен неповиновения:

«ГЛАВА ТРЕТЬЯ: „О вольности дворянства и развитии Великого княжества Литовского“. Мы, Господарь – Правитель, согласно обычаю и утверждению, за Себя и за Наших наследников, и Присягой, которую Мы приняли со всеми собраниями всех земель Великого княжества… Статья 5. Мы заявляем на все времена и обязуемся хранить, что Мы, подобно нашим предкам… никогда и никому, никаким актом не передадим имущество, территории и земли бояр и дворян».

Религия представляла собой величайшую проблему. Речь Посполитая сформировалась в канун Варфоломеевской ночи, когда в Париже были убиты 20 000 протестантов. Большая часть Европы пылала религиозными войнами. В таких исключительных обстоятельствах дворяне новорожденной Речи Посполитой сформировали в Варшаве торжественную лигу, чтобы избежать насилия из-за религиозных различий. И она оправдала себя. Хотя Контрреформация должна была в значительной степени вернуть утраченные позиции, захваченные протестантами, в Речи Посполитой она могла сделать это только мирными средствами. Особенно успешной в возрождении католицизма в Литве была деятельность сети иезуитских коллегий, основанных в Вильне, Полоцке, Дерпте, Орше и Витебске. Конфликты между католиками и православными были редки. Угроза была в основном внешней. Московия упорствовала в своих стараниях переманить русинов от византийского патриарха в сторону патриарха Московского. После десятилетий таких действий большинство славянских православных епископов в 1596 году созвали в Бресте церковный собор[122] и образовали новую греко-католическую церковь, которая должна была сохранить славянскую литургию, приняв папское главенство. Отныне православная община в Великом княжестве и на принадлежавшей Польше территории Украины разделилась на униатов и неуниатов.

Униаты подчинялись Риму; неуниаты продолжали признавать Константинопольского патриарха. Тем не менее простые православные верующие часто неохотно принимали греко-католиков. Униатский архиепископ Полоцкий, святой[123] Иозефат Кунцевич (1580–1623) был убит в Витебске разъяренной толпой и сброшен в Двину[124]. Казаки, которые часто бесчинствовали в Речи Посполитой, также были яростными защитниками старого православия. Православный мученик святой Афанасий Брестский (ум. 1648 г.) был убит католиками в отместку за деяния казаков.

Для большинства европейцев в эпоху монархий выборы короля звучали как противоречие в терминах. Но в Речи Посполитой, как и в Священной Римской империи, это была основополагающая конституционная норма на протяжении столетий. Право участвовать в выборах имели все дворяне, обеспечивая электорат в 5–6 % населения. Они должны были явиться вооруженными и верхом. От 30 000 до 40 000 человек собирались на поле Воле близ Варшавы и оставались там до тех пор, пока не было принято единогласного решения. Некоторые магнаты, такие как Радзивиллы, приводили с собой полк или два и артиллерийскую батарею, чтобы помочь победить оппозицию. Они выбирали человека, который автоматически становился великим князем, а также королем Польши.

Первые выборы в 1573 году прошли спокойно, но выбор кандидата из Франции оказался неудачным. Генрих де Валуа сбежал в Париж через три месяца после своей коронации, чтобы занять освободившийся французский престол. Вторые выборы в 1576 году сопровождались процедурной неразберихой, спровоцировавшей гражданскую войну. Но в итоге они породили блестящего воина и государственного деятеля из Трансильвании – Стефана Батория, который усмирил мятежные элементы и отдал много энергии внешней политике Великого княжества. Третьи выборы в 1587 году положили начало серии королей из польско-шведской династии Ваза:

Генрих Валези (Анри де Валуа) (пр. 1573–1574 гг.)

Стефан (Стефан) Баторий (Иштван Баторий) (пр. 1576–1586 гг.)

Зигмунт III Ваза (Сигизмунд III Ваза) (пр. 1587–1632 гг.) Владислав IV Ваза (Ладьи IV Ваза) (пр. 1632–1648 гг.) Ян Казимир Ваза (Ян Казимир Ваза) (пр. 1648–1668 гг.)

В период междуцарствия между смертью короля-великого князя и коронацией его преемника в государстве, по обычаю, председательствовал католический примас Польши.

Война Батория против Москвы в 1579–1582 годах была направлена на то, чтобы возместить потери Великого княжества и положить конец постоянным спорам из-за Ливонии. Московиты воспользовались, что Баторий был занят подавлением восстания в Данциге, и захватили почти всю Ливонию. Требовался ответ. Большая часть боев проходила вдоль восточной границы, где русский город Псков был осажден огромными силами, которые выстроили за стенами деревянный город, чтобы пережить зиму. Русский летописец видел в этом испытание сил двух противоборствующих религий:

«Осада Пскова началась в 7089 году, в месяце августе и 18-го дня, в праздник святых мучеников Флора и Лавра. Литовский народ начал переходить реку и являться к городу со своими полками… Сам король пришел к Пскову. В том же месяце августе в 26-й день, в праздник святых мучеников Адриана и Натальи, этот человек, литовский король, приблизился… как дикий вепрь из пустыни».

Целью операции было отрезать линию сообщения Москвы с Ливонией. Царь написал жалобу папе, называя Батория «турецким наймитом». Папа ответил, отправив легата-иезуита Поссевини, чтобы посмотреть, есть ли шанс на компромисс. Но осада продолжалась, несмотря на то что кавалеристы замерзали в седлах. Поляки и литовцы, начав осаду, не собирались уступать, пока не уступит царь. Обеспечив себе надежную позицию, «многогордый литовский король Стефан» оставил командовать «злобного и многогордого канцлера-поляка» Яна Замойского. Переговоры начались в присутствии Поссевини. По условиям мирного договора (январь 1582 г.) Москва отказалась от всей Ливонии и вернула Полоцк Баторию. Осаждавшие держались в Пскове до тех пор, пока царские посланцы не вручили им ключи от всех ливонских замков:

«Итак, великой и неизреченной благодатью Святой Троицы, наших помощников… от всей семьи Христовой… предстательствами великих чудотворцев… защитников богохранимого града Пскова, вождей во Христе… всей Русской земли… молитвами правоверной и боголюбивой великой княгини Ольги… и всех святых; Господом царем, правоверным великим князем, возлюбленным Христом, держащим всю Русь в своей вотчине; воистину, всеми чудесами Божиими град Божий со всеми людьми был спасен от литовского короля…

Тогда, в четвертый день февраля, польский гетман и панканцлер двинулся со всем своим войском в Литовскую землю. В городе Пскове ворота были открыты. И я, завершив эту историю во всей ее полноте, довел ее до конца».

Таким образом, московиты потерпели тяжелое поражение. Вернуть себе еще один выход на Балтику – «окно на Запад» – они смогли лишь через 120 лет.

Эпоха Вазы началась на волне преемственности, поскольку успешный кандидат 1587 года шведский принц Сигизмунд (Зигмунт) Ваза был сыном матери-Ягеллонки. Но связь с Швецией оказалась глубоко конфликтной. Будучи лидером побежденной прокатолической партии в шведской гражданской войне, Сигизмунд потерял контроль над своей родиной и впал в длительную вражду со своими победоносными родственниками-протестантами, не в последнюю очередь из-за контроля над Ливонией. А Великое княжество снова оказалось в зависимости. Более того, вспыхнувшее в 1606 году дворянское восстание в Польше – Зебжидовская конфедерация – продемонстрировало, что если соблюдать строгие правила, то можно совершенно законно поднимать оружие против короля. Для литовских магнатов это создало пагубный прецедент. В 1621 году шведские Вазы захватили Ливонию силой оружия, оставив Речи Посполитой только провинцию Летгалия в Дунабурге на северной границе Великого княжества.

Правление Владислава IV принесло период политического спокойствия, экономического процветания и социального мира. Речи Посполитой даже удалось избежать вмешательства в затянувшуюся Тридцатилетнюю войну в соседней Германии. Однако в действительности глубоко укоренившиеся проблемы накапливались.

Одной из самых заметных социальных и культурных особенностей Польши и Литвы в начале XVII века было явление, получившее название «дворянско-еврейский союз». В Великом княжестве, как и в украинских воеводствах, теперь отделенных от него, росло богатство и влияние землевладельцев. И грамотный класс еврейских управляющих, юристов и администраторов был импортирован из Польши, чтобы управлять поместьями и колонизировать малые города. Евреи часто сталкивались с дискриминацией в городских центрах, особенно со стороны гильдий. Но на востоке государства, который был менее урбанизированным, они встречали меньше барьеров. В Вильнюсе они создали очень сильную общину, где развивали культуру идиш и привечали выдающихся знатоков Торы.

Великое княжество предоставляло убежище радикальным религиозным мыслителям. Так, группа польских антитринитариев обосновалась в Тракае, где они анализировали библейские тексты вместе с представителями иудеев-караимов. Hizzuq Emunah («Крепость веры») Исаака бен Авраама из Тракая (1525–1586), хотя и не была переведена на латынь до 1681 года, считалась философами Просвещения одним из источников их мысли. «Даже самые решительные вольнодумцы, – писал Вольтер, – не предложили практически ничего, что нельзя было бы найти в Le Rampart de la Foi du Rabbin Isaac». Караимы из Тракая оценили бы комплимент, но не упоминание одного из своих ведущих интеллектуалов как раввина.

В те же десятилетия королевское покровительство стало излюбленным инструментом Контрреформации в не меньшей степени, чем образование. Польские короли династии Ваза по определению являлись приверженцами католицизма, поскольку потеряли свой трон в Швеции из-за веры, а предпочтения двора влияли на религиозные предпочтения дворян. Отец Петр Скарга (1536–1612), некогда ректор иезуитской академии в Вильне, исповедник короля-великого князя и самый красноречивый идеолог католической церкви, предвидел день расплаты. Другому иезуиту, святому Андрею Боболя (1591–1657), который был сельским миссионером сначала в Полоцке, а затем в Пинске, предстояло принять мученическую смерть в войне с казаками.

Катастрофа случилась в 1648 году. В ходе восстания казаков на Украине во главе с Богданом Хмельницким казацкие армии хлынули на запад в Польшу. За этим последовала цепь дальнейших вторжений. В 1654 году после достижения взаимопонимания[125] с казаками к ним присоединились московиты. Такое развитие событий спровоцировало шведские армии на поход как в Северную Польшу, так и в Великое княжество, где они заняли Вильню. Изменническая капитуляция великого гетмана Литвы Януша Радзивилла, который думал о постоянном союзе со Швецией, вызвала волну отчаяния. В 1655 году одна русская армия вошла на Украину, другая вторглась в Великое княжество, отвоевав у шведов Вильню. В 1655–1656 годах король-великий князь Ян Казимир бежал во владения своей жены в Силезии, управляемой Габсбургами. Эти ужасные для Речи Посполитой годы получили название «Потоп».

Во время казацких войн правительство Речи Посполитой страдало от ставшей впоследствии печально известной формы конституционного злоупотребления. В системе, где дворяне были и законодателями, и исполнителями законов, для сейма было разумно работать по принципу единогласия. Депутаты обычно затягивали заседания, пока отдельные пункты законопроекта не были прояснены или отклонены. Это liberum veto, «право вето», годами служило своей цели. Тем не менее в 1652 году литовский депутат Сицинский, действуя по приказу своего покровителя Радзивилла, воспользовался правом вето в последние минуты слишком затянувшейся парламентской сессии, непосредственно предшествовавшей утверждению государственного бюджета. Совершив этот точно рассчитанный акт законодательного вандализма, он покинул зал и уехал в ночь. Вето было признано действительным, и все законодательные результаты сессии остались нератифицированными. К большому удовольствию некоторых магнатов Великого княжества, этот аристократический смутьян продемонстрировал, как можно держать в заложниках государство.

В 1656 и 1657 годах Речь Посполитая переживала небывалое возрождение. Вернулся король-великий князь. Были собраны новые войска, а католические чувства возбуждали призывы бороться с еретическими протестантскими захватчиками. Деву Марию провозгласили королевой Польши.

Шведы были изгнаны и из королевства, и из Великого княжества, а московиты отступили. Польско-литовские войска даже атаковали вражеские позиции на датских островах, до которых шведы добрались, пройдя по льду. В Гадяче в 1658 году казацкие старшины подписали соглашение, которое, как казалось, разорвало их союз с Москвой и положило начало трехсторонней Речи Посполитой. По Оливскому договору в 1660 году было заключено общее урегулирование Первой Северной войны, хотя от Ливонии и герцогской Пруссии пришлось отказаться. Но затем, как раз когда польско-литовские войска перешли в наступление против московитов, еще одна парализующая мятежная дворянская конфедерация разрушила общую решимость. Киев и Восточная Украина были потеряны навсегда, и в 1668 году, после шести лет борьбы, последний монарх из рода Ваза Ян Казимир отрекся от престола. Во время его правления 25 % населения Речи Посполитой погибло от огня и меча, голода и чумы.

Правление Яна Собеского (1673–1696) чаще всего рассматривается – особенно посторонними, незнакомыми с внутренними делами – как последний грандиозный расцвет польско-литовской мощи и славы. Конечно, как бесстрашный воин и полководец, который создал себе имя, будучи коронным гетманом во время шведских войн, он устроил грандиозное шоу. Прорвав османскую осаду Вены в 1683 году, он обеспечил себе славу одного из величайших героев Европы. Однако внешние войны Собеского, финансируемые за счет иностранных субсидий, маскировали глубокие внутренние слабости. Одна из его самых неразрешимых проблем сохранялась в Великом княжестве, где вендетты магнатов полностью вышли из-под контроля. В то время как король-великий князь сражался с турками на Дунае, в Великом княжестве фракция Сапеги сражалась с фракцией Пацифика, и всякое подобие скоординированного правительства рухнуло. Сам по себе распад не был непоправимо разрушительным – ранее Речь Посполитая уже оправлялась от подобных эпизодов, – но время оказалось фатальным. Великое княжество было парализовано в тот момент, когда в соседних землях шведско-московское соперничество достигло критической точки, и любая крупная война между шведской Балтийской империей и Московским царством неизбежно привела бы к тому, что Великое княжество оказалось бы зажато между ними и растоптано.

В 1696 году, после смерти Собеского, официальный язык администрации Великого княжества был изменен с русского на польский. Это изменение ознаменовало момент, когда правящая знать настолько полонизировалась, что изначально родной язык Великого княжества уже с трудом понимался высшими классами и бюрократией. Писцам канцелярии пришлось внести еще одну корректировку. То, что на протяжении столетий было ВКЛ, или MDL, теперь стало WXL: W от слова Wielkie, X от – Ksie, L – от Litewskie, а Вильня для официальных целей стала называться Wilno. В этом была значительная доля иронии: польскость элиты Великого княжества усиливалась в то самое время, когда русское влияние на него стояло на пороге заметного усиления.

Эпоха саксонских королей, последовавшая за Собеским, традиционно рассматривается как нижняя точка судьбы Речи Посполитой, хотя некоторые историки пытались ее реабилитировать. Курфюрст Саксонии Август II Сильный (пр. 1697–1733 гг.) и его сын Август III (пр. 1733–1763 гг.) приняли польско-литовский престол, чтобы обойти своих немецких соседей и соперников в княжестве Бранденбург-Пруссия. Они достигли своей цели только тем, что «прикарманили» русское золото, подкупили курфюрстов фальшивыми монетами, пообещали принять католичество, а затем подписали постоянный союз с царем. В последующие десятилетия они использовали свое новое приобретение как дойную корову и втягивали его в бесконечные войны, ссоры и оккупации, от которых, каковы бы ни были их желания, они не имели силы спастись. Формально они носили тройной титул «курфюрста, короля и великого князя».

Великая Северная война (1700–1721) являлась, по сути, противостоянием России и Швеции, хотя в ней участвовали и другие державы. Честолюбивый император Российский Петр Великий и король Швеции Карл XII были главными воюющими сторонами. Первый, гигант физически, был человеком, который никогда не подвергал сомнению правильность своих идей; второй, сексуально неоднозначный, был назван Вольтером «королем без слабостей». Август Сильный был с самого начала глубоко вовлечен в политические интриги, и большая часть боевых действий велась в Польше и Литве. Его вступление в войну в качестве союзника Петра привело армию Карла XII в Речь Посполитую, а долгий марш шведов – к полному разгрому под Полтавой в 1709 году и оставил опустошение по всему Великому княжеству. Польско-литовское дворянство разделилось на пророссийскую и прошведскую фракции. Между 1704 и 1709 годами на трон умудрился сесть шведский ставленник Станислав Лещинский (впоследствии герцог Лотарингии), а последовавший приход русской армии фактически превратил Речь Посполитую в российский протекторат. В 1717 году, когда русские посредники ничего не сделали, чтобы успокоить межфракционную вражду, дворянские депутаты были вынуждены принимать законы в тишине, на запуганном сейме, который собрался под дулами русских пушек и фактически лишил государство средств собственной обороны. Военные расходы были резко сокращены. Государственные налоги могли поддерживать только постоянную армию, ограниченную 18 000 человек, в то время как пруссаки могли выставить 200 000, а русские – 500 000. Военное ведомство Великого княжества теперь было меньше, чем частная армия Радзивиллов.

При Августе III центральные органы Речи Посполитой прекратили функционировать. Курфюрст-король-великий князь проживал в Дрездене и правил через наместников. Попытки созвать сейм и, следовательно, повысить налоги неоднократно блокировались использованием права liberum veto. В течение тридцати лет региональные дворянские собрания, сеймики, были единственным источником скоординированного управления. Магнаты стали сильнее, чем когда-либо. Они культивировали мировоззрение, называемое «сарматизмом», провозглашая, что «польская свобода» несравненно прекрасна. И пруссаки в Северной Польше, и русские в Великом княжестве бесплатно размещали свои войска в сельской местности, компенсируя расходы на их содержание за счет местного населения. Европа эпохи Просвещения смотрела на все это и самодовольно приравнивала Польшу к анархии.

Ничто так хорошо не иллюстрирует политический упадок саксонской эпохи, как деятельность так называемой Familia. Группа магнатов во главе с Чарторыйскими и Понятовскими воспользовалась политическим вакуумом, стремясь заменить власть отсутствующего монарха своей собственной. Они объединились в 1730-х годах, когда предстояли выборы короля, и действовали совместно до 1760-х, когда один из них стал успешным кандидатом на следующих выборах. Предложив единое централизованное государство, отмену liberum veto и модернизированную финансовую систему, они вызвали недовольство фракции Потоцких в королевстве и Радзивиллов в Великом княжестве. Среди наиболее активных членов Familia старшего поколения был генерал Станислав Понятовский (1676–1762), некогда адъютант Карла XII и казначей Великого княжества, а среди молодых выделялся князь Адам Казимир Чарторыйский (1734–1823), вероятно самый просвещенный реформатор той эпохи. Их роскошный аристократический образ жизни резко контрастировал с образом жизни бесчисленных крепостных, которые его обеспечивали. В этом можно увидеть параллели с прогрессивными элементами среди французского дворянства старого режима и с более просвещенными рабовладельцами, которые на другом континенте готовили Американскую революцию.

Однако было бы неразумно слишком резко обобщать настроения крестьянства. Неоспорим тот факт, что характерной чертой Великого княжества на протяжении столетий было крепостное право, и нищета крепостных могла быть ужасной. В 1743–1744 годах в старостве (уезде) Кричев на востоке Белоруссии велась локальная война между полками Радзивиллов и «армией» мятежных крепостных. Прошения к панам, известные как supliki, с просьбой об облегчении их положения, иногда удовлетворялись, иногда игнорировались. Тем не менее среди моря нищеты могли вспыхивать островки надежды. Хотя около 30 % населения контролировалось магнатскими имениями, около 70 % – нет. Класс свободных крестьян удерживал свои позиции в восточных воеводствах, платя ренту и процветая за счет производства льна и древесины. В южных палатинатах для недовольных крестьян всегда существовал вариант бегства в «казачество» или в поместья на Украине, где колонисты получали выгодные условия.

Более того, в конце XVIII века наблюдался значительный рост общего размера экономики, нововведений в сельском хозяйстве и даже в промышленном производстве. Усилия по рационализации речного транспорта увенчались в 1785 году открытием систем каналов, связывающих Неман и Днепр, а также через Королевский канал Припять и Буг. Расположение Великого княжества Литовского было удачным для экспорта зерна, леса и поташа. В дополнение к традиционному выходу в море через Ригу новаторы стремились направить торговлю как на Вислу, так и на Черное море. Большие поместья были оснащены мельницами, лесозаготовительными машинами и пивоварнями. В 1752 году в Несвиже начала работать первая в Великом княжестве текстильная фабрика. Впоследствии Радзивиллы построили еще двадцать три промышленных завода, производя все – от стекла до бумаги, от кирпичей до пороха.

Последний король-великий князь Польши-Литвы Станислав-Август Понятовский (пр. 1764–1795 гг.) был кандидатом «фамилии» на престол и бывшим любовником русской императрицы Екатерины Великой. Будучи молодым дипломатом, работавшим в Санкт-Петербурге как на британское, так и на саксонское посольство, он произвел огромное впечатление на будущую императрицу немецкого происхождения, которая выбрала его для длительных романтических услуг. Десять лет спустя он легко завоевал ее поддержку на королевских выборах. Однако как монарх видел свою задачу в неотложной реформе, реанимации жизненно важных органов умирающего государства, модернизации общества, развитии культуры и ослаблении удушающей хватки пророссийских магнатов, вознесенных его саксонскими предшественниками. Императрица желала сохранить статус-кво, от которого Россия получала большую выгоду. Эти двое шли навстречу столкновению. Каждый раз, когда осажденный монарх демонстрировал признаки того, что вытаскивает свою страну из трясины, его покровительница сталкивала ее обратно.

Три десятилетия правления Станислава-Августа стали свидетелями драматического зрелища, редко встречающегося в европейской истории. Одно из крупнейших государств в Европе боролось за свою жизнь, в то время как остряки Просвещения во главе с Вольтером высмеивали его бессилие. Станислав-Август и его окружение отчаянно пытались восстановить здоровье и жизнеспособность Речи Посполитой, в то время как так называемые «просвещенные деспоты» стремились не только помешать ему, но и воспользоваться уязвимостью своей жертвы и демонтировать результаты ремонта. Возможно, было бы уместно использовать морскую метафору. Капитан и команда доблестно пытаются удержать свое пострадавшее судно на плаву, в то время как пираты, пришвартованные рядом, одну за другой забирают себе корабельные доски. Затем пираты объявляют капитана плохим моряком, а его корабль – развалиной, недостойной спасения. Драма обычно появляется в исторических книгах под названием «разделы Польши», но это, конечно, неправильное название. Государство, которое разрушалось, было не Польшей, а объединенной Речью Посполитой и Литвой. Более того, в долгосрочной перспективе катастрофа была для Польши не столь ужасной, как для Великого княжества. Хотя королевство было расчленено, как и Великое княжество, значительные части Польши были «обречены» на спасение. Великому же княжеству Литовскому предстояло затонуть навсегда.

Первый раздел в 1773 году был сделан в качестве наказания за десятилетие успешного прогресса. Он был задуман Фридрихом II Прусским, одобрен Екатериной Великой, а затем навязан якобы не желающей его императрице Австрии Марии Терезии. Как объяснил прусский король, «она плакала, когда брала, и чем больше плакала, тем больше брала». Поскольку Речь Посполитая была по сути беззащитной, международные бандиты смогли отхватить большие куски территории для себя, а затем убедить жертву согласиться с разграблением по формальному договору. Пруссаки отобрали кусок Северной Польши. Австрийцам дали больший кусок на юге. Русские аннексировали примерно четверть Великого княжества, включая Полоцкое, Витебское и Мстиславское воеводства. Хор русских ораторов и апологетов объяснил, что благородная императрица просто вернула себе свою собственность.

Тем не менее последующие десятилетия стали периодом расцвета польского Просвещения. Движущие силы этого движения, вдохновленные самим королем-великим князем, смирившись с бесполезностью политической деятельности, добились больших успехов в образовании, сельском хозяйстве, управлении, истории и искусстве. Были открыты современные школы, внедрены новейшие методы ведения сельского хозяйства, запущен национальный исторический проект.

Велась подготовка государственных служащих и спонсорская поддержка писателей и художников. Магнаты тоже сыграли свою роль: некоторые из них добровольно освободили своих крепостных. Изгнание ордена иезуитов в 1773 году грозило разрушить школьное образование, но Национальная комиссия по образованию, которой было поручено решить эту проблему, создала масштабную школьную систему, которая еще долго функционировала в XIX веке. В рамках этой системы несколько поколений изучали язык, культуру и наследие Речи Посполитой. «Если через двести лет еще найдутся люди, которые считают себя поляками, – заявил Станислав-Август, – моя работа не будет напрасной». Первым директором комиссии стал епископ Виленский Якуб Массальский (1727–1794). Корпус кадетов, основанный для обучения административной элиты, был основан князем Михалом Казимиром Рыбонька Радзивиллом, в то время как его сын, князь Карол Станислав, Пане Коханку (1734–1790), хотя и был закоренелым реакционером, превратил свой дворец в Несвиже в крупный центр театра, музыки и оперы.

Второму разделу предшествовал интенсивный период политических реформ, воплощенных в Великом сейме 1788–1792 годов. Это была гонка со временем между реформаторами, которые стремились вернуть независимость Речи Посполитой, и пророссийской оппозицией, которую сдерживала война России с Османской империей. Если турки продолжат прижимать русских, польско-литовские реформаторы, возможно, найдут место для достижения своих целей. Если нет, то русская экспедиция двинется в путь. Сначала реформы процветали: налоги удалось согласовать. Постоянная профессиональная армия была профинансирована и обучена, созданы основные министерства современной администрации. Наконец, 3 мая 1791 года по инициативе короля-великого князя была принята прекрасная конституция, первая в Европе и вторая в мире после Соединенных Штатов Америки.

Однако к тому времени международный климат кардинально – и трагически для реформаторов – изменился. Французская революция 1789 года убедила абсолютных монархов Европы, что умеренные конституционалисты и пламенные якобинцы – это одно и то же. Польско-литовский эксперимент был обречен. Русско-турецкий мирный договор расчистил почву, и в Санкт-Петербурге императрица собрала группу тщательно отобранных русофилов (все они были подданными Речи Посполитой), которые подняли восстание на юго-восточной границе в Тарговице. Затем в их поддержку выступила русская армия.

Исход русско-польской войны 1791–1792 годов не был предрешен. Силы Речи Посполитой, хотя и уступали им по численности, замедлили продвижение наступающих русских колонн. В двух сражениях – при Зеленце и при Дубенке – генерал Костюшко показал себя командиром необычайного таланта. Но затем король-великий князь потерял самообладание и капитулировал, конституция была объявлена недействительной, а предатели-победители приглашены своими русскими казначеями для грабежа и преследования побежденных. Среди этих предателей Тарговичей были великий гетман ВКЛ генерал Шимон Коссаковский и его брат епископ Ливонии Иосиф Коссаковский.

Генерал Тадеуш Костюшко (Тадевиш Кастюшка, 1746–1817) был профессиональным солдатом, сыном полонизированных дворян из Брестского уезда Белой Руси. Получив образование в Варшаве и Париже, он провел 1776–1783 годы на службе молодым Соединенным Штатам, где его помнят как друга Томаса Джефферсона и основателя военной академии в Вест-Пойнте. Американский опыт укрепил его взгляды на свободу и демократию. Но именно ему предстояло стать главным героем кончины Речи Посполитой.

Детали Второго раздела были разработаны в ходе длительных переговоров. По русско-прусскому договору от 23 января 1793 года пруссаки должны были взять Данциг, а русские – поглотить большую часть Великого княжества, за исключением Вильни, Бреста и Жемайтии. На этот раз австрийцы остались в стороне. По второму договору, подписанному в Гродно 25 сентября представителями Пруссии и сейма Польши и Литвы, король-великий князь был обязан согласиться с лишением его королевских полномочий. Договор вступил в силу в том же году.

В течение двух лет то, что осталось от Речи Посполитой, – территории в Центральной Польше и осколки Великого княжества, включая Варшаву, Люблин, Познань, Краков и Вильнюс, отчаянно боролось за выживание. Костюшко поднял свой штандарт в марте 1794 года, присягнув королю и стране на Большой площади Кракова. В одном сражении, при Рацлавицах, русские были разгромлены. В Вильне солдат якобинских взглядов Якуб Ясинский изгнал русский гарнизон. Но в битве при Мацеёвицах раненый Костюшко упал с коня, и, согласно легенде, его последними словами перед пленением были «Finis Poloniae». В Варшаве вспыхнуло настоящее восстание в якобинском стиле, и несколько священнослужителей и дворян были повешены толпой[126]. Лаконичное послание Суворова императрице гласило: «Ура. Прага. Суворов». Ее ответ был таков: «Браво, фельдмаршал. Екатерина». После этого третий раздел – акт ликвидации был навязан без всякой видимости переговоров.

В течение этих двух последних лет территория Великого княжества систематически захватывалась и подвергалась разграблению. Русские вернули Вильню и формально упразднили древнее государство, столицей которого она была. Все дворяне, которые взялись за оружие, потеряли свои земли, а все традиционные гражданские и военные учреждения были закрыты. Литва и Польша были объединены на 409 лет. Теперь они вместе исчезли, и эта связь была разорвана. Точный момент, когда умирает политический организм, иногда трудно определить. С юридической точки зрения это может быть определено актом отречения без акта о наследовании или отказом от международного признания. В королевстве-великом княжестве это произошло на практике в день, когда последнее из государственных учреждений прекратило функционировать, а именно – 25 ноября 1795 года в День святой Екатерины (что весьма символично). К тому времени Варшава была передана пруссакам, которые выслали всех оставшихся иностранных дипломатов. Австрийцы занялись обустройством Галиции. Русские переваривали Великое княжество целиком.

Была разыграна последняя сцена. Утром 25 ноября после формального отречения Станислава-Августа его вывезли из Варшавы под конвоем и без суда приговорили к пожизненному плену в России. Перейдя границу и остановившись в Гродно в «Черной Руси», военная колонна, сопровождавшая его карету, прокладывала путь по зимнему ландшафту с одного конца Великого княжества на другой. Его похитителям, должно быть, сказали, что они пересекают «Западную Россию». Такова была формула, которая отныне будет преподаваться всему миру. Но Станислав-Август помнил иное и вместе со своими воспоминаниями направлялся в Санкт-Петербург в путешествие, из которого нет возврата.

II

Наследие, остающееся после смерти государства, значительно сложнее, чем то, которое следует за смертью отдельного человека. Прежде всего остаются земля, города, правительственные здания и разнообразные другие активы, которые должны быть перераспределены новыми владельцами. Есть большой пласт юридических и финансовых вопросов – претензий, титулов, долгов и нерешенных дел, которые должны быть каким-то образом выполнены. Скорее всего, есть также огромный культурный депозит, накопленная литература, музыка, искусство, легенды, история, языки, законы и обычаи, которые продолжают жить, когда их авторов уже нет. Но самое главное, есть сообщество людей, тысячи или миллионы бывших граждан, подданных и слуг несуществующего государства, которые теперь будут вынуждены изменить свою идентичность, свои отношения и свою лояльность. Наконец, есть или должны быть государственные архивы – собрания официальных документов и правительственных записей, свидетельствующих о функционировании политического организма, которые позволяют историкам проследить его развитие и сохранить память о нем. В случае Великого княжества все эти элементы могут быть идентифицированы, и даже больше того.

После 1793 года земли и народы, которые на протяжении веков составляли часть Великого княжества, полностью перешли к Российской империи. Они были снабжены не только новой администрацией, новым правящим классом, новым официальным языком и новой системой образования на основе русского языка, но и новой историей. Их объявляли, совершенно ложно, воссоединившимися с древней русской родиной, от которой якобы они когда-то были оторваны. Императрица Екатерина отпраздновала свои приобретения в истинно спартанской манере, выбив печально известную медаль с надписью «То, что было оторвано, я вернула». Вильно/Вильня, больше не являясь столицей государства, стала провинциальным городом Вильно. Поэтому, когда Наполеон прибыл на Неман двенадцать лет спустя, миру сообщили, что он собирается вторгнуться в «Россию».

Каждый, кто интересуется международными делами, знает, что сокращенные формы широко используются вместо громоздких государственных титулов. Люди говорят «Америка» вместо «Соединенные Штаты Америки», игнорируя протесты канадцев. Они по-прежнему говорят «Англия» вместо «Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии», хотя название Великобритания становится все более распространенным. И на протяжении всего XX века они неизменно произносили «Россия», когда говорили об империи всея Руси, Союзе Советских Социалистических Республик или, с 1992 года, Российской Федерации. Эта практика терпима, пока ее пользователи понимают, что заменяют краткие формы. Однако существует вполне реальная опасность, что, не услышав ничего, кроме бесконечно повторяющихся кратких форм, неосторожная общественность может быть введена в заблуждение. Ведь слишком легко – и совершенно ошибочно – верить, что Великобритания эквивалентна «земле англичан», или предположить, что Россия населена исключительно русскими.

Эта проблема особенно актуальна в связи с последствиями подавления Великого княжества Литовского. Народы бывшего Великого княжества исчезли в конце XVIII века и, за кратким исключением во время русской революции, появились только в конце XX. Внезапно в 1989–1991 годах мир проснулся с известием, что западные регионы Советского Союза на самом деле вовсе не были русскими. Новые национальные государства, такие как Латвия, Литва, Беларусь и Украина, появились словно из ниоткуда, и лишь немногие комментаторы смогли объяснить, откуда они взялись.

После аннексии Великого княжества Российской империей все исторические административные структуры были заменены централизованными губерниями, или «губернаторствами», которые получали свои приказы от царского правительства в Санкт-Петербурге. Шесть губерний – Виленская, Ковенская (включая Курляндию), Гродненская, Минская, Могилевская и Витебская – были объединены в Северо-Западный край, или землю, управляемую генерал-губернатором. Вся номенклатура была изменена. Русские названия заняли место польских, и картографы по всему миру привыкли к «Западной России» или «Северо-Западным губерниям». Старые названия Литва и Беларусь были изгнаны. Белая Рутения представлена как Белая Россия, и был подписан международный договор, чтобы навсегда запретить название Польша.

В 1791 году в начале русского периода административные преобразования включали создание так называемой черты еврейской оседлости. Еврейская черта была четко определенным регионом – по сути, землями оккупированной Россией Польши-Литвы, – в пределах которого все евреи теперь должны были проживать[127]. Отныне ни один еврей не мог законно проживать в другом месте Российской империи без особого разрешения и ни один еврей не мог проживать в одном из закрытых городов, таких как Киев, в пределах черты. Границы черты оседлости менялись, но правовые ограничения сохранялись до 1917 года. В результате бывшее Великое княжество вместе с австрийской Галицией и Королевством Польским, возрожденным Венским конгрессом, стали частями Европы, где процент евреев в общей численности населения был самым высоким.

Существующие законы были слишком многогранны и слишком прочно устоялись, чтобы их можно было заменить целиком или в одночасье. Российские указы вводились постепенно, а разделы старых литовских статутов оставались в силе десятилетиями. Тем не менее одна область, где радикальные изменения были введены быстро, касалась статуса дворянства. В Польше-Литве дворяне сформировали юридически независимое сословие. Они избирали монарха, управляли местностями, созывали региональные собрания и пользовались правами владеть землей и носить оружие. Такие «золотые свободы» были немыслимы в царском самодержавии, поэтому в начале 1790-х годов привилегии дворянства Великого княжества были отменены. Единственными семьями, которым разрешалось подавать заявление на получение дворянского статуса, были те, которые могли предоставить документы, подтверждающие это. Поскольку в Польше и Литве не производилось систематических документов, более 80 % существующего дворянства оказалось в правовой неопределенности, не зная о своих правах на поместья и земли, а также своего права на занятие государственных должностей.

В 1806 году армии Французской империи Наполеона двинулись на восток, чтобы создать контролируемое Францией герцогство Варшавское. Возросли надежды, что Наполеон освободит население всего региона как от социального, так и от политического гнета. На деле он не сделал ни того ни другого, хотя нанял огромное количество польских войск для французской службы. Мирные переговоры, проведенные в 1807 году между Наполеоном и царем Александром I на плоту, пришвартованном в Немане, дали лишь недолговременный результат.

Большая часть боевых действий кампании 1812 года, которую Наполеон назвал своей Второй польской войной, оспаривалась на землях, которые до недавнего времени входили в состав Великого княжества. Великая армия перешла Неман у Ковно и достигла Вильно в воскресенье 28 июня. «Наш въезд в город был триумфальным», – писал один из польских офицеров Наполеона.

«Улицы… были полны людей; все окна украшены дамами, которые демонстрировали самый дикий энтузиазм… Польские патриоты Вильно провели в соборе торжественную [службу], за которой последовал торжественный акт воссоединения Литвы и Польши… „Все, в поместье и деревне, чувствовали, что идут в бой за польское дело“, – писал [помещик]… В Гродно французские войска встретила процессия с [иконами], свечами, ладаном и хорами. В Минске… состоялся Te Deum, чтобы поблагодарить Бога за освобождение. Великолепный в своей полной парадной форме генерал Груши лично раздавал тарелку на мессе, но на другом конце города его кирасиры врывались в магазины и склады… Как только они увидели, как ведут себя французы, [сельские жители] ушли вместе со своим скотом в леса… „Француз пришел, чтобы снять с нас оковы, – шутили крестьяне, – но он также забрал наши сапоги“».

С некоторой задержкой французы двинулись к Москве. Бородинское сражение произошло на первом участке исторической русской территории, на которую они вошли. Москва сгорела. Отступление Наполеона, начавшееся в декабре, проходило по той же земле. Ледяной переход через реку Березину – подвиг, ставший легендарным, вернул бывшую Grande Armée в бывшее Великое княжество. Казаки преследовали замерзшие французские колонны, пока они пробирались по снегу к миражу безопасности. Задолго до наступления весны стало ясно, что всякая надежда на восстановление польского государства потеряна.

На Венском конгрессе 1815 года победы царских армий были отражены в политических соглашениях, которые продлились до Первой мировой войны. Было создано Королевство Польское под управлением России, королем которого был царь, но бывшее Великое княжество целиком вернулось в состав Российской империи. В течение следующих трех или четырех поколений поляки, литовцы, русины и евреи подвергались неустанной кампании, чтобы превратить их в образцовых подданных царя.

До разделов каждый избранный польско-литовский монарх носил двойные титулы – король Польский и великий князь Литовский. После 1795 года, когда титулы стали «вакантными», их забрали цари. Тем не менее они по-прежнему строго разделялись. Начиная с 1815 года все Романовы приняли трехчастный титул – император и самодержец всея Руси, царь (или иногда король) Польский и великий князь Финляндский и т. д. и т. п. Литва не фигурировала в кратком титуле, будучи включенной в соответствии с царской идеологией в категорию «всея Руси».

Со временем, на протяжении XIX века, часть более богатых и влиятельных землевладельцев бывшего Великого княжества смогла подтвердить свое дворянство в Герольдмейстерской конторе Санкт-Петербурга. Неудивительно, что Радзивиллы были среди тех, кто хорошо приспособился. Но царские власти сделали железным условием такого подтверждения политическую лояльность, и отказы были обычным явлением. Также были конфискации. Большое количество поместий и все самые важные должности были захвачены приезжими русскими чиновниками. Во главе стояли такие фигуры, как литовский генерал-губернатор Александр Римский-Корсаков (1753–1840), который жил в поместье Тускуленай под Вильнюсом, или граф Михаил Муравьев (1796–1866), позже известный как Муравьев-Виленский, который занимал ряд высоких государственных должностей и сыграл важную роль в подавлении местного сопротивления. «То, чего не могут сделать русские пушки, – сказал однажды Муравьев, – сделают русские школы».

Во времена Муравьева крепостное право было жгучей социальной проблемой. Крепостные бывшего Великого княжества, составлявшие абсолютное большинство населения, были освобождены от феодальных уз при Александре II в 1861 году, но не от гнетущей нищеты отсталой сельской жизни. Тем не менее освобождение принесло надежду. Это означало, что бывшие крепостные могли уехать в поисках работы, могли изучать новые ремесла и получать другие навыки, открывать предприятия и могли давать образование своим детям. Реальность менялась медленно, стремления росли быстро.

Полем битвы конкурирующих интересов стало образование. Царское чиновничество увидело возможность для далеко идущей русификации, которая включала не только обучение великорусскому (московскому) языку, но и почитание царя и пропаганду русского православия. Для широких слоев населения проблема заключалась в том, как дать своим детям образование, не передавая их безоговорочно амбициям Российского государства[128]. И поляки, и евреи имели собственные школьные системы, и с 1840-х годов католические епископы Вильно (Вильнюса) успешно спонсировали начальные классы для детей, говорящих на литовском языке. Самые ожесточенные битвы развернулись вокруг судьбы белорусов, чей язык рассматривался как диалект русского и чье обращение в русское православие считалось само собой разумеющимся.

Общую эффективность русификации трудно измерить. Значимость русского языка, безусловно, возросла, и часть людей действительно стала двуязычной. Одной из немногих групп, которая была наиболее полно русифицирована, являлась еврейская община, которая приняла русский язык вместо своего родного идиш. Эти люди были известны как литваки, буквально – «евреи Великого княжества». Их языковой выбор отражал их желание уйти от традиционного еврейского общества. Они, естественно, составили большую часть первой волны евреев, которые решили эмигрировать.

Религия оставалась яблоком раздора. Некоторые группы и отдельные лица были готовы нести гражданские наказания, которые влекла за собой их религиозная верность. Тем не менее не было никаких шагов по закрытию ни римско-католических церквей, ни еврейских синагог. Царская враждебность была сосредоточена на русинских греко-католических униатах, с которыми обращались как с предателями нации. В 1839 и снова в 1876 году были изданы указы о прямом запрете греко-католической церкви и принудительном переходе ее приверженцев в русское православие[129]. Чтобы исповедовать свою религию, некоторые униаты бежали в управляемую Австрией Галицию.

Но, несмотря на напряженность, население бывшего Великого княжества в основном оставалось на месте. В течение первых двух или трех поколений преобладающие отношения характеризовались в основном пассивным сопротивлением российскому правлению, хотя спорадически оно становилось активным. После этого бывшее Великое княжество оказалось сильно затронуто ростом множества новых политических и национальных движений. До 1864 года чувство разочарования усиливалось горькими последствиями трех неудачных восстаний – в 1812, 1830–1831 и 1863–1864 годах. В каждом случае недовольные из бывшего королевства сражались и умирали вместе с добровольцами из бывшего Великого княжества, надеясь, что почившая Речь Посполитая может быть каким-то образом возрождена. Однако восстания были подавлены, а царская власть усилена.

Бывшее Великое княжество «поставляло» многих лидеров восстания. Ромуальд Траугутт (1826–1864), глава тайного национального правительства, объявленного в Варшаве во время Январского восстания 1863–1864 годов, был выходцем из дворянской семьи Брестского воеводства. Якуб Гейштор (1827–1897), польский дворянин, освободивший своих литовских крепостных, полагал, что восстание было преждевременным, но все равно присоединился. Антанас Мацкявичюс (1828–1863), позже считавшийся литовским националистом, тем не менее боролся за восстановление многонационального Великого княжества. Зигмунт Сераковский (1826–1864) возглавлял отряды сельских партизан в Жемайтии. Кастусь Калиновский (1838–1864), впоследствии слывший одним из пионеров белорусской «идентичности», занимался публицистической и издательской деятельностью. Все боролись напрасно. Траугутт и его соратники были казнены перед русской цитаделью Варшавы. Сераковский и Калиновский казнены в Вильнюсе. Их мечты о возрождении Великого княжества[130] умерли вместе с ними.

В эту эпоху восстаний поэт Адам Мицкевич (1798–1855), родившийся и выросший в Новогрудке – городе в «Черной Руси», где, как говорят, и родилось само название Литва, – написал самый красноречивый и продолжительный плач по покойному Великому княжеству. Его эпическая поэма «Пан Тадеуш» (1834) имеет подзаголовок «Последний набег на Литву» и описывает жизнь сельской общины во время вторжения Наполеона в 1812 году. Непревзойденным языком она вызывает из памяти как красочные традиции прошлого, так и мечты об освобождении. Мицкевич писал на польском языке, и первые строки поэмы стали самыми известными:

Ирония в том, что национальный поэт Польши был родом не из Польши. Это как если бы Уильям Шекспир жил в Дублине. Но таков его статус, что литовцы также считают «Адомаса Мицкевичуса» своим, а белорусы «Мицкевича» своим.

После 1864 года оппозиция царскому правлению приняла новые формы. Например, анархисты верили в прямое действие. Организация «Народная воля» привлекала «рекрутов» со всей Российской империи. Например, Игнатий Гриневецкий (1856–1881), бросивший бомбу, убившую в 1881 году царя Александра II, был деклассированным дворянином из Бобруйского уезда. Социалисты долгое время оставались неотличимыми от анархистов и до конца века в значительной степени не различали демократические и недемократические тенденции. Юзеф Пилсудский (1867–1935), который был родом из мелкой помещичьей семьи Виленского уезда, стал лидером нелегальной Польской социалистической партии (ППС), проведя пять лет в ссылке в Сибири. Он должен был появиться в 1918 году как первый глава государства возрожденной Польши[131]. Тем не менее всегда оставался верен многонациональным традициям Великого княжества, борясь с национализмом во всех его формах и стремясь к тесному сотрудничеству между поляками, евреями, литовцами и белорусами[132]. Бунд, или Еврейская рабочая лига, возникла в Минске в 1897 году. (По иронии судьбы, этническое, социальное и географическое происхождение Пилсудского было почти идентичным происхождению Игнатия Гриневецкого и Феликса Дзержинского (1877–1926)).

В конце XIX века в Европе национальные вопросы поднялись на первый план повестки дня почти везде. Множество национальных движений вышли на сцену против центральных властей, стремясь в первую очередь захватить культурные дела, продвигать национальный язык, пропагандировать национальную литературу и формулировать национальную историю. Затем они перешли к требованию политической автономии и, как заключительный этап, созданию национального государства.

В этом контексте земли бывшего Великого княжества предлагали обильную политически плодородную почву. Жестокий царский режим вызывал сопротивление, а социальные структуры рушились из-за изгнания дворянства и освобождения крепостных. Результатом стала жесткая конкуренция не только между царским чиновничеством и его противниками, но и между националистическими и социалистическими группировками, и между соперничающими национальными движениями. Возник целый спектр отдельных национальных мечтаний, которые не могли быть удовлетворены без конфликта.

Русские развили собственный, поддерживаемый государством национализм, который проецировался из Москвы и Санкт-Петербурга в имперские провинции. Он рассматривал поляков, доминирующих в бывшем правящем классе Речи Посполитой, как главного врага. Литовцы (хотя и католики) и евреи рассматривались как потенциальные союзники против поляков, тогда как русины классифицировались как русские[133]. В прошлом «польскость» связывалась как с землевладельческой шляхтой, так и с римским католицизмом, но эти ассоциации постепенно распались. Все больше она связывалась со всеми польскоязычными, независимо от социального, экономического или религиозного статуса. Большая группа деклассированных польских дворян стремилась поддерживать видимость элитарности. Польская буржуазия держала оборону в Вильно, как они его называли, и значительный польский сектор крестьянства был сосредоточен в окружающем районе. Все стремились проявить солидарность со своими соотечественниками в бывшем королевстве.

Русины, почти полностью закрепощенные до 1861 года, мало осознавали свою национальность. Если их спрашивали об их национальной принадлежности, они отвечали: «Мы тутошние». Тем не менее они были глубоко оскорблены насильственным введением русского православия[134] и стали более восприимчивыми к активистам, которые собирали и публиковали белорусский фольклор и кодифицировали белорусский язык в образовательных целях. Вопреки некоторым прогнозам, они никогда не стремились присоединиться к своим собратьям-русинам на Украине.

Литовское национальное движение началось достаточно скромно. Церковные литовские начальные школы функционировали долго, но им пришлось вести 60-летнюю борьбу с российскими властями, прежде чем было дано разрешение на использование латинского алфавита в литовском языке. Однако к началу XX века первое поколение литовцев, получивших образование на литовском языке, вышло на первый план. Они были увлечены языком и литературой, отделением своей этнической истории от истории своих соседей и достижением признания.

В 1800 году еврейская община бывшего Великого княжества определялась исключительно религией. К 1900 году, после беспрецедентного демографического взрыва, погромов и серии модернизационных движений, она стала признанной национальностью. Гаскала – «еврейское Просвещение», которое призывало евреев ассимилироваться в общественной жизни, сохраняя при этом свои религиозные обряды в частной жизни, действовало на протяжении всего столетия. Однако распространение хасидского движения, требующего новых форм строгого соблюдения религиозных обрядов, работало в противоположном направлении. Одна из его видных сект, Любавичская, приобрела много приверженцев в южных районах.

Сионизм, напротив, вырос из еврейской светской культуры и еврейского Возрождения, то есть кампании по адаптации еврейского языка[135] к повседневным целям. Второй сионистский конгресс, состоявшийся в Минске в 1902 году, показал существование полноценного еврейского националистического движения. Его основными целями были обострение сознания еврейской идентичности по отношению к другим национальностям, поощрение эмиграции в Палестину и, как для националистов во всем мире, жалобы на дискриминацию и преследования (вполне обоснованно, в данном случае после принятия дискриминационных майских законов 1882 года). Это движение неизбежно столкнулось с социалистическим Бундом, который стремился примирить евреев с их соседями и построить лучший мир для всех.

Таким образом, к 1914 году политическая сцена была раздроблена:

«[С]тарая столица Великого княжества Литовского была желанной политической столицей для литовцев, белорусов и поляков… духовной столицей для евреев… и древним русским городом для чиновников, которые осуществляли власть. В большинстве школ города преподавание велось на русском языке, большинство его церквей были римско-католическими, более трети его жителей – евреи… Город назывался… Вильнюс по-литовски, Wilno по-польски, Вильня по-белорусски, Вильна или Вильно по-русски и Wilne на идиш…

Для литовских активистов Вильнюс был столицей Великого княжества, построенной великим князем Гедимином на заре славы Литвы. Они все больше видели в средневековом Великом княжестве предшественника независимого литовского государства…

Белорусские национальные активисты также вспоминали Великое княжество, считали себя его наследниками и провозглашали Вильню своей столицей. В отличие от [литовцев]… они выступали за возрожденную Речь Посполитую… Белорусская идея начала серьезно конкурировать с имперской идеей [о] Западной России. В городе Вильно количество носителей белорусского языка значительно превосходило носителей литовского. В Виленской губернии… [они] составляли более половины населения. Первое важное белорусское периодическое издание „Наша ніва“ („Наша земля“) появилось в 1906 году.

Во время правления Российской империи в… Виленском регионе (Wilenszczyzna) укрепила свое влияние особая разновидность польской культуры. Несмотря на ряд [дискриминационных] законов… поляки по-прежнему владели большей частью земли [и], вероятно, составляли большинство в городе… Переход на польский язык рассматривался не столько как присоединение к отдельной национальной [группе], сколько как присоединение к респектабельному обществу… Осознавая корни своих семей… и часто будучи двуязычными или трехъязычными, [такие поляки] считали Великое княжество самой прекрасной частью польского наследия… В начале XX века их политические взгляды получили федералистскую структуру благодаря патриотически настроенным социалистам, таким как Юзеф Пилсудский…

Евреи, которые составляли 40 % населения города и, возможно, три четверти его торговцев… в большом количестве населяли „Литовский Иерусалим“ в течение 400 лет. „Литва“ в данном случае была старым Великим княжеством, в которое входили такие города, как Минск (к этому времени около 51 % еврейского населения), Гомель (55 %), Пинск (74 %) и Витебск (51 %). Витебск этой эпохи лучше всего известен по картинам его уроженца Марка Шагала (1887–1985)».

Из-за международных потрясений неподвластные их контролю все национальные движения, укоренившиеся в бывшем Великом княжестве, подверглись воздействию внешних интересов. Во время Первой мировой войны (1914–1918) эта территория стала ареной ожесточенных боев между немецкими и русскими армиями на Восточном фронте, а после начала русской революции и Гражданской войны она подверглась серии политических экспериментов. В марте 1918 года в Бресте (который поляки называют Brzesc Litewski, а немцы – Brest-Litowsk) Лев Троцкий подписал договор об отчуждении значительной части царской империи, включая большую часть бывшего Великого княжества, где эксперименты разрастались как грибы. Чахлая Литовская Республика, основанная при поддержке Германии в 1917 году в Каунасе (Ковно), не смогла реализовать свои претензии на Вильнюс, а последовавшая за этим польско-литовская вражда в городе препятствовала всем попыткам послевоенного сотрудничества. Белорусская Народная Республика, созданная местными активистами в Минске, просуществовала чуть больше двух недель. Пришедшая ей на смену под руководством коммунистов Литовско-Белорусская Республика – «Лит-Бел», созданная совместно с большевиками, просуществовала меньше года. В 1919–1920 годах польская армия Юзефа Пилсудского на короткий период установила свое господство в регионе. После победы в польско-советской войне 1919–1920 годов Польша удерживала «Среднюю Литву» и разделила Белоруссию с Советами. К Вильно вернулось официальное название Wilno.

В межвоенный период демократия в Литовской Республике сменилась режимом Антанаса Сметоны (1874–1944)[136], а разделенная Белоруссия потеряла всякую перспективу самоуправления. Западная Белоруссия под властью Польши оставалась отсталым регионом. В СССР под эгидой Ленина Белорусской ССР – на востоке Белоруссии – было предоставлено право использования белорусского языка и номинально автономное управление со столицей в Минске. На самом деле ею управляли из Москвы через железную диктатуру Коммунистической партии Советского Союза. Униатская церковь, которая возродилась во время немецкой оккупации военных лет, была искоренена еще более жестоко, чем в царские времена. При Сталине молодая белорусская интеллигенция, получившая образование в 1920-х годах, была почти уничтожена; лидеры белорусского национального движения расстреляны. Крестьяне подверглись принудительной коллективизации. Еврейская община была глубоко расколота между светским, просоветским элементом, организованным могущественной Евсекцией – еврейской секцией Коммунистической партии, и традиционным, религиозным и некоммунистическим большинством.

Во время Второй мировой войны бывшее Великое княжество от начала до конца находилось в эпицентре бури, подвергаясь испытанию, не имеющему аналогов во всей европейской истории. 22 сентября 1939 года состоялся парад войск вермахта во время официальной процедуры передачи советской стороне Бреста и Брестской крепости, захваченных немецкими войсками в ходе вторжения в Польшу, а в июне 1940 года Литва была оккупирована сталинской Красной армией. За ней в июне 1941 года последовала немецкая оккупация. Немецкий военный рейхскомиссариат Остланд во многом совпадал с великим герцогством после 1569 года. 1941 год также ознаменовал начало двух крупнейших преступлений нацистов – холокоста, геноцида евреев, и ликвидации советских военнопленных, которых заморили голодом. Место этих преступлений во многом совпало с ужасами невероятно жестокой антипартизанской войны. В 1944 году победоносная и мстительная Красная армия прорвалась на запад. Отступающие немцы создали зоны «выжженной земли» и последние «крепости», которые нужно было защищать до смерти. В ходе одной-единственной кампании – операции «Багратион», которая вывела фронт к реке Висле, маршал Рокоссовский снова занял всю Белоруссию и уничтожил более пятидесяти немецких дивизий. В ходе боев Минск и несколько других городов были полностью разрушены с огромными потерями среди гражданского населения.

Земля, пострадавшая таким образом, уже никогда не сможет быть прежней. Литовцы были сильно истощены советскими действиями в 1940–1941 и 1944–1945 годах[137]. Евреи, убитые нацистской СС во время холокоста, были фактически истреблены. Белорусы страдали со всех сторон. К 1945 году человеческие потери в Белоруссии оценивались в 25 % населения. Ни одна другая часть Европы – ни Польша, ни страны Балтии, ни Украина, ни Россия – не подвергались таким ошеломляющему уровню резни.

В течение 46 лет после войны Литва и Белоруссия пережили еще один период в составе Советского Союза, где вопрос об их реинтеграции даже не рассматривался. В послевоенный период они находились за железным занавесом. Лозунгом было восстановление. Но политически и экономически они находились в удушающей хватке Коммунистической партии и централизованного командного планирования. Социально они были искусственно гомогенизированы и могли использовать крошечную толику автономии только в культурном и языковом плане. В Литовской ССР литовский язык сохранялся как основное средство образования и управления, и литовская коммунистическая элита прилагала все усилия, чтобы сдержать приток русских. К концу XX века более 80 % граждан оставались литовцами по речи и национальности. Когда Советский Союз начал рушиться, Литва стала реальным кандидатом на отделение. В начале 1991 года она первой из советских республик потребовала независимости.

Белорусская ССР была менее последовательной по своему этническому составу и гораздо более неопределенной в своих целях. Она так и не оправилась полностью от военной разрухи. Приток этнических русских не был остановлен, особенно на руководящие должности, и вместе с ними пришли и русофильские настроения. Основная масса людей была нищими, коллективизированными государственными крепостными, чьи знания собственной истории и культуры были минимальны. Религия была жестоко подавлена. Местные униаты не были восстановлены, а римско-католические церкви оставались закрытыми, как и с 1917 года. Белорусский язык, написанный исключительно кириллицей, редко был средством для подрывных мыслей. И граница с Польшей оставалась тщательно охраняемой.

Тем не менее, когда наступил момент распада Советского Союза, Коммунистическая партия Белоруссии не дрогнула. Она выступила в качестве хозяина секретного совещания, состоявшегося 9 декабря 1991 года в бывшем охотничьем домике царя в Вискулях в Беловежской Пуще, на котором представители России, Белоруссии и Украины объявили о прекращении существования СССР. Крупнейшее в мире государство безболезненно скончалось.

Metryka Litevska, литовский реестр – самое распространенное собирательное название для оригинальных индексов/архивных описей центральной канцелярии Великого княжества. Поскольку он больше не существует в одном месте, трудно оценить его размер. Но, как минимум, он состоял из тысячи огромных переплетенных в кожу книг и содержал шесть основных разделов: Книги надписей (то есть резюме законов и указов), Книги «государственных дел» (записи канцелярии), Сигиллаты (копии документов, выпущенных под великокняжеской печатью), Судебные книги, Книги межевания и Посольские книги, касающиеся иностранных дел. Временной промежуток простирается от самого начала XIII века до самого конца XVIII века. Основные используемые языки – русский (старославянский), латынь и польский.

Поиск и реконструкция Литовской метрики потребовали увлекательного академического расследования, которое можно было осуществить только с помощью современных технологий. Оно было надолго отложено, отчасти потому, что наиболее заинтересованные стороны не имели доступа к документам, а отчасти потому, что российские и советские архивисты следовали своим собственным планам. В настоящее время можно с некоторой уверенностью утверждать, что рассеивание записей Великого княжества проходило в девять этапов:

• В 1572 году, после унии с Польшей, основная часть документов (но не регистры) была взята последним канцлером самостоятельного (до унии) Великого княжества Николаем Рыжим Радзивиллом и размещена во дворце Радзивиллов в Несвиже. По словам Радзивиллов, бесценные бумаги были переданы им на хранение; по другим данным, они были украдены.

• С 1572 по 1740 год архивы периода, последовавшего за унией, вместе со старыми регистрами хранились в канцелярии в Вильне. Большинство документов, касающихся внешней политики, хранились в Метрике Коронной. Литовская метрика получила многочисленные документы, касавшиеся Московии и татар.

• Во время шведского вторжения 1655–1656 годов большое количество документов и регистров было разграблено и вывезено в Стокгольм. Часть добычи была возвращена по Оливскому договору (1660 г.), но важная группа регистров осталась в Швеции.

• В 1740 году великокняжеская канцелярия и ее записи были перемещены в Варшаву; некоторое время спустя было создано совместное польско-литовское архивное управление. После 1777 года, поскольку большинство писцов больше не могли читать кириллицу, к содержанию каждой книги были добавлены краткие польские сводки. Началось большое дело по созданию полной копии всего архива и переписывание всех русских текстов на латинский алфавит[138].

• В 1795 году содержимое архивов и библиотек Варшавы вместе с уцелевшими регистрами было перевезено в Санкт-Петербург, где к ним добавились архивы из Несвижа.

• В течение XIX века российские имперские архивисты раздробили польско-литовские записи в соответствии со своими административными целями. Например, все, что касалось Украины, было отправлено в Киев.

• В 1887 году в Санкт-Петербурге был составлен и опубликован неполный и неточный каталог Литовской метрики.

• В 1921 году Рижский договор между Польшей и советскими республиками предусматривал восстановление всех архивов, вывезенных из Варшавы в 1795 году. Это положение в значительной степени соблюдалось.

• В 1939 году Польская архивная служба насколько смогла вывезла записи из центра Варшавы, но большая часть довоенных коллекций была уничтожена во время войны пожарами, бомбардировками и немецкими грабежами.

Очевидный вывод заключается в том, что Вильнюс и Минск, вероятно, не всегда являются лучшими местами для поиска основных источников изучения Великого княжества.

Задача по сбору этой архивной головоломки была впервые предпринята польскими учеными в 1920-х и 1930-х годах, но работа осталась далека от завершения, когда ее настигли военные катастрофы. Послевоенные условия, которые отдавали абсолютный приоритет чувствительности Советского Союза, не способствовали беспристрастному исследованию.

В результате с большим опозданием звездная роль в итоге досталась героической американской ученой из Гарвардского университета, чьи выводы начали появляться в 1980-х годах. Ее первоначальной заботой было суммировать фонды советских государственных архивов в целом, поскольку их хранители относились к каталогам как к государственной тайне. Но она пришла к выводу, что многие записи, относящиеся к Великому княжеству, сохранились под вводящими в заблуждение заголовками и идентификационными номерами. Кроме того, она поняла, что регистры, оставшиеся в Стокгольме, к которым у нее был неограниченный доступ, были бесценны. Они помогли ей отследить документы, которые хранились в различных частях Польши или Советского Союза, существование которых в противном случае было бы невозможно точно определить. Конечным результатом стала непревзойденная степень понимания архивного наследия Великого княжества.

С тех пор архивные исследования значительно упростились, и ученые многих национальностей трудятся, чтобы восполнить отставание в два столетия. Огромные пробелы и проблемы остаются, но большое утешение знать, что не все потеряно. Даже для любителя-историка без особых знаний необычайно волнительно открыть один из документов и взглянуть на сырой материал истории Великого княжества собственными глазами.

Однако одна важная реликвия никогда не была в архивах. Тело последнего короля-великого князя, похороненное надлежащим образом в церкви Святой Екатерины в Санкт-Петербурге в феврале 1798 года, покоилось в своей гробнице в течение 140 лет. Затем, в 1938 году, по соглашению советских и польских властей, которым было поручено выполнить положения Рижского договора о реституции, саркофаг был вскрыт, и гроб отправлен в Польшу. Однако, поскольку довоенная Польша официально не относилась к Станиславу-Августу позитивно, правительство выступило против плана его перезахоронения в королевском склепе в Вавельском замке Кракова, и гроб был перевезен в часовню в Волчине (Wotczyn) недалеко от Бреста, на место рождения Станислава-Августа в бывшем Великом княжестве. Во время войны Волчин был полностью опустошен, а в послевоенный период заброшенная часовня использовалась как склад удобрений советского колхоза. Таким образом, истлевшие человеческие останки, «привезенные домой» в собор Святого Иоанна в Варшаве в 1995 году, на самом деле нельзя с какой-либо уверенностью считать останками Станислава-Августа.

В области искусства, архитектуры и социальной истории еще одно большое дело было единолично предпринято архивариусом и библиотекарем, который провел вторую половину своей жизни в Силезии. В 1930-х годах покойный Роман Афтанази, заядлый велосипедист и фотограф, путешествовал по восточным границам Второй польской республики с камерой и блокнотом и положил начало своей коллекции аннотированных фотографий замков и загородных домов. После войны, когда многие исторические здания были разрушены, он понял, что его коллекция, пусть и неполная, уникальна. Следующие 40 лет он провел, составляя подробные фотографические и описательные свидетельства о каждом поместье в Литве, Белоруссии и на Украине. Он связался с выжившими бывшими владельцами или их соседями, убедив их предоставить все имеющиеся фотографии, планы, инвентарные данные или семейную историю. Его смелая операция в коммунистические времена была полностью нелегальной, но ее результаты оказались сенсационными. В 1986 году он опубликовал первые тома (из 22) работы, в которой перечислены и подробно описаны более 1500 резиденций. Часть I, состоящая из четырех томов, посвящена бывшему Великому княжеству и организована по палатинатам, существовавшим в XVII и XVIII веках. Только для Виленского палатината в ней имеется 148 записей от Абеле до Жирмуны. Это не просто каталог. Это всеобъемлющий сборник, дающий полные отчеты почти о каждой землевладельческой семье и их поместьях вместе с их домами, галереями, садами, мебелью, генеалогиями, легендами и судьбами. Это настоящая интеллектуальная спасательная операция потерянного мира в большом масштабе.

Том о резиденциях палатината Бреста содержит описание места рождения последнего короля-великого герцога:

«Имение Волчин располагалось к северо-западу от Бреста, недалеко от слияния рек Буг и Пульва. В середине XVI века оно принадлежало семье Солтанов, и в 1586 году Ярослав Солтан, староста Острина, построил там православную церковь. В 1639 году следующим владельцем, смоленским воеводой Александром Госевским, был возведен первый деревянный католический костел… Между 1708 и 1720 годами [во время Северной войны] имущество перешло путем продажи или по наследству к Сапегам, Флемингам, Чарторыйским и Понятовским…

Станислав Понятовский показал себя прекрасным управленцем. Расширяя дворец, построенный Сапегами, он параллельно переделал два десятка ферм, построил семь водяных мельниц, уменьшил повинности своих крепостных, вывел стадо племенного скота и построил флотилию кораблей для перевозки зерна [по реке] в Данциг. В 1733 году он открыл восьмиугольную часовню, в которой был крещен его сын, будущий король.

Тем не менее в 1744 году поместье было продано зятю Понятовского, Михалу Чарторыйскому, литовскому канцлеру, который в середине века завершил строительство дворца, добавив каменные крылья к центральной части, построенной из еловых бревен. Помимо 92 главных комнат, здесь были библиотека, театр, оранжерея, расписанная фресками альтана и домашний парк на 60 morgs. Мебель и гобелены были французскими, а картины – в основном итальянскими. Портреты Карла XII, Августов II и III, а также самого Станислава Понятовского занимали почетные места… Поскольку Волчин находился относительно недалеко от столицы, Варшавы, то был местом многочисленных балов, садовых вечеринок, театральных представлений и гонок на лодках.

[Однако благодаря Первому разделу] Чарторыйские в 1775 году перенесли свою главную резиденцию в Пулавы [возле Люблина], и Волчин был заброшен. [После Третьего раздела 1795 года он оказался в Российской империи и оставался заброшенным.] В конце концов в 1838 году он был продан, чтобы погасить долги семьи, а в середине XIX века [обветшавший] дворец был снесен.

Сохранилась только часовня, переоборудованная царскими властями для целей православного богослужения. Регистрационный журнал часовни, содержащий запись о крещении короля Станислава-Августа, сохранился в соседнем католическом приходе. Реставрация часовни, сопровождавшая ее повторное преобразование в католическое святилище, была завершена как раз к прибытию гроба короля из Ленинграда в 1938 году.

Однако даже тщательно восстановленные записи и материальные останки не рассказывают всей истории. Некоторые люди, по религиозной аналогии, могут полагать, что у Великого княжества была душа, или дух, а также смертное тело, поскольку Великое княжество продолжает порождать всевозможные нематериальные вещи – мифы, легенды, истории и литературные отголоски, которые замечают многие наблюдатели, а некоторые пытаются анализировать.

Одно из самых известных поэтических высказываний о жизни в XX веке предполагает, что современный мир построен на „груде сломанных образов“. И один из самых первых из множества загадочных фрагментов, разбросанных по „бесплодной земле“ Т.С. Элиота, относится к Литве. „Bin gar keine Russin, stamm' aus Litauen, echt deutsch“, – говорит неопознанный женский голос („Я не русская женщина: я из Литвы, чистая немка“). Слова настолько намеренно неясны и загадочны, что приближаются к бессмыслице и неизбежно вызывают домыслы. Они могут относиться, как предположила вдова поэта, к реальной женщине, встреченной им в Париже. С другой стороны, они вполне могут быть хитрой и намеренно искаженной ссылкой на персонажа из „Нового Макиавелли“ Герберта Уэллса (1911), который был не литовцем, а латышом из Курляндии. „Эта строка является не прямой цитатой, – говорит один из литературных детективов, – а транспозицией, сделанной… чтобы услышать все голоса как один голос, всех женщин как одну женщину“. Историк воздерживается от участия. Важный момент заключается в том, что отголоски чего-то под названием Литва, но очень сильно отличающегося от современной Литвы, продолжали циркулировать еще долго после ее смерти и что, как знал поэт, Россия была чем-то другим. Великое княжество – один из бесчисленных „сломанных образов“, которые способствуют нашему несовершенному пониманию европейской цивилизации».