I

Перпиньян – главный город самого южного департамента Франции, Восточные Пиренеи (64-й департамент), одного из пяти департаментов в регионе Лангедок-Руссильон. Он расположен в 510 милях к юго-юго-западу от Парижа, недалеко от франко-испанской границы. В прежние времена он был провинциальной столицей исторической провинции Руссильон, которая сегодня граничит с испанскими округами Лерида и Жерона и княжеством Андорра. В 12 милях к югу, непосредственно рядом с заливом Лион тянется Côte Vermeille – Алый берег, а за ним – Коста-Брава. Лучший способ добраться туда – поехать на экспрессе TGV. Эти роскошные быстрые поезда четыре раза в день отправляются с Лионского вокзала в Авиньон. Оттуда путь лежит по равнине Лангедок через Монпелье, Безье и Нарбонну. Поездка занимает 4 часа 45 минут. Пассажиров, прибывающих днем, обычно встречает яркое южное солнце, в котором город купается в среднем 300 дней в году.

Другой способ – это долететь до регионального аэропорта Перпиньян-Ривесальт, который принимает рейсы с внутренних и международных направлений, включая Париж – Орли, Лондон – Станстед, Шарлеруа и Саутгемптон. При входе в здание терминала первый плакат, который вы видите, гласит:

VISITEZ LE CHÂTEAU DES ROIS PLACE – FORTED'UN ROYAUME EPHÉMÈRE[50]

Мало кто из посетителей заранее знает, что такое «эфемерное королевство».

Старый город расположен на южном берегу реки Тет, вдоль которого проходит бульвар Свободной Франции. Внутренняя кольцевая дорога образована бульварами Фош, Вильсон, Бриан и Пуанкаре, окружающими внушительную средневековую цитадель. Лабиринт узких улочек, заполненных кафе и ресторанами, спускается к реке и доминирует над тремя площадями: Де ла Лог, Верден и Араго (Франсуа Араго (1786–1853) – известный пионер науки местного происхождения). Железнодорожная станция расположена в конце проспекта Генерала де Голля.

Тем не менее, как подчеркивают туристические сайты, у Перпиньяна несомненный иностранный колорит. «Значительная часть населения Перпиньяна имеет испанское происхождение, – говорится в одном из них, – это беженцы времен гражданской войны и их потомки. Южное влияние еще больше усиливается заметной примесью североафриканцев – как арабов, так и белых французских поселенцев, репатриированных после того, как в 1962 году Алжир обрел независимость». «Несмотря на то что здесь мало памятников, достойных посещения, – продолжает сайт, – Перпиньян – приятный город с оживленной уличной жизнью. Его расцвет пришелся на XIII и XIV века». Самыми рекомендуемыми достопримечательностями являются средневековая Лож-де-Мор, собор Сен-Жан, дворец Депутации (когда-то парламента Руссильона) и, конечно же, цитадель.

В настоящее время каталонские связи Перпиньяна широко рекламируются и активно продвигаются. В здании ворот Кастиле находится каталонский народный музей Casa Pairal. Офис по туризму рекламирует фестивали La Sanch на Пасху, Sant Jordi в апреле, когда влюбленные обмениваются подарками, и Festa Major в летнее солнцестояние, который празднует «каталонский дух Перпиньяна». Он приглашает общественность принять участие в каталонском национальном танце sardana, вывешивает рядом с французским триколором каталонский флаг и упивается определением города – La Fidelissima[51], которое когда-то было дано городу за сопротивление французскому королю. Короче, он гордится, что Perpigna является la capitale de la Catalogne française – «столицей французской Каталонии». Эти особенности, не признававшиеся до 1980-х годов, «значительно обогатили наше наследие».

Местный клуб регби Перпиньяна – «Union Sportive des Arlequins Perpignanais», сокращенно «USA Perpignan», использует форму каталонских цветов – кроваво-красный и золотой. Основанный в 1902 году, он базируется на стадионе «Эме Жираль» и в 2008–2009 годах выиграл титул чемпиона Франции.

Как всегда во Франции, в продаже имеется краткая академическая история. Том под названием «Histoire du Roussillon», написанный магистром университета Тулузы, начинается с красочного описания географического положения региона: «Руссильон – это не просто горный хребет, резко вздымающийся из моря… Это также побережье великого „Среднего моря“ со всем грузом его истории… Своей напряженной и взрывной судьбой Руссильон обязан присутствию моря». История провинции разворачивается с древних времен до наших дней. Рождение Перпиньяна происходит примерно на трети пути:

«Изначально это была всего лишь простая римская вилла, которую в конце IX века сделали своей резиденцией графы Руссильона, тем самым оттеснив соседний древний, но сильно разрушенный Русчино. Освящение приходской церкви Святого Иоанна Крестителя 16 марта 1025 года, построенной рядом с усадьбой графа, знаменовало первое признание статуса нового политического и административного центра».

Физически шахматная доска, на которой развивалась здесь политическая жизнь после падения Римской империи, очевидно, представляла собой массу крошечных феодальных владений, боровшихся за существование в тесном пространстве между растущей властью мусульманских эмиров в Иберии и властью франкских королей в бывшей Галлии. Каждая вторая горная вершина прорастала укрепленной башней или замком, свидетельствуя о положении дел, при котором в каждом крупном районе был свой граф, а в каждой долине – свой виконт. В то время как феодалы боролись, стараясь подчинить себе соседей, одни феодальные владения расцветали и расширялись, а другие увядали. Постепенно, по мере поглощения более мелких феодов, возникло несколько могущественных доминирующих династий. Родоначальником одной из них был баскский военачальник Иниго Аристра, который в начале IX века, вскоре после похода Карла Великого против мавров, изгнал Каролингов из Западных Пиренеев. Вторым – в XI веке – стал Санчо Эль Майор, первоначально «король Памплоны».

Повествование становится чертовски сложным после распада империи франков и ее находившейся за Восточными Пиренеями окраины Marca Hispanica, Испанской марки. В исторических записях перед нами предстает вереница королей, принцев и графов сплошь с какими-то маловероятными именами. Кем на самом деле был Сунюэр I, не говоря уже о длинной линии Гильяэртов, Гаусфредов и Гуинаров? Действительно ли граф Раймон Беренгер II (пр. 1076–1082 гг.) мог быть кем-нибудь иным, кроме Беренгера Раймонда II (пр. 1076–1097 гг.)? И отличаются ли Раймонды (или Раймунды) от Рамонов?

В поисках ответов на эти загадки человек поднимается по мощеным улицам к цитадели Перпиньяна. Там его ждет еще один сюрприз в виде внушительного, похожего на крепость сооружения под названием Le Palais des rois[52]. Это совсем не то, что можно ожидать от дворца, и для любого человека выглядит больше похожим на пустынный форт, перенесенный сюда из песков Сахары. Его сад украшен пальмами, а интерьер являет невероятную смесь церковных готических арок и экзотических мавританских двориков. Стрелки культурных и исторических компасов выходят из-под контроля. Кто были эти короли и где было их королевство?

Летом 2010 года в Перпиньяне прошел 23-й ежегодный Estivales – популярный фестиваль музыки, танца, театра, цирка и кино. В течение трех недель июля сотни артистов показывали множество представлений и десятки тысяч зрителей-энтузиастов собрались, чтобы насладиться ими. Масштабные шоу под открытым небом проходили на «Кампо Санто» – специально построенной арене, возведенной рядом со средневековой церковью Сен-Жан-ле-Вье. Сценой для более камерных мероприятий стал монастырь минимов[53]. В 2010 году основная тема средиземноморской культуры получила дополнительный африканский акцент. Программу возглавляли группа фламенко «Дюны» из Севильи, Нидерландский театр танца, Салиф Кейта из Мали, Невидимый цирк Виктории Чаплин, танцевальный коллектив Umoja из Южной Африки и такие певцы, как Ванесса Паради и Ален Сушон. Тем не менее многие скажут, что лучше всего провести время в Перпиньяне можно было на окраинах фестиваля, беззаботно потягивая вино под звездами, поедая тапас, аплодируя уличным артистам, слушая в парке цыганского гитариста, импровизированный джазовый коллектив или мечтательно танцуя до рассвета под сенью душистого гибискуса. Неизменным фоном для Перпиньяна являются Пиренеи, которые образуют горный хребет впечатляющих размеров, чей темный контур выделяется на ночном небе. Они тянутся примерно на 200 миль от моря до моря, от живописных поселков художников Коллиур и Баньюльс на Кот-Вермей до элегантных курортов Биарриц и Байонна на берегу Атлантики. Между ними лежит переплетение скалистых хребтов, глубоких зеленых лощин, фантастических ущелий, высоких плато, крутых перевалов, уединенных каменистых осыпей, могучих рек, кристально чистых озер, усыпанных цветами пастбищ и, выше за линией 10 000 футов, мира ледников, снежных полей и скалистых вершин. Самые высокие вершины – Пик-де-Ането (11 168 футов), Маладета (10 853 фута) и Монте-Пердидо (11 007 футов), если использовать их испанские названия. Все они находятся в центральной части. Более 350 лет этот массивный естественный барьер отделял Францию от Испании. За одним небольшим исключением: в Валь-д'Аране франко-испанская граница петляет по всей длине Пиренейского хребта.

Что касается исторических провинций, которые во время Великой французской революции были заменены департаментами, то montant nord, северный склон Пиренеев, по направлению к его средиземноморскому концу занимают Сердань и Руссильон, уходящие корнями к временам Marca Hispanica. На южных склонах, если начинать с Коста-Бравы, линия Марки, параллельная хребту, проходит сегодня через верхнюю Каталонию, мимо княжества Андорра и возвращается обратно в северо-западный угол Каталонии. Исторически вы проходите через ряд древних графств от Перелады на побережье до Пальярса в самом сердце гор.

В Руссильоне (на каталонском Rosselló) короткая береговая линия сочетается с длинным участком Пиренейского хребта. 1500 квадратных миль занимают одна огромная гора и две поперечные реки. Гору Канигу, Canigo (9137 футов), где каталонцы зажигают свои традиционные костры в канун летнего солнцестояния, можно увидеть из окрестностей далекого Марселя. Реки Тет и Тек, орошающие равнину Руссильона, берут начало в горных районах – когда-то самостоятельных округах – Конфлан и Валлеспир соответственно. Регион славится своим vin doux naturel[54] из Кот-Вермей, древними романскими аббатствами, как, например, Сен-Мишель-де-Кюкса и Сен-Мартен-де-Канигу, и некоторыми из «самых красивых деревень Франции». Среди них Кастельну, а также Эволь, Моссе, Винча и Сен-Лоран-де-Сердан. Начиная с XIII века самая северная граница Руссильона, протянувшаяся от плато Каспир до средневековой крепости Сальс, образовывала линию обороны от растущей мощи Франции. Она бесстрашно смотрит в лицо грозным «пяти сыновьям Каркассона» – французским замкам Агилар, Керибюс, Пейрепертюз, Пюилоренс и Терм, расположенным вдоль границы Лангедока. Крепость Сальс была построена, чтобы закрыть брешь между приморскими лагунами и внутренними высотами.

Руссильонский фольклор заметно отличается от фольклора других французских регионов. Sardana – чисто каталонский танец: мужчины и женщины держатся за руки, образуя круг, и под размеренный ритм двигаются взад-вперед. Типичный оркестр – кобле: девять или десять музыкантов играют на tenora и tible (высокий и низкий гобои), flabiol (флейта) и bodega (волынка) из козьей кожи обычно в сопровождении барабана и контрабаса. Международный фольклорный фестиваль проводится каждый август в Амели-ле-Бен (Els Banys d'Arles).

В отличие от Руссильона, Сердань (Cerdanya на каталонском, Cerdaña на испанском) полностью окружена сушей и в настоящее время разделена на французскую и испанскую половины. Она стала сильной и богатой благодаря своей относительной недоступности и древнему торговому пути через Пиренеи. Ее историческая столица и административный центр округа находились в Льивии. Графы Сердань-Конфлан, достигшие апогея своей мощи в XI веке, основали аббатства Сен-Мишель де Кукса и Монсеррат, прежде чем завещать наследство своим потомкам, графам Барселоны. До XVII века их наследие оставалось нетронутым. Во время переговоров, проведенных в Льивии в 1659 году, когда произошло разделение Сердани, французские представители потребовали 130 коммун в северной части Сердани. В то же время испанские представители утверждали, что Льивия является не коммуной, а городом. С тех пор Льивия остается испанским анклавом внутри французской территории. Посещение этого места весьма поучительно. В начале местного «исторического маршрута» Льивия названа «колыбелью каталонского государства».

Современная Каталония – Catalunya, площадь которой 12 300 квадратных миль, намного больше, чем Руссильон или Сердань. Она имеет треугольную форму и разделена на 41 комарку – «сельский район». Верхняя сторона треугольника совпадает с ее границей в Пиренеях. Прибрежная сторона спускается под прямым углом вдоль побережья Коста-Брава, мимо Барселоны и Коста-Дорады и доходит до провинции Валенсия. Внутренняя сторона треугольника связывает самую южную точку побережья с самой западной точкой Каталонии в Пиренеях. С 1978 года, с учетом трагических событий времен генерала Франко, провинция пользуется автономией в составе Испании и успешно восстановила официальный статус каталонского языка.

Часть Восточных Пиренеев, где верхняя Каталония примыкает к старому французскому графству Фуа, демонстрирует непростые географические, исторические и языковые особенности региона. Каталонский район Пальярс граничит с тремя разными соседями. К западу от него расположена группа испаноязычных районов, начиная с Собрарбе и Рибагорса. К северу лежит Валь-д'Аран, куда на транспорте можно добраться только через туннель Вьелья и который, хотя и расположен на французской стороне хребта, тоже принадлежит Испании. Жители Валь-д'Арана говорят на уникальном языке, представляющем собой смесь баскских и неолатинских составляющих (aran на баскском языке означает «долина»). К востоку расположено княжество Андорра, одно из старейших государств Европы.

Андорра занимает крошечный горный уголок, зажатый между Францией и Испанией. С 1278 года в течение 700 лет ее правительство находилось под совместным контролем графов де Фуа (позднее префектов Арьежа) и епископов Сеу-д'Ургельских. Однако с 1993 года она пополнила список суверенных мини-государств Европы, таких как Монако, Лихтенштейн и Сан-Марино. Андоррцы, как и обитатели Franja d'Aragón – узкой полосы территории, непосредственно примыкающей к Пальярс, – говорят на каталонском языке, но их национальный гимн двуязычен. Немногие страны могут похвастаться национальным гимном, пропитанным историей до такой степени:

Андоррцы до сих пор воспевают Карла Великого, потому что их страна начала свое существование под его правлением и никогда не присоединялась ни к одной великой державе, пришедшей ему на смену.

Чтобы по-настоящему понять характер этой местности, нельзя придумать ничего лучше, чем подняться на высокую точку франко-испанской границы к югу от Перпиньяна. Яркое полуденное солнце светит в лицо. Море сверкает на горизонте слева, где последний выступ французского побережья сливается с Коста-Бравой. Справа линия горного хребта ведет к Андорре и Центральным Пиренеям. За спиной у вас Руссильон и Сердань, а дальше за ними – Лангедок. Впереди, сколько может видеть глаз, тянутся крутые холмы Каталонии. Главный порт и столица Каталонии, Барселона, не видна, но до нее можно добраться на машине чуть больше чем за час, следуя по автостраде E–15, петляющей внизу по предгорьям.

Благодаря нынешнему господству централизованных национальных государств можно подумать, что этот пиренейский регион является периферийным как для Франции, так и для Испании: далеко от Парижа, далеко от Мадрида. Однако прогулки по Пиренейскому хребту заставляют в этом усомниться. Уже сам ландшафт, являющийся продуктом целых эпох перемен, наводит на мысль об изменчивости всего остального. Не так давно Франции в этих краях не было и в помине, а Испании вообще не существовало. Перпиньян же когда-то был столицей. Такой же, как Барселона и Сарагоса. Затем люди по обе стороны Восточных Пиренеев стали подданными одного короля, членами и бенефициарами политического образования, границы которого простирались далеко за сияющий горизонт.

II

Происхождение королевства можно проследить до горного ручья Арагон, который течет с высоких пастбищ Центральных Пиренеев в широкую долину Эбро. Ручей дал название не имеющему выхода к морю району, теперь известному как Alto Aragón (Высокий Арагон), откуда он берет начало. Ландшафт, который он пересекает, в основном состоит из пустынной равнины, покрытой тонкой меловой засоленной почвой. Большую часть года для него характерны высохшие русла рек и кустарники цвета пепла. Лето невыносимо жаркое, зима холодная и снежная. Тем не менее в горах, окружающих равнину, растут дубовые, сосновые и буковые леса, а высокогорные пастбища создают прекрасную среду обитания для мериносовых овец. Пиренейский хребет, в котором на этом участке доминируют вершины Ането и Пердидо, образует огромный барьер. На круто обрывающихся возвышенностях притулилось несколько зеленых оазисов, но единственная область, пригодная для крупномасштабного сельского хозяйства, раскинулась у подножия гор среди пшеничных полей, садов и виноградников, обрамляющих берега Эбро. Через перевал Порт-де-Канфранк проходит один из старейших транспиренейских торговых путей, ведущий из Сарагосы в Беарн.

Здесь к концу I тысячелетия христианские сеньоры, правившие северо-восточным периметром Иберии, начали борьбу с мусульманскими маврами, которые заняли большую часть полуострова с тех пор, как около двух столетий назад пришли сюда из Северной Африки. Эта группа христианских сеньорий, больших и малых, была создана, когда силы франков преодолели Пиренеи, чтобы дать отпор наступающему исламу. Поход Карла Великого против мавров 778 года отражен в начальных строках древнефранцузской эпической поэмы «Chanson de Roland»[57]:

Отступление Карла Великого из Сарагосы завершилось героической битвой в Ронсевальском ущелье, в которой погибли Роланд и его друг Оливье.

Ответом Карла Великого на угрозу со стороны мусульманской Иберии стала организация четырех милитаризованных буферных зон: Гасконской марки, Тулузской марки (к которой была присоединена Андорра), Готской марки, протянувшейся вдоль средиземноморского побережья от Нарбонны до Нима, и Marca Hispanica (Испанской марки) – от Центральных до Восточных Пиренеев. Последняя, четвертая марка состояла по меньшей мере из 16 графств, каждое из которых контролировалось военным представителем – comitatus. Первым, образованным в 760 году, был Руссильон, последним, образованным в 801 году, – Барселона. Другими графствами на восточном фланге марки были Палларс, Урхель, Конфлент, Валлеспир, Сердань, Бесалу, Перелада, Аусона, Жирона и Эмпуриес. Население этих графств отличала сильная примесь вестготов (см. главу 1), и именно благодаря смешению франкской, иберийской и готской культур Каталонии предстояло обрести свой неповторимый язык и характер.

В последующий период франкам, занявшим слишком большую территорию, пришлось отступить. Власть мавров тоже начала слабеть, и местные христианские землевладельцы отстояли свою свободу. Одно из наиболее важных землевладений на территории бывшей Marca Hispanica образовалось в графстве Барселона, которое полностью избавилось от подчинения Франкской империи, как только Каролинги уступили дорогу Капетингам. Другим было владение Санчо Эль Майора Наварра (ум. 1035 г.), прозванного Великий, который правил обширными землями по обе стороны Пиренеев. Его столица Памплона находилась в самом сердце Страны Басков, никогда не подчинявшейся иностранному господству. С запада она была окружена христианскими Кастилией и Леоном, а с востока – горными графствами Арагон, Собрарбе и Рибагорса, контроль над которыми он установил. Какое-то время он даже добился признания своего сюзеренитета от графа Барселоны Беренгера Рамона I Эль Корбато, Кривого (пр. 1022–1035 гг.).

Санчо Эль Майора Господь одарил пятью сыновьями, и он придумал план, призванный увековечить достояние его семьи. Взяв себе титул короля всех Испаний, он спроектировал будущее, в котором его христианская «империя» поддерживалась множеством зависимых королей. Своего старшего сына и законного наследника он провозгласил королем Наварры, Кастилию и Леон отдал своему второму сыну, а Собрарбе и Рибагорсу в своей последней воле завещал двум младшим сыновьям. Его незаконнорожденный сын Рамиро был обойден в завещании, но получил назначение baiulus – «управляющим» Арагона.

Разумеется, счастливый план Санчо ненадолго пережил своего автора. Все четыре королевских сына вскоре оказались втянуты в войны друг против друга. В 1050 году король Кастилии и Леона Фердинанд I на Совете в Коянсе подтвердил типовую хартию, принятую в Леоне тридцатью годами ранее, которая теперь обеспечивала руководящие принципы для всех христианских государств Иберии, включая принцип наследственного правления. После этого его главным приоритетом стала зарождающаяся Reconquista – отвоевание полуострова у мавров, посредством которой он создал себе репутацию, сделавшую его «императором Испании». Христианским воинам его поколения суждено было дойти до ворот Севильи и Толедо, прежде чем быть отброшенными назад. Проблемами своих братьев воспользовался Рамиро. Не прошло и пяти лет после смерти их отца, как он захватил Собрарбе и Рибагорсу, присоединил их к Арагону и был провозглашен королем. Эти три территории, объединенные Рамиро, образовали колыбель его будущего королевства.

В течение первых ста лет семейство Рамиро правило Арагоном безраздельно. Оно породило четырех королей, которые после гражданской войны, охватившей их западных соседей, стали править не только в Арагоне, но и в Наварре. Первоначально в Арагоне не было достаточно заметного города, который мог бы играть роль административного или церковного центра. Религиозные потребности подданных Рамиро обслуживались странствующими священниками и отдаленным бенедиктинским монастырем Сан-Педро-де-Сиреса. В 1063 году в качестве резиденции первого арагонского епископства был выбран город Чака (или Хака), ранее являвшийся оплотом каролингского графства. Более крупный и старый город Уэска (при римлянах Оска, а в XI веке мавританская крепость Wasquah) был завоеван только сорок лет спустя. Чтобы более удобно атаковать Уэску, Рамиро, теперь именовавшийся королем Санчо Рамирес, построил рядом с ней крепость Монте-Арагон, но был убит шальной стрелой, когда вел разведку городских стен. Последний штурм возглавил преемник покойного короля Педро I, старший внук Рамиро, который сделал его своей главной резиденцией и был там похоронен. У короля регулярно вспыхивали конфликты с графами Тулузы за контроль над горными перевалами, но главная опасность заключалась в непрекращающихся сражениях между христианами и мусульманами на юге.

Таким образом, с самого начала своего существования молодое королевство Арагон не обладало хорошими шансами на долгосрочное независимое выживание. Оно было зажато между более сильными королевствами Кастилия и Наварра, могущественным мусульманским эмиратом Сарагоса, а дальше за Рибагорсой – восточным флангом бывшей марки, находившейся под властью графов Барселоны. В те дни воинственные бароны непрерывно поглощали своих соседей или сами становились объектами поглощения. Рамиро и его преемники, безусловно, могли извлечь выгоду из своего отступления в горы, но перед ними стояла жесткая дилемма: если попытаться расширить свои владения, то есть риск навлечь на себя месть соперников; если же ничего не делать, то это приведет к стагнации и привлечет к ним соседних стервятников. Их колебания нашли свое отражение в неоднократных попытках объединить свои силы с соседями: сначала с Наваррой, затем с Кастилией и в конце концов с Барселоной.

Первые исторические и культурные связи Арагона были весьма специфическими. Являясь изначально родиной доримского кельтиберского племени Ilergertes, он никогда не был частью Страны Басков и никогда не подвергался ни существенному наплыву мавританского элемента, ни сильному влиянию франков, очевидному в Каталонии. В совокупности лингвистических групп полуострова его исконный язык отличался от других. Но самое главное, Арагон был маленьким и бедным. Он не мог собирать большие армии, как Кастилия, и, хотя его население было в значительной степени свободно от феодальных зависимостей, он не обладал ни торговым потенциалом Каталонии, ни ее логистическими преимуществами в смысле контактов с внешним миром. Следовательно, он мог расширить круг своих клиентов и партнеров, только предоставив им широкие права автономии. В противовес традициям Кастилии, Арагон выступал за уважение к местным законам и избегал централизованной власти.

Особое место в эволюции политических традиций Арагона занимает маленькая область Собрарбе – одна из трех составных частей первого королевства Арагон. Согласно легенде, которая на протяжении веков принималась как исторический факт, правители должны были давать клятву, представлявшую собой формальный договор со своими подданными. «Мы, имеющие такую же ценность, как и ты, – говорили им, – примем тебя своим королем, если ты будешь соблюдать наши законы». Поклявшись, король также давал обязательство подтвердить назначение выборного чиновника под названием «юстиция», который являлся хранителем этих законов. Современные исследования показали, что «клятва Собрарбе» была изобретением гораздо более поздних времен, тем не менее многие комментаторы считают, что она отражает суть древней традиции.

Арагон сыграл существенную роль в Reconquista. Он вел коварную игру переменчивых союзов, в ходе которой то объединялся с Кастилией, чтобы оказывать давление на мавров, то с маврами, чтобы сдерживать кастильцев. Беспричинное насилие было обычным явлением. Первый сезон кампании короля Санчо Рамиреса начался в 1064 году с участия в знаменитом международном походе против мусульман, удерживавших город Барбастро. Получив благословение папы, арагонские и каталонские войска совместно с армией рыцарей из Аквитании, Бургундии и Калабрии предприняли осаду и уничтожили защитников города. Распространился слух, что погибло 50 000 душ. Но победа оказалась недолгой. Крестоносцы, груженные добычей, рабами и женщинами, отошли назад, оставив позади лишь небольшой гарнизон. В результате на следующий год Барбастро был отбит мусульманской колонной, пришедшей на выручку из Лериды, и христианский гарнизон постигла та же участь, что и его мусульманского предшественника.

Первая осада Барбастро дает редкую возможность увидеть реалии жизни на христианско-мусульманской границе, благодаря рассказу мавританского автора Ибн Бассама, который, в свою очередь, был знаком с рассказом еврея, посланного в город, чтобы выкупить видных горожан:

«Когда французские крестоносцы в 1064 году захватили Барбастро… каждый из главных рыцарей получил дом со всем, что в нем было: женщинами, детьми и мебелью… [Еврей] нашел крестоносца в мавританском платье, сидящим на диване в окружении мусульманских девушек; он… женился на дочери бывшего владельца и надеялся, что она принесет ему потомство. „Ее мусульманские предки делали такое с нашими женщинами, когда они завладели этой страной. Теперь мы делаем то же самое…“ Затем он повернулся к девушке и сказал на ломаном арабском: „Возьми свою лютню и спой несколько песен для этого господина“. Еврей добавляет: „Мне было приятно видеть, что граф проявляет такой энтузиазм, будто понимает слова, в то же время продолжая пить вино“».

Культурные последствия таких встреч не могли пройти даром. Не случайно одним из лидеров «крестового похода на Барбастро» был Гийом VIII, герцог Аквитании и граф Пуату, отец первого из трубадуров.

Таким был мир кастильского рыцаря из Вивара Родриго Диаса (ок. 1040–1099), который в молодые годы получил прозвище El Campeador (Ратоборец), когда убил на поединке[58] наваррского рыцаря. В 1070-х годах его отправили из Севильи собирать дань. Однако затем он был обвинен[59], что украл часть королевской казны, и изгнан. С тех пор он стал вольным рыцарем, служившим разным правителям, как христианским, так и мусульманским. Родриго поддерживал тесные отношения с Педро I Арагонским и выдал свою дочь замуж за его сына и наследника. Одним из его работодателей был эмир Сарагосы Муктадир, и именно от мусульман он получил прозвище Сид (Командир). Его последним подвигом стали осада и взятие Веленсии[60], имевшие большое символическое значение в ходе Reconquista.

Сид из романов и легенд, самый выдающийся литературный герой Испании, изображается на протяжении веков как рыцарь совершенной добродетели, не всегда похожий на настоящего Родриго Диаса. Первые истории, написанные на ломаной латыни, начали распространяться вскоре после его смерти, в то время как эпическая поэма «El Cantar de mío Cid» датируется концом XII века:

После набега на Арагон Диас однажды забрел дальше на восток во владения графа Барселоны Раймунда, Рамона Беренгера I.

«Слухи достигли ушей графа Барселоны, что Сид Руй Диас разоряет деревни, и граф страшно разгневался… Граф был человеком опрометчивым и глупым и без должного раздумья сказал: „Сид, Родриго из Вивара, причинил мне много зла… Теперь он опустошает земли, находящиеся под моей защитой. Я никогда… не проявлял к нему враждебности, но, поскольку он явился ко мне, я потребую удовлетворения“.

Много мавров и христиан… отправились на поиски могущественного Руя Диаса из Вивара. Они ходили три дня и две ночи и наткнулись на Сида в сосновом лесу Тевара. Сид, дон Родриго с большой добычей спустился с гор в долину, где получил послание графа Рамона… [Он] отправил ответное послание со словами: „Скажите графу, чтобы он не обижался. Я ничего не уношу из принадлежащего ему…“ Граф ответил: „Нет! Он заплатит за прошлые и настоящие обиды здесь и сейчас“.

„Рыцари, – сказал Сид, – готовьтесь быстро взяться за оружие. У графа Рамона… огромное войско мавров и христиан, и он полон решимости сражаться… Подтяните подпруги и наденьте доспехи. Рамон Беренгер увидит, какого человека он встретил сегодня в сосновом лесу Тевара…“

Все были… одеты в доспехи и сидели на своих лошадях. Они наблюдали… как франки скакали вниз с холма… [Затем] Сид, удачливый в битве, приказал атаковать. Его люди были рады подчиниться и использовали свои копья с пользой, поразив одних и опрокинув других. Сид выиграл битву и взял графа Рамона в плен.

Был приготовлен большой пир… но граф Рамон не выказывал никакого удовольствия от него. Они принесли блюда и поставили их перед ним, но он… презрел все, что они предлагали. „Я не съем ни куска, – сказал он, – за все богатства Испании. Я лучше умру, раз такие плохо обутые парни победили меня в битве“.

На это Сид ответил: „Ешьте этот хлеб, граф, и пейте это вино. Если вы сделаете, как я говорю, то будете свободны. Если нет, то никогда больше не увидите христианский мир“».

Сид сдержал свое слово, но не отдал добычу. Графу сохранили жизнь, и он вернулся домой зализывать раны. Должно быть, он понял, что будущее теперь зависит не только от борьбы с маврами, но и от соперничества Барселоны, Кастилии, Наварры и Арагона.

Если Кастилия всем сердцем приняла Сида, то Арагон официально признал своим покровителем святого Георгия. Это произошло за три столетия до того, как то же самое сделали короли Англии. Королевский штандарт Арагона изображал красный крест святого Георгия на белом поле, иногда с головой черного коронованного мавра в каждой из четырех четвертей. Культ святого Георгия великомученика, армянина, с IV века был широко распространен среди крестоносцев и связан с желанием Арагона стать папским протекторатом. Урбан II, папа времен Первого крестового похода, в 1089 году должным образом принял Арагон в Свободную Римскую церквь, а годом позже сделал это с Барселоной.

Еще одна веха была достигнута в 1118 году. Благодаря войнам Сида эмират Сарагоса ослабел, а арагонские силы осмелели настолько, чтобы захватить его. С тех пор они господствовали в центральной долине Эбро. При Альфонсо I Воителе Сарагоса стала резиденцией правительства Арагона, ее собор – резиденцией архиепископа и местом королевских коронаций, а на ее улицах появились элегантные аристократические дворцы. Мавританское войско вошло составной частью в армию королевства, а великолепный замок эмиров Альхаферия стал резиденцией христианских королей. Арагон перестал быть отдаленным захолустьем. Но самое главное, его претензии на королевский статус, подтвержденные папой, теперь были общепризнанными.

Еще до смерти Альфонсо I в 1134 году в королевстве началась династическая паника, счастливый исход которой едва ли можно было предвидеть. Альфонсо, хотя и был самым что ни на есть победоносным воином, оказался крайне неумелым политиком и создателем династии. Ранняя смерть племянника, в результате которой он сам взошел на престол, не убедила его в необходимости произвести на свет наследника, а его запоздалый брак с регентшей Кастилии Урракой Леонской не принес ожидаемых результатов. В последние годы жизни он разошелся с женой, потерял контроль над Кастилией и остался бездетным. Кроме того, его брат, который теперь стал епископом Барбастро, был священником, давшим обет безбрачия. В своем завещании Альфонсо намеревался завещать свои королевства в равных долях трем орденам крестоносцев, тем самым оскорбив все другие заинтересованные стороны. Дворяне Наварры быстро отделились и навсегда разорвали связь с Арагоном. Арагонская знать, тоже вынужденная действовать, убедила брата короля отказаться от своих обетов и жениться. Поэтому, когда монарх лежал при смерти, бывший монах уже готовился вступить в брак. Короткое правление Рамиро II Эль Монако было намеренно задумано как временная мера и не избежало волнений, но достигло своей цели. Родился ребенок королевской крови, и страна получила наследницу. Как только он смог, послушный король отрекся от престола в пользу своей малолетней дочери и вернулся в свою монашескую келью. Затем регентский совет приступил к поиску подходящего жениха для наследницы и подходящей же замены разорванного партнерства с Наваррой. По воле провидения в соседнем графстве Барселона тоже имелся ребенок-наследник.

В результате в 1137 году годовалая королева Петронилла Арагонская (Peyronella по-арагонски и Peronela по-каталански) была помолвлена в Сарагосе с 24-летним Рамоном Беренгером IV Барселонским. Девушка осталась королевой, а ее муж принял титул принца Арагона. Еще одно соглашение оговаривало, что и Арагон, и Барселона сохранят свои собственные институты, обычаи и титулы и что в случае преждевременной смерти одного из обрученных оба государства перейдут к оставшемуся. Последняя предосторожность оказалась ненужной. Через четырнадцать лет королева и принц-граф поженились, и в их браке родилось пятеро детей. Из практических соображений муж правил и в Арагоне, и в Барселоне и при этом успешно отстранился от дел в Кастилии, где его сестра Беренгуэла стала теперь «императрицей». Старший сын Рамона и Петрониллы, также Рамон Беренгер, был назначен их сонаследником. Овдовев в 1162 году, Петронилла отказалась от всех своих прав в пользу сына. После четвертьвековой задержки помолвка 1137 года наконец принесла свои плоды в полной мере: свадьба двух людей привела к союзу двух государств.

Со своей стороны Рамон Беренгер, взойдя на престол, отказался от своего каталонского имени и в память об Альфонсо I Воителе принял титул Альфонсо II Арагонский и I Барселонский. С тех пор длинная череда монархов наследовала двойные титулы – королей Арагона и графов Барселоны в Каталонии. Монархисты и историки, отдающие дань уважения монархии, называют их королями-графами, каталонцы и каталанофилы – графами-королями.

Объединение королевства и графства имело далеко идущие последствия, создав обширную территориальную основу, которая сочетала в себе безопасную горную твердыню с морской береговой линией, обладавшей огромным военноморским и торговым потенциалом. Она была в равной степени богата и непобедима. Наряду с недавно возникшей Португалией Арагон-Барселона представлял собой серьезный противовес Кастилии. Не случайно старшая дочь принца Рамона и королевы Петрониллы должна была стать женой второго короля Португалии Санчо по прозвищу Популятор (пр. 1185–1211 гг.). Вместе с тем в некотором отношении королевство и графство оставались друг для друга неудобными партнерами. Каждое сохраняло свои законы, свой парламент, Cortes, и свой язык. Арагонский язык не слишком сильно отличался от кастильского, а каталанский был более близок к окситанскому языку Лангедока. Барселона, основанная в III веке до н. э. братом Ганнибала и освобожденная от мавров Карлом Великим, была гораздо более почитаемой, чем Сарагоса. Дом Беренгера, являвшийся преемником линии из двадцати четырех графов Барселоны с начала IX века, был, несомненно, старше дома Рамиро, а его территориальные владения – намного более обширными. На протяжении поколений со времен первого графа Бера Вильгельма Тулузского (пр. 801–820 гг.), сына вассала Карла Великого, эти владения то расширялись, то уменьшались. Но, прочно закрепившись в самых восточных графствах бывшей Marca Hispanica и особенно в приморских районах Эмпорда (Ампуриеса), Аусона, Жирона и Барселона, они образовывали сплошной участок земли, охватывающий оба фланга Пиренеев. Иными словами, каталонская часть объединенного королевства была старше, больше и богаче. Пессимисты, наверное, предсказывали, что эти две части никогда полностью не сольются, оптимисты же надеялись, что одна будет дополнять другую. Правы оказались и те и другие.

На европейской сцене эта «составная монархия» появилась примерно в то же время, что и трубадуры с их культом «куртуазной любви». Арагон-Каталония соседствовал со странами, где процветали трубадуры, включая Аквитанию, Лангедок и Прованс. Первое произведение литературной критики на романском языке «Razos de trobar»[61] приписывают подданному короля-графа Рамону Видаль де Бесалу (ок. 1196–1252). (Его защита окситанского языка в Лиможе побудила Данте Алигьери написать De Vulgari Eloquentia, чтобы защитить заслуги Тосканы в Италии.) Предшественниками Рамона Видаля были Гийом де Пуатье (1071–1126), Понс де ла Гуардия (1154–1188) и Угет де Матаплана (1173–1213). Арнаут Каталонский (ок. 1219–1253), Аманье де Сескар, известный как il dieu d'amor[62] (1275–1295), Жофре де Фуаша (ум. 1300) и другие пришли позднее. Жофре был францисканским монахом из Эмпорды, отправленным своим орденом на Сицилию. Его трактат Vers e regles de trobar[63], где приведены примеры творчества других певцов, стал образцом для подражания:

«Искусство трубадуров является отправной точкой современной европейской литературы, – писал много лет назад британский медиевист. – И если мы хотим найти тот таинственный элемент, который является квинтэссенцией средневекового духа, нам не придумать ничего лучше, чем последовать примеру романтиков и искать его в эпохе и стране трубадуров».

На начальном этапе Reconquista военные функции владельцев замков имели первостепенное значение. Они способствовали росту могущества земельной аристократии, основой которого был труд закрепощенного крестьянства. Несколько десятков таких rics homens собрали небольшие частные «государства», утвердившись сначала как графы, а в итоге – как герцоги. Среди них были Монткадас, Колома в Керальте и графы Кардона, Урхель, Эмпуриес и Пальярс-Собира, состояния которых достигли апогея в XIV веке. Примером этого процесса является происхождение клана Монткадас. Монткада, или Монкада, – это небольшой замок/деревня, располагавшийся в семи милях от Барселоны, недалеко от аббатства Святого Кугат-дес-Вальес. В начале XII века его наследница вышла замуж за неизвестного рыцаря по имени Гильем Рамон (1090–1173), который стал великим сенешалем окружного суда. Их потомство процветало, получив в дар земли в южном районе Новой Каталонии. В следующем поколении они владели примерно двадцатью – тридцатью замками и поместьями, одни из которых располагались вокруг Тортосы, другие – в епархии Вик, а третьи – в районе Жироны. Один из членов семейства, женившись на наследнице Беарна, основал транспиренейскую ветвь клана. С этого момента их будущее было обеспечено. Все эти великие семьи жили за счет труда зависимых и крепостных крестьян Арагона-Барселоны, многие из которых были маврами и знались с рабами. В Барселоне, Валенсии, а позднее в Пальме регулярно действовали невольничьи рынки. Свой товар – часто это были пленные мавры – они продавали либо дворянским и купеческим семьям, либо иностранным торговцам.

Формы государственного устройства были передовыми для своего времени. Тенденции использования консультативного механизма и принципа делегирования можно проследить начиная с XI века, в ассамблеях pau i treva («мира и перемирия») с участием знати. Первый каталонский правовой кодекс «Usatges de Barcelona» (1068 г.) был основан на решениях этих собраний. Однако многие авторы считают, что истинной отправной точкой долгой парламентской традиции стало совместное заседание каталонской и арагонской знати, созванное королем-графом в Лериде в 1216 году. С тех пор парламенты появились во всех землях короны. В Арагоне заседания Cortes, состоявшиеся в Уэске в 1247 году, привели к формированию Fueros[64] d'Aragon, известного как «Кодекс Уэски». В 1283 году состоявшаяся в Барселоне сессия ассамблеи Каталонии приняла три «конституции» – три основных закона, один из которых сделал ежегодные сессии ассамблеи обязательными. Каталонский парламент – Corts catalanes – состоял из трех ветвей, braços, представлявших церковь, дворянство и граждан королевских городов. Его основная функция была законодательная. С согласия короля-графа парламент мог принимать написанные парламентом же законы (capitols de cort) при условии, что этот парламент, в свою очередь, одобрит законы, инициированные королем-графом. Со временем этот парламент послужил образцом для заморских территорий.

Благодаря своим далеко идущим полномочиям в рамках этих соглашений дворянство обрело прочное чувство солидарности и равенства со своими правителями. В период между 1287 и 1348 годами оно даже разработало теорию права на вооруженное сопротивление деспотичным монархам. Педро IV позже заметил: «Разделить дворян Арагона так же трудно, как объединить дворян Кастилии».

Еще до объединения графы Барселоны планировали расширить свою власть за пределы Иберии. Первым шагом в этом направлении стало приобретение Прованса, вторым, пять лет спустя, – присоединение по завещанию Серданьи (Сердань) и Бесалу.

С 1032 года Прованс являлся маркграфством Священной Римской империи в имперском королевстве Бургундия (см. выше). В начале XII века с папской помощью был заключен брак между Рамоном Беренгером I, графом Барселоны, и Дус, или Дульсе, де Прованс, наследницы маркграфства. Таким образом, в 1112 году Прованс перешел под власть Барселоны, продлившуюся 134 года. Когда в 1246 году мужская линия прервалась, брак Беатрисы Провансальской и Карла Анжуйского переместил его на французскую орбиту анжуйцев, что стало одним из элементов разногласия арагонцев с анжуйцами.

Свадьба, которую отпраздновали 3 февраля 1112 года в Арле, является примером сложных перипетий средневековой брачной политики. Невеста, Дус, будучи единственным ребенком своей матери, унаследовала от нее Прованс. Но кроме этого, она унаследовала земли своего покойного отца Жильбера де Жеводана, виконта Мийо. Это означало, что ее муж-каталонец завладел и Жеводаном (расположен в глуши нынешнего департамента Лозер), и Мийо (где сейчас находится впечатляющий виадук на автостраде номер 9). Обеспокоенный епископ Менде обратился к королю Франции с просьбой, чтобы тот не пустил каталонцев. Это позволило французам заявить о своих претензиях на часть Лангедока. В результате в 1225 году Арагон продал французам и Жеводан, и Мийо. Но это был еще не конец. Жильбер Жеводанский, помимо этого, обладал правами на район на границе Оверни и Руэрга, французское название которого – Le Carlat, а каталонское – Carlades (сейчас входит в департамент Канталь). Таким образом, каталонский зять Жильбера забрал также и Карлат и передал его своим наследникам и преемникам. В 1167 году Карлат был передан в феод графам Родеза, которые платили феодальные подати Барселоне (Перпиньяну) в течение 360 лет.

Тем временем сага продолжалась. У Рамона Беренгера I и Дус де Прованс родилась дочь, Беренгуэла Барселонская (1116–1149), названная так в честь своего отца. Когда она выросла, то, как и ее мать, стала завидной невестой и в 1128 году была выдана замуж за короля Кастилии Альфонсо VII. Так, прародители королевских домов как Кастилии, так и Арагона-Каталонии были прямыми потомками Дус де Прованс.

Серданья, напротив, после долгих лет независимого существования отошла Барселоне, причиной чему был не брак, а смерть. Ее центральную часть занимало высокое плато, на котором предстояло возникнуть единственному скромному городку Пучсерда. В эпоху посткаролингской раздробленности резиденцией ее графов являлся Риполь, располагавшийся к югу от Пиренейского хребта. Как и соседние Урхель и Россельо, он сбросил с себя владычество не только франков, но и всех своих местных соперников. Самый известный его граф, Gшfrё Е1 Pil6s (Гифре Волосатый, ум. 897 г.), искал защиты у папства и отличился тем, что основал род, от которого ведет свое происхождение дом Беренгеров в Барселоне. Более поздние графы Серданьи поглотили соседний район Бесалу, но в начале XII века остались без наследников, и в 1117 году последний из них завещал свои владения барселонским родственникам. И следующие 542 года Серданья и Бесалу занимали центральную часть природных бастионов Северной Каталонии.

До объединения флаг графства Барселона представлял собой четыре красных горизонтальных полосы на золотом поле.

После объединения он часто служил флагом всего государства. Королевский штандарт, напротив, демонстрировал коронованный щит с гербами Арагона и Каталонии. Надпись на нем гласила: «Dei Gratia Rex Aragonensis, Comes Barchinonensis et Marchio Provinciae» («Божьей милостью, король Арагона, граф Барселоны и маркиз Прованса»). У объединенного королевства поначалу не было девиза. Но с середины XIII века все чаще стала появляться надпись: «Corona aragonensis» («Арагонская корона»), и у современных историков есть все основания использовать ее.

Правящие династии обеспечивали связующие нити собственности и политического контроля, которые помогают объяснить сложную территориальную мозаику средневековой Европы. Они жили согласно общепринятым принципам собственности, правам наследования, правилам ведения войны и концепциям феодальной юрисдикции, основанной на землевладении и политическом порядке, управляемом сложной иерархией господ и вассалов. Они приобретали свои земли и титулы путем браков, по наследству, по завещаниям, с помощью покупки, завоевания и, иногда, пожертвования. И теряли их из-за смертей в семье, из-за неблагоприятных судебных решений, в результате продажи или по причине военных поражений. Они защищали их со своими рыцарскими дружинами с благословения почтительного духовенства и с помощью целого сонма адвокатов.

Как принято считать, династические агломерации Средневековья лучше всего можно понять по аналогии с международными корпорациями более поздних времен. В некотором смысле королевство-графство было политическим бизнесом, и «Арагон» являлся известным брендом. В плане защиты этот бизнес полагался на свою военную силу, но его основными активами были земли и деньги, полученные от налогов и сборов. Каждая входившая в него территория пользовалась существенной степенью самоуправления, где дворяне составляли местный исполнительный класс, управлявший дочерними фирмами. Corts, ассамблеи, в которых доминировала знать, формировали советы директоров дочерних компаний. По традиции именно династия поставляла высшую управленческую элиту – генеральных директоров, которые дополнительно обладали королевским статусом и могли переходить, если того требовали обстоятельства, из фирмы в фирму и из страны в страну. Не следует забывать, что компания «Арагон-Барселона» возникла в 1137 году, в первую очередь благодаря удачному слиянию.

Проблемой являлось соседство. Графство Барселона и королевство Валенсия, которые были присоединены к Арагону в XII и XIII веках соответственно, стали рассматриваться как составные элементы сердца короны, фундаментальные части «внутренней империи», которая отличалась от «внешней империи» за рубежом. Тем не менее при классификации обширных земель Арагона историки сталкиваются с реальной проблемой. В последнее время они стали часто говорить об Арагонской империи, или Арагоно-Каталонской империи. Аргументы схоластов, которые капризно жалуются, что Арагон не похож на древнюю Римскую империю или современную Британскую империю, бесполезны. Эти пусть и неисторические термины в действительности служат своей цели. Хотя Арагонская корона была династической по происхождению и децентрализованной по своей природе, она сформировала нечто большее, чем простое вместилище случайных владений. Она представляла собой долговременное политическое сообщество, которое связывали общая вассальная преданность, общие традиции, общие культурные пристрастия и крепкие экономические связи. То, как ее называть, имеет второстепенное значение. По мнению ученого, чей основной интерес сосредоточен на золотом веке всей Испании, это было «одно из самых внушительных государств средневековой Европы».

Наследники и преемники Альфонсо I и II по мужской линии насчитывали десять поколений. Все они могли гордиться своими арагонско-испанскими именами в дополнение к своим каталонским именам и были пронумерованы в соответствии с арагонскими и каталонскими правилами. Их прозвища были записаны в арагонской и каталонской формах:

На протяжении всего этого долгого времени королевские владения не переставали расширяться. Действительно, с начала XII и до конца XV века не было периода, когда «империя» Арагона не поглощала новые земли или не была занята их обустройством. За несколько десятилетий, последовавших за объединением, в ее состав вошло несколько ценных территорий. Ожидая женитьбы на королеве Петронилле, Рамон Беренгер Святой вел непрерывную борьбу с маврами и в 1148 году взял под контроль и Тортосу на юге, и Льеиду (Лериду) на северо-западе. Россельо попал в руки его сына, а Монпелье пал к ногам его внука.

Россельо сохранял независимость на пятьдесят лет дольше, чем Серданья. Но в 1172 году он был захвачен точно таким же образом. Он занимал территорию, имевшую большое стратегическое значение, так как контролировал не только самый легкий проход через Пиренеи по старой Виа Августа[65], но и поперечный торговый путь между Атлантикой и Средиземноморьем. Он владел ценным портом в Коллиуре (Collioure) и важной линией укрепленных замков, включая Perpinya (Перпиньян), обращенную к Лангедоку. В нем находились три древних comarcas, района: Эль-Конфлент с центром в Праде (Prades), расположенный в долине Тет, Валлеспир – в долине Тек и субальпийский район Капсир – в верховьях реки Од.

В течение пяти столетий пребывания Россельо в составе княжества Каталония он играл роль северо-восточного оплота арагоно-каталонского центра. Ему не раз приходилось держать оборону против Франции. Во время Альбигойского крестового похода против еретической секты катаров, который в начале XIII века привел французов в Лангедок, Россельо твердо противостоял устрашающей мощи Каркассона. Вместе с тем он был обычной точкой входа французских армий в Иберию. В одном печально известном случае его предал аббат, лично рассказавший французскому королю, как проникнуть через линию обороны:

«Четыре монаха, которые были из Тулузы и находились в монастыре недалеко от Аржелес, отправились к королю Франции, и один из них был аббатом. И он сказал королю Франции: „Господин, я и эти монахи – уроженцы твоей страны и по рождению твои подданные. Если тебе угодно, мы покажем, где вы можете пройти. Пусть один из твоих людей немедленно пойдет с тысячей вооруженных конных и множеством пеших людей… чтобы проложить дорогу. А впереди них могут пойти несколько тысяч пехотинцев… чтобы тем, кто прокладывает дороги, не пришлось прекращать свою работу. И так, господин, ты и все те, кто с тобой, сможете пройти“. И король Франции сказал: „Аббат, откуда ты это знаешь?“ – „Господин, – ответил тот, – потому что наши люди и наши монахи каждый день ходят в то место, чтобы добыть дрова и известь. И это место, господин, называется перевалом Манзана. Если ты спросишь у графа Фуа, который хорошо знает эту страну, то увидишь, что это так“. Король Франции сказал: „Мы полностью доверяем тебе, и сегодня вечером мы сделаем все, что нужно…“»

Это был не первый и, конечно, не последний раз, когда в Каталонии появлялись французские войска. Но они редко добивались успеха. В этом случае на обратном пути во Францию французский король умер в Перпиньяне.

Монпелье, близкий сосед Нима и Арля, находился на дальней стороне равнины Лангедока, в 80 милях от Россельо. Это был единственный крупный город Лангедока (Септимании), не имевший римского происхождения. Он вырос вокруг укрепленного холма, где жители укрывались от набегов сарацин. Благодаря своей близости к долине Роны и границе Священной Римской империи Монпелье динамично развивался как торговый центр и в этом отношении сохранял первенство до позднего Средневековья, когда его обошел Марсель. К середине XII века стали знамениты его школы права и медицины, а терпимость, проявленная по отношению к мусульманам, евреям и катарам, лишь способствовала укреплению его репутации.

Связь Монпелье с Арагонской короной возникла в 1204 году как результат женитьбы короля Педро II на местной наследнице Даме Марии де Монпелье. Город со всеми его богатствами составлял приданое невесты. Однако особое место в истории Арагона он занял в связи с тем, что стал местом рождения сына Марии, Хайме эль Конкистадора (Завоевателя). В 1208 году, когда его мать пребывала в своем родном городе, было объявлено о ее беременности:

«И знать Монпелье распорядилась, чтобы [никто] не покидал дворец: ни королева, ни они, ни их жены, ни присутствующие девицы, пока не пройдет девять месяцев… И так все вместе они с большой радостью оставались со своей госпожой-королевой. И их радость была еще больше, когда они увидели, что это угодно Богу… что королева полнеет. И по истечении девяти месяцев, согласно природе, она родила здорового и прекрасного сына, который был рожден во благо христиан и в особенности во благо ее народов… И с великой радостью и удовлетворением они крестили его в церкви Богоматери Святой Марии Меняльных Столов в Монпелье, и они дали ему по милости Божьей имя Эн Хайме, и он правил много лет и одержал великие победы и дал большой прирост католической вере и всем своим вассалам и подданным. И упомянутый инфант Эн Хайме вырос за один год больше, чем другие за два. И это было незадолго до того, как добрый король, его отец, умер и он был коронован королем Арагона и графом Барселоны и Уржеля и сеньором Монпелье».

Управление Монпелье было непростым делом. До 1204 года предшественники Дамы Марии делили юрисдикцию над городом с епископами Магелонна. Но когда епископы продали свою долю города королю Франции, арагонским чиновникам пришлось работать в тандеме с французскими чиновниками, и две разные судебные системы – одна арагонская, другая французская – действовали параллельно.

Таким образом, будучи свободным от прямого королевского контроля и, следовательно, от ограничительного законодательства, Монпелье мог быстро расти. Его население на рубеже веков насчитывало около 40 000 человек, он обладал процветающим шелковым производством и был перевалочным пунктом между морской и внутренней торговлей, в особенности специями, активно привлекая финансовое сообщество.

В его арагонский период в Монпелье перекочевали из Италии многие новаторские способы кредитования и ведения банковского дела. Существенная независимость Монпелье часто делала его приютом для беглецов. Беглые крепостные, должники, преступники, скрывающиеся от правосудия, и подозреваемые в ереси – все искали убежища в религиозных учреждениях города. Расследование подобных дел, проведенное королем Франции в 1338 году, оставило богатое собрание записей. Муниципальные суды не отличались снисходительностью, так что обычными приговорами были изгнание и казнь. Однажды четверо иностранцев, которых заставили признаться в нападении на доктора права и что оставили его умирать, были казнены за убийство прежде, чем их жертва пришла в себя.

В Монпелье существовала большая еврейская община, которая занималась в основном медициной, ростовщичеством и полемикой. Их медицинская и финансовая деятельность приносила пользу всем согражданам. Полемика в основном носила теологический характер и касалась их собратьев-евреев. Переписка между Аббой Мари из Монпелье и раввином Ибн Адретом из Барселоны раскрывает согласованную атаку на авторитет великого кастильского ученого Маймонида со стороны выдающегося талмудиста Соломона из Монпелье и его окружения.

Присутствие в Иберии Римской католической церкви восходит к временам Римской империи. Двое мучеников, например, пострадали от римских преследований – это святые Винсент Сарагосский и Винсент Диакон, оба урожденные Оска (Уэске). Несмотря на то что их почитание росло, в течение столетий мусульманского господства церковь понесла серьезные потери. Reconquista придала иберийскому католицизму как его глубокую духовность, так и его воинственность. В XII веке две архиепархии – Сарагоса в Арагоне и Таррагона в Каталонии – были вырваны из-под мусульманского контроля. Многие церкви, как, например, собор в Уэске, возникали в стенах «очищенных» мечетей.

Основополагающую роль в истории королевства-графства сыграл архиепископ Таррагоны святой Олегарий (Олегер Бонестри, ок. 1060–1137), который в 1127 году председательствовал в церковном совете Барселоны, вел переговоры о браке своего графа с королевой Петрониллой, а затем консолидировал церковные структуры в епархиях Лериды, Жироны, Урхеля, Вика, Тортосы и Сольсоны. Позднее передача епископства Валенсии под управление Таррагоны нанесла глубокое оскорбление кастильскому архиепископу Толедо, претендовавшему на верховенство на всех отвоеванных землях.

Арагон-Каталония косвенно пострадал от войны церкви против катарской ереси в соседнем Лангедоке. В 1232 году этот конфликт вдохновил создание трибунала инквизиции, и это способствовало возникновению военизированных орденов крестоносцев и таких организаций, как Орден выкупа христианских пленников. Тем не менее многие из ведущих священнослужителей королевства-графства делали акцент на невоенных аспектах веры. Святой Раймонд де Пеньяфорт (ок. 1175–1275), родившийся в Вильяфранке, помимо того, что был исповедником Хайме I, являлся выдающимся юристом своего времени. Святой Арнау де Гурб, с 1252 по 1284 год епископ Барселоны, способствовал диалогу с евреями и мусульманами. До погрома евреев в Валенсии в 1391 году не было никаких серьезных случаев кровопролития по религиозным причинам. В более поздние периоды церковь Арагона-Каталонии произвела на свет многих выдающихся прелатов. Одним из них был кардинал Беренгер де Англесола (ум. 1408 г.), папский легат и некоторое время епископ Уэски. Другим – доминиканец, епископ Эльны кардинал Хуан де Касанова (1387–1436). Родившийся в Барселоне и похороненный во Флоренции, он являлся духовником короля и патроном Псалтыря и Часослова короля Альфонсо.

Как и во всех средневековых королевствах, коронация монарха являлась актом высшего смысла, скрепляющим партнерство церкви и государства. Церемонии, традиционно проводившиеся в кафедральном соборе Сарагосы, предоставляли зрителям неопровержимые доказательства божественного призвания монархии:

«Это правда, что во время вечерни в Страстную пятницу [1328 г.] господин наш король [Альфонсо Эль Бениньо] послал сказать всем, что в канун Пасхи все должны снять траур, который они носили по господину нашему королю, его отцу, и что каждый мужчина должен подстричь бороду и начать пир…

И вот в субботу утром, во время Аллилуйи и когда звонили колокола, каждый мужчина был одет так, как повелел господин наш король…

И когда колокола трезвонили, господин наш король вышел из Альхаферии, чтобы направиться в церковь Сан-Сальвадора… Сначала прибыла верхом [процессия рыцарей, несущих церемониальные мечи], а после меча господина нашего короля прибыли две кареты господина нашего короля с двумя [зажженными] восковыми свечами; в каждой восковой свече было более десяти центнеров воска…

А за двумя восковыми свечами ехал господин наш король на своем коне в самой красивой сбруе, когда-либо сделанной руками мастеров, и перед ним несли меч».

Бдение продолжалось всю ночь и сопровождалось двумя святыми мессами:

«И когда они были закончены, господин наш король поцеловал крест меча и препоясал его на себе, а затем, вытащив его из ножен, трижды взмахнул им. И в первый раз он бросил вызов всем врагам Святой католической веры; во второй раз он обязался защищать сирот, подопечных и вдов; а в третий раз он обещал соблюдать справедливость всю свою жизнь… И господин архиепископ помазал ему миром плечо и правую руку…

И… господин наш король сам взял корону с алтаря и возложил ее себе на голову… И… упомянутые господа архиепископы и епископы, и аббаты, и приоры, и с ними инфанты воскликнули громким голосом: „Te Deum laudamus“. И когда они пели, господин наш король взял золотой скипетр в правую руку и вложил его в левую, а затем взял державу в правую…

И когда… Евангелие было пропето, господин наш король снова, с низким поклоном предложил себя и свою священную корону Богу и преклонил колени очень смиренно. И… он подошел, чтобы сесть перед алтарем Сан-Сальвадора, на королевском троне, и послал за всеми дворянами… и посвятил их в рыцари».

Известно, что в нескольких частях Арагонской короны христианство и ислам сосуществовали. «Нигде контакт между двумя культурами не был ближе, чем в Лионском заливе», – писал Кристофер Доусон. Таким образом, графство Барселона «являлось своего рода мостом между двумя мирами». Однако модели этого сосуществования не были единообразными. На землях, недавно отвоеванных в ходе Reconquista, мавры все еще численно доминировали. В большинстве городов Арагона и Каталонии они жили на обособленных территориях, что, впрочем, не могло остановить ускорявшуюся языковую ассимиляцию. В сельской местности их часто оставляли под надзором тамплиеров. Евреи также жили отдельно, как того требовали их собственные талмудические правила, но при этом они играли важную роль в интеллектуальной, медицинской и коммерческой жизни. Правда, степень терпимости и угнетения почти невозможно оценить количественно. Известное исследование convivencia[66] мавров и христиан в Арагоне XIV века сообщает, что благоустроенные общины mudejar[67] переживали и хорошие, и плохие времена, и заключает: «В целом положение мусульман, как завидное, так и незавидное», не было обусловлено «справедливостью или несправедливостью христианских властей».

Аналогичные выводы применимы и к еврейской общине. До конца XV века, если не считать Польшу и Литву, королевство и подчиненные ему земли были одной из немногих частей Европы, где евреи процветали. Их положение стало особенно выигрышным во времена царствования Хайме Завоевателя. Королевский банкир Бенвенисте де Порта (ок. 1250–1270) выдавал ему ссуды под залог королевских налогов и, накопив долгов короны на сумму более 100 000 су, стал королевским откупщиком. Моисей бен Нахман Геронди (известный как Нахманид, 1194–1270) был известным каталонским раввином и философом из Жироны. Он играл ведущую роль в полемике как среди евреев, так и между евреями и христианами. В 1230-х годах он выступил посредником в конфликте Соломона из Монпелье и Маймонида, а в 1263 году принял участие в жарком барселонском диспуте с новообращенным Павлом Христианином. Комментарии Нахманида к Торе, которые предлагали альтернативные интерпретации спорных библейских отрывков, оказали важное и долговременное влияние на развитие еврейской мысли. Изгнанный из-за махинаций своих противников доминиканцев, он основал в Иерусалиме синагогу, сохранившуюся до наших дней.

В Средние века значительную часть путешественников составляли паломники. А посмотреть было на что. Главной целью паломничества, куда стекались тысячи людей, являлось бенедиктинское аббатство Монтсеррат, расположенное на холмах за Барселоной. Там можно было увидеть загадочную Verge negra – черную Мадонну La Morenta, покровительницу Каталонии. Аббатство Риполь около Жироны славилось гробницей графа Вильфреда Волосатого, а также своей библиотекой и сообществом ученых монахов, которые изучали арабские рукописи, передавали потомкам древние знания и составляли хроники графов Барселоны. Короли-графы оказывали активное покровительство цистерцианскому аббатству Поблет в районе Таррагоны. Его королевский пантеон, увенчанный великолепным готическим восьмиугольником, хранил гробницы почти всех монархов.

Все города Арагона и Каталонии могли похвастаться величественными кафедральными соборами, а сельская местность была буквально усеяна огромными замками, демонстрировавшими гордость победоносных reconquistadores. В период расцвета строительства замков Арагон и Каталония представляли собой крепостные валы христианского мира, и по мере его продвижения вперед непрерывно менявшаяся граница с маврами требовала возведения все новых замков-крепостей. Некоторые из крепостей, такие как Лоарре в Уэске, или мощная Альхаферия в Сарагосе, являлись королевскими твердынями. Другие, такие как Кардона, Ператальяда или Альканьис в Теруэле, были построены знатными воинами-феодалами. Все они должны были подчеркнуть средневековую истину, что вера идет рука об руку с мечом. Помимо замков и крепостей арагонскую корону украшали семь университетов в городах Монпелье, Перпиньян, Барселона, Валенсия, Катания, а позднее в Палермо и Неаполе.

Многие паломники проезжали через Арагон или Каталонию по пути к гробнице святого Иакова в Сантьяго-де-Компостела. Одной из остановок на «дороге ракушек» был монастырь Сан-Хуан-де-ла-Пенья недалеко от Хаки. Построенный в XI веке на дне ущелья под нависающей скалой, монастырь стал пристанищем для монахов-хронистов Арагона и местом его первого королевского пантеона. Его гробницы и тогда, и до сих пор, несомненно, являются вызовом знанию истории для тех, кто туда приходит. Одна из надписей гласит: «HIC REQUIESCIT FAMULUS DEI GARCIAS XIMENEZ PRIMUS REX ARAGONUM, QUI AMPLIAVIT ECCLESIAM SANCTI IOHANIS IBIQUE VITA DEFUNCTUS SEPELITUR»[68]. Она, вероятно, относится к «первому королю Арагона», полулегендарному Гарсии Хименесу, правившему в Собрарбе в VIII веке под властью Наварры задолго до времен Рамиро. Другая надпись более понятна: «HIC REQUIESCIT EXIMINA, MULIER RODERICI CID»[69].

Долгое правление короля Хайме I позволило ему и расширить, и укрепить все еще достаточно уязвимое государство. Родившись в Монпелье во время Альбигойского крестового похода, он, по-видимому, какое-то время провел при дворе предводителя крестоносцев Симоне де Монфоре. Однако из-за неудачного объединения королевства-графства с королевством Наварра его правление началось плохо, и прошло несколько лет, прежде чем королевская власть смогла по-настоящему утвердиться. Затем, в конце 1220-х годов, Хайме отстранился от внутренних проблем, отправившись в заморские странствия. В 1229 году он вторгся на контролируемые маврами Балеарские острова и объявил себя королем Майорки. Три года спустя он ступил на когда-то истоптанную Сидом землю Валенсии. В 1258 году, после двух десятилетий вооруженной борьбы, он подписал с королем Франции Корбейский договор, добившись взаимного признания новых границ и всех прав суверена.

В более позднем возрасте Хайме составил знаменитую каталонскую «Llibre dels Fets» («Книгу деяний»), автобиографическую хронику о своей жизни и своем времени. Рукопись, которая сейчас находится в Национальной библиотеке Барселоны, написана на языке, похожем на окситанский. Хайме щедро одарил своих десятерых законных и многочисленных незаконных детей. Его завещание, составленное в 1262 году, предусматривало раздел его владений между двумя старшими сыновьями. Один из них должен был унаследовать Арагон, Каталонию и Валенсию. Другой, вместе с титулом короля Майорки, – Балеарские острова, Россельо, Серданью и Монпелье.

Королевства Хайме I представляли собой калейдоскоп языков, религий и культур. Религиозный спектр простирался от ультраревностного католицизма до иудаизма и ислама. Культура больших городов была совершенно не похожа на жизнь пиренейских пастушеских общин, и ничто не могло сравниться с тем впечатлением, которое производил динамизм средневековой Барселоны. В Старом городе, выходящем в порт, доминировали кафедральный собор – seu de Santa Eulalia и густонаселенный квартал Barri Gótic. С одной стороны стоял древний, но не слишком внушительный Palau Reial – резиденция графов, с другой располагался Call – еврейский квартал. Запутанные узкие улочки, среди которых еще не было Ramblas[70], спускались к набережной, вернее, к песчаному пляжу. Во времена Хайме I город, хотя и был уже оживленным метрополисом, не имел многих из своих более поздних украшений. Lonja – морская биржа и место отдыха иностранных купцов – располагалась в северной части и занимала временное здание. В южной части находилась Drassanes – королевская верфь, пребывавшая на ранней стадии своего развития и представлявшая собой зрелище, похожее на муравейник. Впечатляющие дворцы Generalitat и Ajuntament, где позднее будут проводиться муниципальные собрания, являлись мечтой будущего. За доками располагалась церковь Санта-Мария-дель-Пи, куда ходили члены городских гильдий, и больница Санта-Креу, где размещался медицинский комплекс. Вокруг них по направлению к суше тянулась непрерывная линия городских стен. Перед ними стояли на якоре многочисленные торговые суда и военные галеры.

Любой, кто видел Барселону, понял бы, что растущая военно-морская мощь подкрепляла и растущее богатство и силу государства. Drassanes[71] в порту Барселоны были лишь видимой частью расширяющейся сети. Политику создания постоянного королевского флота приписывают отцу Хайме Завоевателя, Педро II, который мечтал о regne dins el mar – «царстве на море». Но это требовало долгосрочных обязательств и огромных ресурсов в деньгах, людях и материалах. Главными военными кораблями были выбраны морские га леры, приводимые в движение комбинацией парусов и весел, – последняя версия древнегреческих бирем и трирем. Когда в ход шли весла, эти галеры могли демонстрировать сокрушительный рывок скорости. Самые большие из них приводились в движение ста или даже ста пятидесяти веслами, каждое из которых приводилось в движение силой двух или трех гребцов. Все судна были оснащены тараном, установленным на носу, арсеналом катапульт для атаки и ротой арбалетчиков для самообороны.

Морские сражения были регулярным явлением. Одно из них особенно ярко запечатлелось в памяти известного хрониста:

«И когда галеры Эн Конрадо Лансы увидели приближающиеся десять галер, они покинули место. И сарацины, увидев их, закричали на своем сарацинском языке „Аур, Аур!“ и напали с большой силой. И галеры Эн Конрадо Лансы образовали круг, и все четыре собрались вместе и держали совет. И Эн Конрадо Ланса сказал им: „Вы, мои воины, знаете, что милость Божия с господином нашим королем Арагона, и вы знаете, сколько побед он одержал над сарацинами… Поэтому я молю вас всех, чтобы вы помнили силу Бога и нашей Госпожи Святой Марии, и Святую Католическую Веру, и честь господина нашего короля и города Валенсии и всего королевства; и что, связанные вместе как мы есть, мы решительно атакуем и что в этот день мы сделаем так много, что о нас будут говорить вечно“.

И все начали кричать: „Давайте атакуем их! Давайте атакуем их! Они все будут нашими!“… И с этим он приказал трубить в трубы и бить [в барабаны], и с громкими криками они начали яростную атаку. И четыре галеры, прекрасно и без всякого шума, пошли в атаку среди десяти галер, и там битва была самой жестокой, и она длилась с утра до часа вечерни, и никто не осмеливался есть или пить.

Но Господь наш истинный Бог и Его благословенная Мать, от которой исходят все милости и удача господина нашего короля Арагона, дали победу нашим людям таким образом, что все галеры были разбиты, а люди убиты или взяты в плен… [И так] с большой честью и триумфом они вернулись в Валенсию с галерами, которые они привели туда, и со множеством сарацинских пленников, которые прятались под палубой, от которых они получили большую выгоду».

В глазах летописца для сарацин, очевидно, было грехом держать христианских рабов, но для христиан порабощать сарацин – нет.

Балеарские острова – во времена Римской империи Гимнесии – были описаны как «стратегический императив» для Арагона. Находясь примерно в 100 милях от побережья Каталонии, они контролировали прибрежную торговлю, подходы к Гибралтарскому проливу и переправу в Северную Африку. Они предоставляли как трамплины для мелкого судоходства, так и большие гавани, которые могли служить военно-морскими базами. Тем не менее после объединения Каталонии и Арагона они еще долгое время оставались в руках мавров. Для каталонских моряков эта крепость неверных, должно быть, ощущалась как заноза в христианской плоти. В сознании короля Хайме она представляла собой самую неотложную из проблем.

Завоевания Хайме I, которые начались в 1229 году, поглотили огромные логистические ресурсы. Первоначальная атака на Майорку («Большой остров») была предпринята флотом галер, буксировавших вооруженные транспорты для перевозки войск, носы которых открывались, как у десантных судов на пляжах Нормандии, для выпуска вала наступающей пехоты. Сам король так описал операции в Ллибре-дель-Фетс:

«Одна часть флота была развернута в Камбрильсе, но большая часть, в которой были мы, находилась в порту Салона и на пляже, а остальная – в Таррагоне… У нас было 25 крупных кораблей, 18 тарид, 12 галер и 100 буз и галиотов…

Корабль Бове, на котором плыл Вильям из Монкады, должен был выступать в качестве проводника и нести фонарь для освещения, в то время как корабль Карро был арьергардом… Я был на галере Монпелье в тылу.

Мы отплыли в среду утром из Салона с береговым бризом… Это было чудесное зрелище… Все море казалось белым от парусов.

Настал час вечерни. И около первой стражи мы настигли корабль Вильяма из Монкады… и мы подняли фонарь и приветствовали их… Команда ответила, что это был корабль короля и что мы были желанны сто тысяч раз… И, плывя ночью и во главе флота, мы не спускали паруса и не меняли курс, но позволили галере бежать так быстро, как она могла… Была прекрасная луна и бриз с юго-запада, и мы сказали, что можем идти в Польенсу…»

Проигнорировав плохой прогноз погоды и пережив шквал, во время которого король молился Деве Марии, он благополучно высадился. Войска тоже высадились без сопротивления. Затем они увидели, что они не одни:

«Сарацины выстроились перед ними примерно с пятью тысячами пехотинцев и двумястами всадников. И Рамон из Монкады пришел и сказал, что пойдет осмотреть их, [добавив]: „Пусть никто не идет со мной“. И когда он приблизился к ним, то выкрикнул: „Давайте атаковать, ибо они ничто!“ И [Монкада] был первым, кто атаковал. И когда христиане подошли к маврам на расстояние не более четырех копий, мавры поджали хвосты и бежали. Но их преследовали с такой скоростью, что погибло более тысячи пятисот сарацин, так как не было желания брать пленных. Сделав это, наши люди вернулись на берег моря».

Так закончилось путешествие на Майорку и первое сражение. Вечером епископ Барселоны произнес проповедь: «Бароны… запомните. Те, кто погибнет, выполняя эту задачу, сделают это во имя Господа нашего и обретут рай, где их ждет вечная слава. А тех, кто выживет, ждет известность и почести на всю оставшуюся жизнь и хороший конец, когда придет смерть…»

Монкада осадил главный город Медина, и после его капитуляции правители из династии Альмохадов сдались с условием, что победители пощадят население. Отныне гавань Медины, переименованная в Сьютат-де-Майорка (ныне Пальма), могла выступать партнером Барселоны и оберегать все прилегающие воды от враждебного судоходства.

В 1231 году с помощью хитрости была захвачена Менорка («Малый остров»). Чтобы создать иллюзию очень большого военного лагеря, на скалах Кап-де-Форментор на Майорке развели огромные костры. Менорка сдалась без боя, купив себе обещанием ежегодной дани выживание в качестве вассального исламского государства. Острова-близнецы Эвисса (ныне Ибица) и Форментера были захвачены в 1235 году частным крестовым походом архиепископа Таррагоны. Согласно местной легенде, брат правящего шейха поссорился с ним из-за женщины в гареме и рассказал осаждавшим каталонцам о секретном туннеле. Впоследствии арабские мечети были снесены, а на их месте построили католические церкви.

Теперь в центре внимания короля оказалась Валенсия – древний порт, римское поселение и центр мавританской тайфы[72] Балансийа. Ее завоевание началось немного позже, чем завоевание Балеарских островов, и сухопутные сражения продолжались вплоть до 1304 года. В течение трех поколений арагонские войска практически постоянно использовались в одновременных кампаниях на Балеарских островах и на побережье Валенсии.

Завоевание Валенсии традиционно рассматривается как вклад Арагона в религиозный крестовый поход против мавров. Однако можно выделить и другие мотивы. Сражаясь с маврами, арагонцы одновременно давали отпор кастильцам, которые еще раньше положили глаз на этот регион. Кроме того, завоевание новых земель давало королю Хайме I возможность укрепить власть короны против непокорных дворян. Рациональное и умелое управление колонизацией позволяли ему создавать новые поместья и новые источники дохода, к которым дворяне не имели доступа.

Кампания продвигалась скачками. Немалая часть боев носила оборонительный характер. На первом этапе, 1232–1233 годы, Арагон захватил районы Морелла, Бурриана и Пеньискола. В 1237–1238 годах Хайме I вошел в «город Сида» и официально создал королевство Валенсия. На третьем этапе, в 1243–1245 годах, арагонцы вошли в районы, на которые претендовали кастильцы, и им понадобилось установить демаркационную линию. Последний, четвертый этап начался только в 1296 году и продлился восемь лет. Согласно решению третейского суда, состоявшегося в 1304 году в Торрельяс, с внесенными позднее поправками к Валенсии отошел Аликанте, а к Кастилии – Мурсия.

Колонизация королевства Валенсия, исходя из того, как она отражена в последующих языковедческих примерах, проходила двумя путями. Король привел большие группы каталонских поселенцев в прибрежную полосу, тем самым определив, что будущий валенсийский язык будет диалектом каталонского. С другой стороны, во внутренних районах предприниматели знатного происхождения создавали частные владения, привозя поселенцев из Арагона. Их потомки до сих пор используют в своей речи обороты, близкие к арагонскому языку.

Перед завоевателями стояли два больших вопроса: первый – о судьбе мусульманских мавров, второй – о форме правления. Христианское население Валенсии значительно уступало мусульманскому в численности, и такое положение не могло измениться быстро. В то же время побежденные мусульмане были крайне необходимы для обработки земли на новых территориях. Следовательно, о тотальном изгнании не могло быть и речи. Вместо этого ислам терпели при условии политической лояльности местных лидеров. Таким образом, mudéjars Валенсии представляли собой устойчивый мусульманский анклав в христианской Иберии.

Организация власти в королевстве Валенсия не была скопирована ни с Арагона, ни с Каталонии. Королевская власть на постоянной основе была закреплена за короной Арагона, но Furs de Valencia, хартии Валенсии, явились результатом длительного процесса переговоров между короной и местной (христианской) общиной. В этих переговорах, которые продлились большую часть XIV века, выдающуюся роль сыграл муниципалитет города Валенсия. После того как были определены Furs, мощь и богатство Валенсии начали расти. Торговля шерстью обеспечивала сбыт многочисленным текстильным мастерским и стимулировала заморскую торговлю, которая сделала город достойным партнером (и конкурентом) Барселоны. Элегантная Lonja de la Seda, Шелковая биржа, которая сохранилась до наших дней, свидетельствует об обширных контактах порта, а Taula de canvis («стол обмена») действовал и как банк, и как фондовая биржа.

Одним из побочных результатов завоевания Валенсии стало укрепление власти Арагона над внутренней провинцией Теруэль, расположенной на прямой линии между Сарагосой и Валенсией. Ландшафт этой местности был крайне неблагоприятным. Путь колонистам преграждала цепочка каменистых гор, включая горы со странным названием Сьеррас-Универсалес. Зимы здесь отличались особенной суровостью. Даже сегодня дорог здесь мало, и они разбросаны далеко друг от друга. Удаленность Теруэля сделала его излюбленным убежищем иберийских евреев.

Однако слава средневекового Теруэля навсегда связана с историей о двух влюбленных – Диего и Изабелле, живших там в XIII веке. В приходской церкви до сих пор можно увидеть их гробницу (хотя Боккаччо сообщает почти идентичную историю, произошедшую во Флоренции). Семьи Марсийа и Сегура из Теруэля напоминают Монтекки и Капулетти из Вероны. Сегуры были богаты, Марсийа обеднели. Поэтому, когда Диего Марсийа попросил руки Изабеллы Сегуры, ее суровый отец сказал ему, что у него есть пять лет – и ни дня больше! – чтобы уехать и сколотить себе состояние.

Прошло пять лет, но Диего не вернулся. На следующий день после истечения срока Изабелле было приказано выйти замуж за пожилого рыцаря. Во время свадебного пира послышался шум. Диего прибыл, груженный богатствами и истосковавшийся по своей любимой. Он отсчитал ровно пять лет со дня своего отъезда, а не как Сегура, со дня, когда получил отказ. Той ночью Диего пробрался в свадебные покои Изабелы и попросил о поцелуе. «Besame, – умолял он, – que me muero» («Поцелуй меня, иначе я умру»). Изабелла, вспомнив свои обеты, отвернулась, и Диего упал замертво у ее ног. Поэтому за свадьбой последовали похороны. Изабелла наклонилась над гробом Диего, нежно поцеловала его в губы и сама упала замертво. Так amantes de Teruel, разлученные при жизни, соединились в смерти.

В ту же эпоху наследник королевства-графства, будущий Педро III Великий, женился на наследнице Сицилии Констанце ди Гогенштауфен. В 1262 году 14-летней невесте, прибывшей в Барселону с флотом галер, груженных драгоценностями, и в окружении роскошной свиты, предстояло познакомить местный королевский двор с непривычным уровнем роскоши. После этого в питании короля исчезла прежняя аскеза, диктовавшая стандартную диету из баранины и рыбы по пятницам. Подробные записи из кладовой сохранились и свидетельствуют, что кулинарные запасы королевского двора стремительно улучшились. Говядина, козлятина, птица и соленая свинина с капустой стали подаваться в обычные дни, а не только на банкетах, а жареный голубь фигурировал так часто, что, вероятно, был любимым блюдом принцессы. Молоко, масло, белый сахар, специи, лук, шпинат и другие овощи сделались статьей ежедневных расходов, в то же время на завтрак потреблялось большое количество орехов и свежих фруктов. Были установлены необычайно сложные правила для распределения кусков туши по определенным классам поваров, которым их выдавали вместо зарплаты. В списках покупок появилось также мыло, что указывает на резкое изменение гигиенических привычек.

Между тем за пятьдесят лет королевских войн переговорные позиции дворянства заметно укрепились. Традиционная каста воинов сражалась в битвах короля без возражений и была щедро вознаграждена дарами в виде земель и почестями. Однако в последние годы правления Хайме I воины увеличили свои требования. Они сформировали «Арагонскую унию» и призывали к подписанию хартии, которая обеспечила бы им права и привилегии, определила полномочия юстиции, гарантировала верховенство закона и ежегодные выборы парламента. Преемник Хайме I уступил их требованиям, подписав «Генеральную привилегию» (1283 г.), которую последующие короли были обязаны подтвердить. Этот документ справедливо называют «Великой хартией вольностей» Арагона.

Растущая территория королевства-графства обеспечивала приток рабочей силы и налогов, что способствовало дальнейшим заморским завоеваниям. После того как были умиротворены Балеарские острова, появилась возможность отправлять галеры в более длительные экспедиции. Начиная с 1282 года в течение двух десятилетий они высадились на Сицилии, на островах Мальта и Гозо и даже в Греции.

Сицилия является крупнейшим островом в Средиземном море. Из-за своей треугольной формы во времена греков она получила название Тринакрия и пережила несколько волн колонизации: финикийскую, греческую, римскую, византийскую, арабскую и нормандскую. На восточной стороне доминирует вулканическая громада Этны, а на остальной части холмы перемежаются с полями виноградников и оливковыми рощами. Самый восточный порт Мессина отделен от Южной Италии узким проливом, а самый западный порт Марсала находится на равном расстоянии (в пределах 100 миль) от Сардинии и Туниса. В начале XIII века главный город острова, Палермо, снабжал верблюдами и гаремами странствующий двор императора Фридриха II Гогенштауфена, прозванного Stupor Mundi[73] (пр. 1215–1250 гг.). Однако из-за соперничества между немецкими домами Гвельфов и Гибеллинов император Фридрих II оказался втянут в распрю с (прогвельфской) Папской областью, и в результате он и его сыновья Конрад и Манфред были отлучены от церкви. В 1266 году королевство Гогенштауфенов Сицилия, состоящее из Южной Италии, а также самого острова, было пожаловано папским указом папскому фавориту Карлу Анжуйскому.

Связь Арагона с Сицилией возникла как непредвиденное следствие народного недовольства правлением Анжуйской династии. В 1282 году жители Палермо напали на анжуйско-французский гарнизон и в ходе ночной резни, получившей название «Сицилийская вечерня», перебили его. Во время последовавшей за этим борьбы группа бывших сторонников Гогенштауфенов обратилась за помощью к Арагону, предложив трон Педро III, который был мужем дочери Манфреда Констанцы. Это явилось знаком их уверенности во вновь обретенном военном и морском могуществе Арагона и именно тем результатом, на который давно нацелился арагонский двор.

Война «Сицилийской вечерни», длившаяся не менее двадцати лет, столкнула короля Франции со всеми и каждым. Борьба сконцентрировалась на серии морских кампаний, в которых арагонский галерный флот успешно лишил анжуйцев безопасного прохода для своих войск. Командование операциями перешло к сыну Педро III Хайме II Справедливому (1267–1327), получившему королевские права на Сицилию в 1285 году после смерти своего отца. Но творцом успеха, без сомнения, был адмирал Руджеро ди Лаурия (ок. 1245–1305), калабрийский моряк, служивший Арагону, который провел шесть крупных морских сражений с превосходящими силами противника и неоднократно одерживал победу, благодаря сочетанию смелости, хитрости и блестящего мореходного искусства.

Окончательный компромиссный результат оформился в 1302 году. Анжуйцы сохранили свои земли на Continente, в то время как арагонцы отстояли остров. Чтобы запутать потомков, уменьшившееся в размере Анжуйское королевство с центром в Неаполе продолжило называться королевством Сицилия. Новое арагонское королевство, основанное на Сицилии, изначально называлось королевством Тринакрия. Забавно, что теперь анжуйское королевство на сицилийском языке стало называться La Sicilia di qua del faro (Сицилия за маяком)[74]. Арагонское королевство называлось La Sicilia di qui del faro – Сицилия по эту сторону маяка. Чтобы еще больше усугубить путаницу, калабрийцы приняли противоположные названия. Для них оконечность их страны находилась у маяка в Реджо, поэтому для них Сицилия стала di qua del faro.

Коронация Хайме II Справедливого Арагоно-Каталонского, которая состоялась в Палермо 2 февраля 1286 года задолго до победы в войне, стала не просто священной и символической церемонией. Это была возможность для нового короля завоевать расположение своих новых подданных.

«Созвав, таким образом, прелатов, баронов и синдиков городов и поселков по всему острову, [знатные особы королевства] собрались в парламенте Палермо… Туда Хайме отправился с королевой и инфантом доном Фредериком и был коронован именем Бога и Девы Марии епископом Чефалу, архимандритом Мессины и многими другими сицилийскими прелатами, а также епископами Сквиллачи и Никастро.

В последующие дни празднества… Хайме за свой счет пожаловал честь рыцарства четыремстам сицилийским дворянам, раздал много милостей и даровал много феодов, которые перешли в казну после изгнания французских баронов как в честь этого радостного события, так и для увеличения числа своих сторонников…

По той же причине во время заседания парламента 5 февраля он обнародовал конституции и иммунитеты, как их тогда называли, включенные в законы королевства Сицилия под властью короля Хайме и написанные на языке концессии…»

Для Данте Алигьери, писавшего в начале XIV века, «Сицилийская вечерня» и ее последствия были современными событиями, которые он включил в свою «Божественную комедию». Например, на берегах Чистилища Данте встречает тень Манфреда, сына императора Фридриха II, который, как и его отец, умер отлученным от церкви. Манфред объясняет, что, «несмотря на церковное проклятие», раскаяние дало ему надежду на спасение, и он умоляет Данте, если тот вернется в страну живых, принести его «прекрасной дочери» добрые вести:

Будучи женой Педро III Арагонского, дочь Манфреда Констанца (еще жила в 1300 году как королева-мать) была матерью и Хайме II Арагонского, и Фридриха II Сицилийского.

В долине, «где природа была художником», Данте встречает тени неосторожных принцев, которые утратили свое право первородства. Обстановка идиллическая. Буйство цветов – «Oro e argento fine, cocco e biacca, indaco legno lucido sereno, fresco smeraldo» – смешивается с хором душ, поющих «Salve Regina». Но урок суров. Тени Педро III и Карла Анжуйского, соперничавших за сицилийский трон, поют в гармонии. Другие получают бичевание поэта. Nasetto (Курносый), который «сбежал и обесчестил Лилию», – это Филипп III Французский, умерший в Перпиньяне в конце своей каталонской кампании.

Неудивительно, что к тому времени, когда наступил мир, первый арагонский кандидат на престол Сицилии был давно мертв. В итоге престолонаследником стал третий сын Педро III Фредерико. Он дал начало новой сицилийской линии арагонского дома, правившей более ста лет параллельно со своими родственниками в Барселоне и на Майорке.

Острова Мальта и Гозо, поскольку они составляли неотъемлемую часть королевства Сицилия, в 1282 году перешли под власть Арагона. Однако из-за длительных войн между арагонцами и анжуйцами мальтийское дворянство получило большую степень автономии, которая длилась до тех пор, пока спустя столетия связь с Арагоном не была разорвана. Королевское правительство осуществляло контроль через длинный ряд вице-королей (губернаторов). Арабская элита не была изгнана, и ее мусульманская вера, мавританская архитектура и арабский язык угасали очень медленно. Действительно, современный мальтийский язык во многих отношениях является производным от средневекового арабского. Главный город Медина сохранил свое арабское название, превратившись в оплот феодальной знати.

Связь с Грецией тоже возникла как побочный продукт вторжения короны в Сицилию. В конце войны «Сицилийская вечерня» арагонской армии на Сицилии уже нечем было платить. Поэтому в 1302 году с одобрения короля был сформирован достаточно сильный отряд наемников – «Каталонская компания», которую отправили к императору Византии, уже почувствовавшему угрозу со стороны османов. Главарем компании стал авантюрист из Россельо Руджер Десфлорс (или Рожер Деслаур, или Рожер де Флор). Каталонский воин, фиксировавший деяния компании для потомков, так писал об их отправке в Румынию:

«Император в присутствии всех заставил Фрея Рожера сесть перед собой, дал ему жезл, шапку, знамя и печать империи и одарил мантией, сообразно его должности, что сделало его цезарем империи. А цезарь – это офицер, который сидит в кресле рядом с императором, только на пол-ладони ниже, и он может делать в империи то же, что и император. Он может делать дары навечно и распоряжаться сокровищами, налагать дань, может применять допрос, вешать и четвертовать… А также он подписывается „Цезарь Нашей Империи“, а император пишет ему „Цезарь Твоей Империи“. Что мне вам сказать? Нет никакой разницы между императором и цезарем, за исключением того, что… император носит алый колпак и все его одежды алые, а цезарь носит синий колпак и его одежды синие с узкой золотой каймой…»

В течение нескольких лет «Каталонская компания» под византийским командованием сражалась с турками в Анатолии и приобрела недобрую «славу» за грабежи и разбои. Когда ее беспредел превзошел ее полезность, она была окружена полком других византийских наемников и почти вся перебита. Выживших ждало уничтожение, поэтому они, собрав разношерстных балканских наемников, дезертиров и головорезов, отправились по следам «каталонских мстителей». В процессе они завладели Афинами: «Оказавшись под контролем Каталонии, Афины превратились в каталонское мини-государство. Его номинальная зависимость от Ахейского княжества[75] была отменена. Каталанский язык объявили официальным, каталонское право заменило византийское, каталонские чиновники обосновались в Парфеноне как владыки всего, что они обследовали». Герцогство Неопатрия (Неопатра) в Центральной Греции с 1319 по 1390 год управлялось совместно с Афинским герцогством, и арагонское правление там продлилось на десять лет больше.

Высокое положение Арагона в ту эпоху можно оценить уже по тому факту, что анжуйцы, потеряв Сицилию во время войны «Сицилийская вечерня», прилагали большие усилия, чтобы вернуть ее дипломатическими и финансовыми средствами. В 1311 году Роберт Неаполитанский написал своему арагонскому визави в Палермо, предложив обменять королевство Тринакрия на анжуйское королевство Албания в Дураццо вместе с анжуйскими правами в Ахейском княжестве. Ему отказали, но в последующие годы предложение неоднократно повторяли, каждый раз увеличивая то, что предлагалось взамен, пока в дополнение к Албании и Ахейе не включили Сардинию, Корсику, все бывшие владения тамплиеров на юге Италии, половину Сицилии и 100 000 унций золота. Но арагонцы так и не соблазнились, и проект провалился.

Быстрое расширение королевства-графства и увеличение зависимых от него территорий неизбежно порождало напряженность. Однако возникшие проблемы едва ли можно отнести к «имперскому перенапряжению», как это могло бы произойти в более централизованной системе. Скорее их следует рассматривать как продукт центробежных сил, которые оттягивали зависимые территории от центра. Младшие ветви правящего дома пренебрегали старшими, автономные режимы проводили своенравную политику, и между центром и периферией образовалась расширяющаяся пропасть.

Хайме I Завоеватель уже сознавал опасность, когда разрабатывал схему разделения земель короны на две равные части. Он надеялся, что два его сына будут взаимодействовать в интересах династической гармонии, однако выбранное им решение дало противоположный эффект. Вскоре после его смерти в 1276 году между королевством Арагон и королевством Майорка разразился братоубийственный конфликт, продлившийся более пятидесяти лет. Хайме I Завоеватель не мог предвидеть двух ключевых факторов: незапланированного приобретения Сицилии и взрыва роста торговли на Майорке, которые в совокупности разрушили баланс между различными частями его наследия. Правление арагонцев на Сицилии вызвало нескончаемую вражду с анжуйцами, а в довершение всего значительные части сердцевины государства были захвачены вооруженными лигами мятежных дворян. Когда ударила «черная смерть», многие говорили, что Бог справедливо наказывает свой народ.

Королевство Большого острова[76] возникло в 1276 году после выполнения завещания Хайме I Завоевателя и раздела его владений. Старший сын короля Педро получил исконные территории династии к югу и западу от Пиренеев, а младший Хайме – прибрежные острова, более мелкие провинции к северу от гор и несколько отдаленных владений. Церемониальный центр королевства Хайме I находился на Майорке, его материковый замок был построен в Перпиньяне. Герб королевства демонстрировал его происхождение. Четыре вертикальных красных полосы на золотом фоне (четыре billets gules) – эмблема Каталонии – были дополнены широкой диагональной синей полосой – a bend azure. В то же время изменилась внутренняя граница между Арагоном и графством Барселона. Традиционно она проходила по реке Синка, а теперь сместилась на восток к Сегре, тем самым создав Franja – пограничную полосу в Арагоне, где большинство деревень говорили (и говорят) на каталанском языке.

Однако Педро III отверг дух, которым был пронизан план его отца, и отказался считать младшего брата равным себе. Через три года он заявил, что по правилам ни один король не обязан подчиняться желаниям другого, и послал армию окружить стены Перпиньяна, требуя, чтобы Хайме подчинился, продемонстрировав акт оммажа. Хайме, оказавшись в ловушке, решил подчиниться. Тем не менее, несмотря на Перпиньянский договор 1279 года, спор продолжился. Адвокаты Педро III утверждали, что условия договора и последующий акт оммажа превратили королевство Большого острова в феод Арагона. Адвокаты же Хайме утверждали, что решающим документом остается завещание их отца.

В 1285 году юридические распри переросли в открытую войну. Король Франции, стремясь заставить Арагон отказаться от своих претензий на Сицилию, отправил в Каталонию экспедицию. Его планы полностью провалились. Арагон сплотился. Французы были отброшены. И поскольку были подозрения, что король Хайме сотрудничал с захватчиками, все его королевство, включая Балеарские острова, было захвачено войсками Педро III, а сам он фактически отстранен от власти. В итоге вмешательство папы обеспечило восстановление королевства, но уязвимость младшей ветви стала абсолютно очевидна.

Во время арагонской оккупации Менорка подверглась беспощадному возмездию. В 1287 году, несомненно, стремясь пополнить свою казну, арагонцы разгромили местный эмират Менорка и изгнали все мусульманское население. 40 000 душ были отправлены на рынки рабов Северной Африки. Этот жестокий акт, не имевший аналогов ни на Майорке, ни в Валенсии, стал важной вехой в мрачной истории европейского рабства. Остров был заселен каталонскими колонистами, а великолепный порт Маон добавился к растущей цепи арагонских баз.

Королевская вражда продолжала бушевать, но, несмотря на политику и сражения этих лет, экономика молодого королевства процветала. Улучшились методы ведения сельского хозяйства, развивалось текстильное производство, а судостроение выросло до такой степени, что смогло спустить на воду собственный галерный флот. Были построены замки и дворцы, в частности круглый замок Бельвер на Майорке и королевский дворец в Перпиньяне. Но сильнее всего расцвела торговля. Майорка стала перевалочным пунктом морской торговли между Европой и Северной Африкой. Это было место, где небольшие прибрежные суденышки перегружали свои грузы на более крупные морские корабли. Кроме того, она стала точкой входа для редких товаров: восточных специй, золота и «фарфоровых» раковин. Были освоены новые маршруты до Сицилии и Сардинии и даже (поскольку Хайме III воспитывался в доме своей матери в Ахейе) до Греции и мамлюкского Египта. Экспедиции исследовали пути на Канарские острова и в Северо-Западную Европу, а в берберских государствах Северной Африки возникли независимые консульства Майорки. В Пальме создали «биржу» Lonja dels generesos, где принимали генуэзских купцов, а в Лондоне и Брюгге появились майорканцы, вторгающиеся в атлантическую торговлю. Записи «купца из Прато» Франческо Датини показывают, что он импортировал иберийскую шерсть в Италию не с материковой Испании, а с островов. Морские базы арагонского флота были расширены.

В рамках своей стратегии по максимизации доходов от торговли с использованием собственных кораблей короли Большого острова стремились закрыть свои порты для барселонских и валенсийских судов. Например, в 1301 году они попытались повысить налог на якорную стоянку для каталонских судов, заходящих в Коллиур, выказывая свое намерение обращаться с ними как с иностранными. Их схема провалилась и была заменена попыткой заставить Барселону платить ежегодную фиксированную плату в размере 60 000 серебряных фунтов. Эта уловка также провалилась, когда Барселона заявила, что аналогичная сумма должна быть выплачена Арагону в качестве феодальной пошлины за одобрение брака короля. Кошка играла с мышкой. Со временем майорканцы начали чеканить в Россельо собственные монеты, а в 1342 году даже отправили независимую экспедицию для обследования Канарских островов. В глазах их арагонских кузенов они строили империю внутри империи.

В балеарском обществе баланс между христианами, мусульманами и евреями был не таким, как где-либо еще. Свободных мусульман на Майорке оставалось очень мало, большинство были закрепощены. Евреи, напротив, процветали. Они принадлежали к той же культурной сети, что и их единоверцы в Барселоне, Перпиньяне и Монпелье. Они пользовались правом на alyama – самоуправление и активно участвовали в торговом буме. Call – «гетто» в Ciutat de Mallorca – был процветающим кварталом, расположенным вокруг знаменитой синагоги. Если не считать единственный погром 1391 года, до XV века преследований не наблюдалось.

Самым известным подданным королевства, безусловно, являлся Рамон Луллий (1232–1315). Философ, романист, лингвист и примиритель религий, он родился на Майорке вскоре после завоевания, служил пажом при дворе Хайме I Завоевателя, учился в университете Монпелье, а затем дослужился до поста сенешаля Большого острова в Перпиньяне. Его первая книга «Llibre de l'orde de cavalleria»[77] касалась принципов рыцарства. Затем последовал момент религиозного экстаза. Остаток своей жизни он провел, пытаясь гармонизировать три великие монотеистические религии. Луллий знал арабский язык так же хорошо, как и латынь, и учился на трудах мусульманских и иудейских философов. Он долгие годы трудился в францисканском монастыре в Мирамаре на горе Ранда, прежде чем отправиться в длительное путешествие, чтобы встретиться с папами и принцами, и добрался даже в Грузию и Египет, преподавая во многих иноземных университетах. На Венском соборе в 1311 году он стал свидетелем номинального принятия своего заветного предложения о преподавании восточных языков. Луллий неоднократно посещал мусульманскую Северную Африку, где участвовал в ученых диспутах с улемами (религиозными учеными) и где его замечательная жизнь пришла к своему концу.

Несмотря на то что церковь неодобрительно относилась к трудам Луллия, они никогда не имели недостатка в поклонниках. Его «Ars major»[78] и «Ars generalis»[79] содержат рассуждения в духе спекулятивной философии. Его «Blaquerna»[80] иногда цитируют как первый в мире роман. Его поэзия в «El Desconort» или «Lo Cant de Ramon» прекрасна в своей простоте. Он даже изобрел своего рода кибернетическую машину, которая утверждала, что разгадывает тайны универсального знания. Луллий совершенно справедливо назван «великим европейцем».

Сардиния впервые попала в поле зрения Арагона в период временных трудностей королевства Большой остров, когда папа Бонифаций VIII, видя в Арагоне полезного союзника против беспокойной республики Генуи, попытался передать и Сардинию, и Корсику под власть Барселоны.

Средневековая Сардиния была разделена на четыре Giudricati – судебных округа: Галлура на севере, Кальяри на юге, Логудоро на северо-западе и Арборея на западном побережье. Правившие ими судьи были одновременно военными и судебными чиновниками, которые проводили большую часть своего времени, оспаривая контроль над замками горной внутренней части острова. К концу XIV века Галлура и Кальяри оказались в подчинении Пизы, а Логудоро – Генуи. Арборея оставалась единственным полностью независимым судебным округом.

Инфант Альфонсо из тринакрийской линии арагонского дома возобновил притязания Арагона на Сардинию. Его экспедиция, отплывшая с Майорки, высадилась там весной 1323 года:

«И господин инфант Эн Альфонсо, увидев, что погода хороша, собрал весь флот на острове Сан-Пьетро. И они отправились в Пальмас-дельс-Сольс, и там все рыцари и альмогавары[81] высадились. И немедленно прибыл туда судья Арбореи со всеми своими силами, чтобы принять его как господина, и большое количество сардинцев… [из] города Сассари сдалось ему. И там они по совету судьи заключили соглашение, что господин инфант должен пойти и осадить Иглесиас…

Господин инфант, осаждая Иглесиас, атаковал его каждый день катапультами. Но [он] и все хозяева были настолько больны, что большая часть его сторонников умерла… и он сам был очень болен. Несомненно, он был бы в большой опасности умереть, если бы не забота моей госпожи инфанты…

Но как бы ни был болен господин инфант, ни один врач не мог остановить осаду. Много раз, когда его лихорадило, он надевал доспехи и отдавал приказ атаковать. Своими стараниями… он довел город до такого состояния, что тот сдался. Итак, все войско вошло… и благополучно разместило гарнизон в форте. А затем он прибыл в Кальяри и построил замок… напротив Кальяри и дал ему название Бонайре».

24 апреля 1326 года было объявлено о создании королевства Сардиния. Существенное сопротивление оказала только Арборея.

Правление арагонцев на Сардинии нельзя назвать абсолютно справедливым. Статут Coeterum 1324 года, отменивший пизанское право, ввел законодательство, благоприятствовавшее пришельцам. Все государственные должности были зарезервированы для каталонцев, майорканцев и арагонцев. С 1328 года с наступлением ночи с зубчатых стен Кальяри раздавался звук трубы, предупреждавший всех сардинцев о необходимости покинуть город. Открывшийся парламент был похож на Corts в Барселоне. Представители трех сословий – феодалов, духовенства и королевских чиновников – собирались в разных палатах и играли консультативную роль. В 1354 году порт Альгеро заселили каталонцами, и их потомки по сей день говорят на каталанском языке.

Жизнь и царствование Педро IV (1319–1387) составляют центральную часть всего арагонского XIV века. Будучи сыном Альфонсо IV и Терезы д'Энтенсы, наследницы Урхеля, он унаследовал в 1336 году владения, которые простирались через все Средиземное море от Валенсии до Афин. Он получил прозвище Ceremonioso[82] из-за строгого этикета своего двора, а также El Punyalet[83], после того как в ярости изрезал и предложенную ему хартию дворянских свобод, и свой палец. Всю жизнь его сопровождали войны: против своих родственников, против своих дворян и против своего соседа и тезки Педро Жестокого Кастильского. До 1348 года он одержал победу над вооруженным восстанием дворян, пережил чуму, которая убила его супругу, королеву Леонору Португальскую («черная смерть» резко разделила его правление на две части), и подчинил себе королевство Майорка. Многие события его царствования подробно описаны в хронике, составление которой он заказал лично.

В первой половине XIV века две ветви семьи Хайме I Завоевателя неоднократно заключали брачные союзы в надежде достичь примирения, но это не сработало. Окончательное подавление королевства Майорки произошло из-за непрерывного потока жалоб, количество которых достигло предела. Торговая политика майорканцев раздражала Барселону. Их постоянная связь с Францией через Монпелье вызывала подозрения. Последней каплей стали новости об их интригах с генуэзцами. Педро III решил действовать. В 1343 году войска, доставленные каталонским флотом, вторглись на Балеарские острова. В 1344 году арагонская армия атаковала Перпиньян. Майорканский двор был изгнан. В 1349 году последний отчаявшийся правитель Майорки Хайме III продал Монпелье, чтобы собрать средства, а затем сделал ставку на экспедицию, пытаясь вернуть Майорку. Его ставка провалилась. Он был убит на поле Льюкмайор на юге Майорки, и его «эфемерное королевство» умерло вместе с ним. Впрочем, юридические претензии майорканской линии королевского дома в течение жизни непосредственных наследников Хайме III сохранялись. Его сын, номинальный Хайме IV, жил в Неаполе как супруг печально известной королевы Хуаны I (см. ниже).

Решительные действия Педро III завершили процесс консолидации монархии. Чтобы предотвратить фрагментацию короны, еще во времена его отца было решено, что «тот, кто правит в Арагоне, правит также в Каталонии и Валенсии». Теперь король присоединил к ним и земли Большого острова.

Как по своим истокам, так и по своему результату дворянское восстание (второе) Арагонской унии, достигшее апогея в 1347 году, явилось отражением серьезных проблем, которые были в равной степени и социальными, и политическими. Королевская юстиция постановила, что «господин может плохо обходиться со своим вассалом, когда есть справедливая причина», и контроль дворянства над своими крепостными, для которых не существовало иного спасения, кроме милости своего угнетателя, стал почти абсолютным. В таких судебных записях, как сохранившиеся жалобы на злоупотребления феодалов, слышны «измученные голоса» практически невидимого низшего класса. В лучшей арагонской манере лидеры унии добавили к своей обычной литании петиций и требований право на восстание против короля. Ощущение вседозволенности у мятежников усиливала поддержка единокровных братьев короля, которые боялись потери своих позиций в королевской линии наследования.

Однако унии достался ловкий и упрямый противник, имевший к тому же готовых союзников, особенно в Каталонии. Первоначально мятежники совершали набеги далеко вглубь Валенсии и Арагона, но, когда им сделали неожиданные уступки, их единство дало трещину. Пока они колебались, король обратился к процветающему торговому классу Барселоны, который снабдил его и деньгами, и профессиональными солдатами. В июле 1348 года в битве при Эпиле около Сарагосы восстание захлебнулось в море крови. После победы король отменил Привилегию 1287 года вместе со всеми другими хартиями, имевшими отношение к праву дворян на восстание. В то же время он дал клятву уважать традиционные свободы своих подданных, одновременно усилив полномочия юстиции, чье конституционное верховенство датируется этим временем. Поборов искушение ввести королевскую деспотию, он достиг разумного компромисса.

Посреди этих забот подобно длани Господней ударила «черная смерть». Король все еще боролся за восстановление порядка после восстания:

«Великая чума началась в городе Валенсии в мае месяце в год Господа нашего 1348… К середине июня каждый день умирали более 300 человек. Мы решили покинуть город и отправиться в Арагон…

Как только Мы прибыли в Теруэль, то услышали, что принц Эн Феррандо находится в Сарагосе со многими [другими], обсуждая дела унии… Все, что обсуждалось, вело к Нашему великому позору. Но [через] несколько дней в Теруэле [тоже] началась великая чума, и Нам пришлось уйти. И Мы направились в [Сарагосу] через Таразону, где благородный Эн Лоп де Луна находился с арагонским вооруженным отрядом, ожидая войск, [которые] король Кастилии должен был послать Нам в помощь…

Затем Мы направились в Нашу Альхаферию… Мы приговорили тринадцать человек к смерти с конфискацией имущества, поскольку они совершили преступление lèse majesté[84]. Осужденные были повешены, некоторые у ворот Толедо, а некоторые в других местах…

Jurats [магистраты] города [тогда] просили Нас, чтобы Мы соизволили обсудить состояние королевства. Поговорив с Нашим советом, Мы сразу же согласились провести в городе Cortes generals… Первое, что Мы [сделали], было то, что все действия, совершенные унией, были юридически осуждены, и в главном здании монастыря Проповедников, где проходили заседания Cortes, все документы и судебные предписания унии были сожжены… так что ничего из ее актов не осталось…

Мы вошли в церковь Сент-Сальвадор и, стоя на кафедре… говорили с народом. Вкратце Наша речь состояла в том, что Мы считаем Себя ущемленными и пострадавшими от унии, но что, вспоминая милосердие, [которое] бывшие короли Арагона привыкли проявлять к своим подданным, Мы простили их… Это было сделано в августе месяце.

Во время [продолжающихся] обсуждений великая чума началась [снова]… и усиливалась с каждым днем… После того как Cortes пришли к согласию, Мы перенесли их [в] город Теруэль… И тогда Cortes милостиво предоставили Нам morabati, или monedatge [налог], который Мы собрали во всех частях королевства.

Мы покинули город Сарагоса с королевой, Нашей супругой, которая была больна. Прошло много дней с тех пор, как началась болезнь, но ей стало лучше… [Итак,] Мы отправились в Эксерику. И болезнь королевы усилилась настолько, что через несколько дней в Эксерике она ушла из этой жизни. Как только ее похоронили и Мы пообедали, Мы сели на лошадей и отправились в Сегорбе, где чума закончилась».

Очевидно, король был слишком занят, чтобы медлить или скорбеть. Примечательно, что Cortes ждали окончания сессии, прежде чем «милостиво» предоставить королю налоги, которые подлежали уплате раз в семь лет. (В Кастилии, как и в Англии, король требовал свои налоги, прежде чем соглашался выслушать делегации.) По мнению одного из ведущих ученых, эта практика объясняет, почему королевская власть в такой богатой стране страдала от нехватки финансов.

Во второй половине царствования проблемы Педро IV были как религиозными, так и финансовыми. Он вступил в длительную вражду с генеральным инквизитором и главой Доминиканского ордена в Арагоне Николау Эймерихом (1320–1399), автором Directorium Inquisitorium (1376 г.) – авторитетного руководства по выявлению и борьбе с колдовством, которое было признано формой ереси. Инквизитор был фанатиком, который усовершенствовал применение пыток и преследовал как иудеев Арагона, так и последователей Рамона Луллия. Его дважды отправляли в изгнание в Авиньон, но оба раза он возвращался.

Спустя столетие после своего рождения арагонский флот стал третьим по величине в Западном Средиземноморье после флотов Генуи и мавританских эмиратов Северной Африки. Его галеры были вдвое больше, чем в XIII веке. В среднем на них находилось 223 гребца и члена экипажа. Его верфи в Барселоне, Валенсии и Пальме, получавшие материал из дубовых лесов Монтсени, были фактически самодостаточными, если не считать весел. Возросшая вместимость давала флоту возможность продлить стандартную четырехмесячную летнюю вахту до 12 или даже 18 месяцев. Так, флотилия из 28 галер, которая вышла в море в 1341 году под командованием адмирала Пере де Монкада (внука Руджеро ди Лаурии), зимовала на стоянке и вернулась в Барселону только на следующий год.

Главная угроза в то время исходила от североафриканских мавров. Христианские флотилии под командованием адмирала Бокканегры из Генуи объединили силы, чтобы изолировать мусульманскую Гранаду от правивших в Марокко Маринидов и держать Гибралтарский пролив открытым. Особенно большие потери понесли от них кастильцы, которым пришлось нанимать 15 запасных галер из Генуи за 800 золотых флоринов в месяц. В то же время арагонцы по логистическим причинам не могли долго сражаться без союзников, поскольку их план собрать флот из 40 тяжелых и 20 легких галер не был реализован. Перспектива того, что Генуя может объединиться с маврами, казалась особенно тревожной. Арагон оставался крупной военно-морской силой, пока в конце XV века эффективность галер не снизилась из-за появления пороха.

Заморские территории Арагона страдали не только от «черной смерти», но и от социальных недугов, охвативших центральную часть страны. Самый выдающийся историк Сицилии писал о возникновении на острове «нового феодализма». Бароны безнаказанно бесчинствовали, крепостные трудились без отдыха, города увядали, а монархия была беспомощна. В 1377 году Педро IV Арагонский вторгся на Сицилию, чтобы взять ее под свой прямой контроль.

Ситуация на Сардинии, где Арагон провел три войны против Арбореи, выглядела столь же неудовлетворительно. Арборея получила поддержку от Генуи, но не достаточную, чтобы одержать явную победу. Примечательно, что, несмотря на потрясения, одной из самых талантливых женщин Средневековья, Элеоноре д'Арбореа (1347–1404), удавалось добиваться очевидных успехов как в правительстве, так и в науке. Жена генуэзца и мать целой плеяды сардинских судей, она яростно отстаивала свои врожденные права как против Арагона, так и против местных республиканцев. Элеонора была пионером орнитологии и защиты птиц; в ее честь назван сокол Элеонора. Вместе с тем ее помнят как автора знаменитого свода законов «Carta de Logu», который действовал с 1395 по 1861 год.

Смерть Педро IV в 1387 году ознаменовала кульминацию столетнего периода эволюции институтов арагонской короны. Монархия, администрирование и политическая культура государства были вынуждены реагировать на рост «империи», поэтому все систематически трансформировалось. «Арагоно-каталонский суд», как его называет один историк, являлся ключом к «возникновению административной монархии». Королевская канцелярия – «память короля» – хранила копии всех законов и писем, оставив огромное хранилище документальных сокровищ в барселонском Arxiu de la Corona d'Arago. Ее «бумажную технологию» можно проследить от захвата Хайме I Завоевателем первой в Европе мусульманской бумажной фабрики в Хативе в Валенсии. Королевская казна – «королевский кошелек» – вела ежедневные подробные записи всех финансовых операций. А королевский двор – «королевское тело» – представлял собой «благоразумное общество» королевских родственников, профессиональных бюрократов и высококвалифицированных слуг, которые управляли государством. Вывод одного ученого, который, видимо, сожалеет, что эта форма правления в конце концов рухнула, излишне пессимистичен:

«Можно задаться вопросом… не является ли изучение изменений в административной системе [арагонской короны] бесполезным занятием. В конце концов [система] оставила не слишком много устойчивых следов… Но отсутствие окончательного успеха не влияет на ее ценность… Мы стали свидетелями той истины, что модернизация, какой бы дальновидной она ни была, недостаточна, чтобы гарантировать выживание государства».

В 1350-х годах Педро IV выступил против Кастилии в так называемой «Войне двух Педро», причины которой давно забыты. В конце XIV века Иберия двигалась к серии династических катастроф, которым предстояло достичь кульминации одновременно. Правящие дома Трастамара в Кастилии и Барселона в королевстве-графстве уже не раз заключали между собой брачные союзы, однако к концу века каждый из них присматривался к неопределенным перспективам другого, поскольку длительное снижение численности населения в Кастилии в сочетании с парализующим междуцарствием в Арагоне создавали узел проблем умопомрачительной сложности. Конвульсии длились десятилетиями, пока два дома наконец не объединились навсегда в эпохальном брачном союзе 1469 года.

В Кастилии кризис начался в 1406 году с преждевременной смертью короля Энрике III Страдальца, чей сын и наследник едва достиг года от роду. Последующее регентство возглавляли два соправителя – вдова Энрике Екатерина Ланкастерская и его младший брат Фернандо Антекерский, который получил свое прозвище благодаря победе над маврами в Андалусии. Такая конфигурация власти имела отношение к Арагону, поскольку Фернандо и его покойный брат были сыновьями Элеоноры Арагонской, дочери Педро IV и Элеоноры Сицилийской.

Возникший в то же самое время параллельный кризис в Арагоне был вызван смертью королевского наследника, который правил на Сицилии. Сам король Мартин I Гуманный – последний монарх, потомок графа Вильфреда Волосатого, – прожил еще четыре года, но в правящем доме закончились наследники мужского пола. В 1410 году, когда король последовал за своим сыном в преждевременную могилу, очевидного преемника не имелось. За трон боролись не менее шести кандидатов. Они предъявили свои доводы собравшимся представителям Арагона, Барселоны и Валенсии, но решение так и не было принято. Тогда комиссия из девяти знатных аристократов попыталась найти выход, и в итоге победителя определил так называемый «Компромисс в Каспе». Выбор был удивительным, если не сказать авантюрным, поскольку он пал не на кого иного, как на Фернандо Антекерского, инфанта и регента Кастилии, человека, который не говорил по-каталански и чьи личные владения находились на юге Испании. Но победитель доказал свою доблесть, разгромив своего самого упрямого соперника – графа Урхельского в битве при Монтеарагоне около Уэски – и быстро восстановив стабильность. Таким образом, на какое-то время дела обоих королевств были поручены одному человеку.

Фернандо I, король Арагона (пр. 1412–1416 гг.), которого в Барселоне называли Ферран д'Антекера, оказался благоразумным администратором и сильным политиком. Его самым важным достижением стало успешное низложение арагонского антипапы Бенедикта XIII, положившее конец великому расколу западной церкви. Но самое главное, ему посчастливилось иметь много сыновей. Двое старших – Альфонсо и Хуан по очереди стали его преемниками. Его королевский титул, зафиксированный в документе 1413 года, гласит: «Ferdinandus, Dei Gratia Rex Aragonum, Sicilie, Valencie, Maioricarum, Sardiniae et Corsice, Comes Barchinone, Dux Athenarum et Neopatriae, ac etiam Comes Rossilonis et Ceritaniae» («Фернандо, милостью Божией король Арагона, Сицилии, Валенсии, Майорки, Сардинии и Корсики, граф Барселоны, герцог Афин и Неопатрии, а также граф Руссильона и Сердани»). Разумеется, что некоторые титулы были избыточными.

На этом этапе, чтобы распутать многочисленные совпадения имен, нужна ясная голова. Племянник Фернандо – малолетний король Кастилии и второй сын Фернандо носили одно и то же христианское имя, и обоим было суждено править своими королевствами в течение длительного периода под одним и тем же именем Хуан II. Хуана II Кастильского (пр. 1406–1454 гг.) обычно считают слабоумным. Его кузен, Хуан II Арагонский (пр. 1458–1479 гг.), был несдержанным. В довершение всего, чтобы увековечить близкие отношения дворов Толедо и Барселоны, сестру Хуана II Кастильского выдали замуж за Альфонсо Арагонского, в то время как сестра Хуана II Арагонского вышла замуж за Хуана II Кастильского. Обеих невест звали Мария. Они были двоюродными сестрами, и каждая из них вышла замуж за своего двоюродного брата. После свадьбы принцесса Мария Кастильская стала королевой Марией Арагонской, а Мария Арагонская стала Марией Кастильской. Фраза «сохранить это в рамках семьи» приобретала новое значение.

Арагонская корона вырвалась из этой запутанной сети кровного родства при помощи взаимовыгодного соглашения между двумя сыновьями Фернандо I. Вскоре после смерти их отца в 1416 году его преемник Альфонсо решил удалиться и сосредоточиться на заморских территориях Арагона и обратил свое внимание на Неаполь. Его младший брат Хуан остался дома в качестве его главного представителя и реального правителя королевства-графства. Если добавить тридцать семь лет правления Хуана в этом качестве к двадцати одному году его правления в качестве короля по праву, то обнаружится, что он правил дольше любого другого арагонского монарха.

Впрочем, долгое правление Хуана II трудно назвать удачным. Он втянул своих подданных в утомительную череду ссор, войн и распрей, которые заставляют гадать о причинах его прозвища Великий. Женившись на наваррской принцессе, он провел пятьдесят лет в качестве фактического правителя королевства Наварра iure uxoris[85], пренебрегая при этом другими своими обязанностями. В 1450-х годах он был полностью поглощен наваррской гражданской войной и жестокой вендеттой в отношении своего старшего сына, которого назначил вице-королем Барселоны. В 1460-х годах он столкнулся с десятилетним каталонским восстанием, а в 1470-х вел необдуманную войну против Людовика XI Французского.

Единственным полезным элементом его правления явилось сохранение тесных связей между Арагоном и Кастилией. Две ветви клана Трастамара осторожно сотрудничали с целью сохранить на плаву семейные состояния и совместно оказывали давление на слабеющую власть мавров в Гранаде. Их взаимодействие достигло кульминации 19 октября 1469 года в Вальядолиде, где младший сын Хуана II Арагонского Фернандо вступил в брак с Изабеллой, единственной дочерью Хуана II Кастильского. Потомкам они известны как католические короли Фердинанд и Изабелла (см. ниже). Два главных королевства Иберии сближались.

За долгие, наполненные борьбой десятилетия XV века ветхие структуры Арагонской короны, несомненно, еще больше ослабели, и центральная часть страны все больше теряла прочную связь с заморскими территориями. Альфонсо V (пр. 1416–1458 гг.), король Сицилии по праву наследования, а с 1421 года предполагаемый наследник Неаполитанского королевства, стал одним из самых блистательных принцев раннего Возрождения. Окруженный неподражаемой свитой художников, солдат удачи, литераторов, архитекторов и амбициозных арагонских придворных, он проводил время в сражениях, вражде, пиршествах и выковывал себе репутацию Великодушного. Во время его правления была захвачена Корсика и завоеван Неаполь.

Теоретически со времен папы Бонифация Корсика была частью Арагонского королевства Сардиния. На практике, поощряемая Генуей, она более века отражала наступательные операции Арагона. В 1420 году Альфонсо V Арагонский лично возглавил экспедицию, которая завоевала Корсику. Сломив твердыню Бонифация при помощи осады, он на короткое время установил режим, возглавляемый назначенным вице-королем. Однако в 1453 году, не имея возможности защитить свое приобретение, он вернул его генуэзцам в обмен на заем от Банко ди Сан-Джорджо. Удивительно, но короткого присутствия арагонцев оказалось достаточно, чтобы ввести их символ, «голову мавра», который позже стал национальной эмблемой Корсики.

Неаполитанское королевство, иными словами – часть изначального королевства Сицилия, которая после 1282 года осталась в руках анжуйцев, являлось самым большим и густонаселенным государством средневековой Италии, занимая всю южную половину полуострова от границы Романьи до каблука «сапога». Его территория состояла из шести современных регионов: Абруцци, Молизе, Кампания, Апулия, Базиликата и Калабрия – и очень близко совпадала с тем, что римляне и северные итальянцы называют il Mezzogiorno, Midi – «земля полуденного солнца». Поскольку анжуйцы были папскими подданными, королевство также считалось традиционным протекторатом папства.

В течение 150 лет после войны «Сицилийская вечерня» анжуйские монархи удерживали свое неаполитанское наследство. Их готовность сражаться со своими анжуйскими родственниками могла превзойти только их решимость уничтожить их арагонских соперников. В ходе этого конфликта выделяются два эпизода острого кризиса. Оба относились к периодам царствования королев, не имевших наследников: Джоанны I (пр. 1343–1382 гг.) и Джоанны II (пр. 1414–1435 гг.). Оба кризиса носили специфическую арагонскую окраску.

Джоанна I «импортировала» четырех мужей, включая претендента на трон Майорки, Хайме IV, но ни один из них не принес стабильности. Джоанна II правила королевством, раздираемым насилием и злословием. Ее первый муж Габсбург бросил ее, а второй вскоре бежал, опасаясь за свою жизнь. Затем Джоанна II короновала себя как единоличного монарха и стала править в союзе со своими сменявшими друг друга любовниками. Дольше всех продержался Джованни Караччиоло по прозвищу Серджианни, который был самым богатым из ее подданных и заядлым интриганом. До того как его зарезали, он фактически являлся диктатором.

Однако, как и ее более ранняя тезка, Джоанна II отличалась не только отсутствием ребенка и угрызений совести, но и врожденной неспособностью придерживаться какого-либо решения. Своими официальными наследниками она по очереди назначала не менее четырех мужчин. В 1420 году, когда папа поддержал в качестве ее преемника в Неаполе анжуйца, королева немедленно обратила свое внимание на Альфонсо V Арагонского как на контрнаследника. Альфонсо вторгся, схватил Серджанни и осадил королевский дворец Кастель Капуано. Но тут вдруг королева снова передумала, отвергла его и вернулась к первоначальному кандидату папы. La regin' è mobile. Но позже Джоанна опять выбрала на это место другого представителя Анжуйской династии – Рене Анжуйского, графа Прованса.

В двух последующих войнах за неаполитанское наследство (1420–1424 и 1435–1443 гг.) боевые действия распространялись далеко и широко. В 1424 году неминуемая победа Альфонсо в Неаполе была отсрочена, поскольку его вызвали обратно в Барселону, чтобы урегулировать кризис с Кастилией, куда он и направился окольным путем, по дороге разграбив Марсель. Во второй войне Альфонсо потерпел поражение на море от генуэзцев, был взят в плен, передан семье Сфорца из Милана и в конце концов освобожден за выкуп. В тот период, когда в Неаполе обосновался Рене Анжуйский, Альфонсо создал сильную военно-морскую базу в Гаэте, но неоднократно получал отпор на суше. На заключительном этапе он успешно захватил все периферийные районы королевства, примирился с папством и, активно используя свой грозный артиллерийский арсенал, неспешно окружил свою добычу. В июне 1442 года Рене бежал, и Альфонсо наконец с помпой вошел в Неаполь. Он дорожил им больше всех своих владений. Теперь он правил обоими королевствами Сицилии, тем самым создав в этой личной унии раннюю версию совместного Regnum utriusque Siciliae – Королевства обеих Сицилий. В течение следующих шестидесяти лет Неаполь находился в руках либо Альфонсо, либо его сыновей.

В свой арагонский период Неаполь занимал видное место среди портовых городов Европы как по размеру, так и по богатству. Его история восходит к древнегреческим временам, когда он служил выходом к морю для региона, в котором грекоязычные сообщества сохранились до наших дней. Его внутренние районы состоят из плодородной равнины Кампанья, а его вид со стороны моря с конусом Везувия, безусловно, впечатляет. «Увидеть Неаполь и умереть» – эту фразу приписывают Гёте, но выраженное в ней идеально подходит Альфонсо Великодушному. Многие из городских достопримечательностей были очень древними, но это не помешало пришедшим туда арагонцам изменить их или украсить. Например, построенная греками крепость Кастель д'Ово, которая охраняет старую гавань, в свое время была сильно укреплена норманнами. Арагонцы снесли высокие нормандские башни. Собор покровителя города Сан-Дженнаро стоит на месте храма Аполлона; арагонцы щедро украсили некоторые из часовен. Сосновый мыс Пиццофальконе (откуда открывается захватывающая дух панорама залива до Везувия) на протяжении почти 2000 лет был местом расположения вилл богатых и могущественных людей. Арагонцы просто присоединились к их череде.

Многие из самых выдающихся зданий датируются анжуйскими временами. Университет был основан в XIII веке. Замок Святого Эльмо – Belforte смотрел с холма на город с 1343 года. Монастырь Сан Доменико Маджоре, в котором находится келья Фомы Аквинского, был полностью восстановлен в 1445 году. Внушительный Кастель Нуово, построенный во время войны «Сицилийская вечерня», защищал гавань. Между двумя круглыми башнями его фасада арагонцы неожиданно разместили триумфальную арку из белого мрамора, посвященную Альфонсо Великодушному.

Значимость города в конце XV века во многом была обусловлена заключительной фазой роста коммерции перед длительным спадом, вызванным экспансией Османской империи. Неаполь присоединился к Палермо, Мальте, Валенсии, Барселоне, Пальме, Корсике и Сардинии в морской и торговой сети, доминировавшей в Западном Средиземноморье. Герб и королевский титул Альфонсо хорошо иллюстрируют сложность его положения. Надпись на его триумфальной арке гласила: «ALFONSO REX HISPANUS SICULUS ITALICUS PIUS CLEMENS INVICTUS». Он вызывающе заявлял, что является «королем Испании, Сицилии и Италии». На арке изображен простой герб Арагона, увенчанный пушкой и двумя грифонами. Чаще всего его герб выглядит как Арагон, отделенный от Неаполя, а неаполитанский элемент, отражающий прошлое города, содержит эмблемы Венгрии, Анжу и Иерусалима. В одном из последних документов его правления, датируемом мартом 1458 года, его полный королевский титул превзошел даже титул его отца: «Nos Alfonsus D.G. Rex Aragonum, Siciliae Citra et Ultra Farum, Valentiae, Hierusalem, Hungariae, Maioricarum, Sardiniae et Corsicae, Comes Barchinone, Dux Athenarum et Neopatriae ac etium Comes Rossilionus et Ceritaniae» («Мы, Альфонсо, милостью Божией король Арагона, Сицилии до и за маяком, Валенсии, Иерусалима, Венгрии, Майорки, Сардинии и Корсики, граф Барселонский, герцог Афинский и Неопатрии, а также граф Руссильона и Сердани»).

По поводу роли Альфонсо как покровителя искусств существуют различные мнения. «Ни один человек его времени, – писал более поздний британский консул в Барселоне, – не обладал в большей степени качествами, которое итальянцы называют virtú»[86]. Он подавал своим придворным пример, когда возил с собой в походы труды Ливия и Цезаря, и остановил свою армию в знак уважения к месту рождения Вергилия. Говорили, что он излечился от болезни, слушая латинскую поэзию, а льстецы сравнивали его с Сенекой или Траяном (оба были иберийцами). Войдя в Неаполь, он принялся за работу, стремясь превратить его в достойного соперника Флоренции или Венеции. Его бюст, приписываемый Мино да Фьезоле, находится в Лувре. Однако в целом достижения неаполитанского Quattrocentro Aragonese были относительно скромными, особенно при преемниках Альфонсо. По мнерию Джорджо Вазари, «неаполитанские дворяне ценят лошадь больше, чем художника».

Роль Альфонсо как влиятельной силы, несомненно, была значительной. Хотя Арагон являлся международным игроком в течение двух столетий, во времена Альфонсо он поднялся до первого ранга. Будучи равным партнером Кастилии в иберийском конгломерате, он также контролировал большую часть итальянского полуострова и мог оказывать существенное влияние на папство. Владение всеми основными островами Западного и Центрального Средиземноморья давало ему непревзойденную власть в торговле и судоходстве. Действительно, после того как в 1453 году Константинополь пал под натиском турок, он был вынужден взять на себя ведущую роль в борьбе с Османами. Альфонсо был главным покровителем Скандербега, албанского военачальника, сражавшегося с турками на Балканах, и даже связался с далекой коптской Эфиопией с целью создания антимусульманского альянса.

По мнению ведущего британского историка средневекового Средиземноморья, Альфонсо был человеком «имперского видения», чье правление «знаменует собой высшую точку арагонского влияния» как «в Испании, так и в Средиземноморье». Действительно, некоторые из его нереализованных планов по меньшей мере столь же значимы, как и те, которые были реализованы. Например, в 1448 году он захватил государство Пьомбино, включая остров Эльбу, стремясь тем самым получить больший контроль над генуэзскими судоходными путями, но в то же время проложил путь в близлежащую Тоскану. Если бы Альфонсо удалось заменить Медичи во Флоренции в разгар Ренессанса, его имя было бы в каждой книге по истории. Но поскольку против него объединились все остальные силы в Италии, он был вынужден отказаться от этого. Тем не менее масштаб его амбиций очевиден. В той степени, в которой это редко признают, он был образцом для подражания для своего племянника, Фернандо Католико, которому традиционно приписывают все заслуги в расширении горизонтов Арагона.

После смерти Альфонсо в 1458 году Неаполь, в отличие от Сицилии и остальной части Арагонской короны, не перешел к его брату Хуану II. Первоначально он был завещан внебрачному сыну Альфонсо Фернандо I, известному как дон Ферранте (пр. 1458–1494 гг.). Затем он последовательно переходил к сыну дона Ферранте, Альфонсо II и к его внуку Фернандо – Фердинанду II, потом – ко второму сыну дона Ферранте Фредерико. После короткой французской интерлюдии он в 1504 году наряду с другими землями короны наконец перешел к «католическим королям».

Безусловно, самым долгим из этих неаполитанских правлений было царствование сильно недооцененного дона Ферранте, который правил королевством почти сорок лет. Как и его отец, он обладал неподражаемой смесью храбрости, художественных талантов и макиавеллиевской беспощадности. Кроме того, у него была жена, Изабелла Таранто, чье приданое принесло ему целую сокровищницу феодальных прав и титулов. В результате он называл себя королем Иерусалима и королем Неаполя, утверждая власть над мстительными анжуйцами, мятежными баронами и турецкими захватчиками. Вместе с тем репутация дона Ферранте была отмечена пятнами и неудачами и не в последнюю очередь – потерей Отранто, захваченного в 1480 году турками. Тем не менее его выживание во время международных войн 1490-х годов является доказательством удивительной стойкости.

* * *

Лучше всего международную известность Арагона в то время иллюстрируют невероятные карьеры, превратившие малоизвестную арагонскую семью в имя нарицательное. Борха – небольшой город в провинции Сарагоса, и купеческая семья из этого места давно обосновалась в Валенсии. Профессор права из университета Лериды Альфонс де Борха (1378–1458) создал себе блестящую репутацию на дипломатической службе Арагона и, благодаря успеху в примирении своего хозяина с папой на Базельском соборе (1431–1439), получил кардинальскую шапку. В Риме, где его стали звать кардинал ди Борджиа, он повторил тот же успех в церковной иерархии и в итоге в 1455 году был избран понтификом под именем папы Каллиста III. Легенда гласит, что он отлучил от церкви комету, позже названную кометой Галлея, которая пронеслась по небу в 1456 году. Он отменил приговор Жанне д'Арк и наводнил Рим арагонскими чиновниками. Его смерть в 1458 году, в том же месяце, что и смерть Альфонсо V, вызвала бунт против ненавистных «каталонцев».

Однако с его смертью восходящее движение клана Борджиа не прекратилось. Папа Каллист возвел двух своих валенсийских племянников в кардиналы, тем самым создав мощную фракцию Борджиа, печально известную своей коррупцией и кумовством. Один из них, Родерик Льянсол де Борха (1431–1503), удерживал власть над церковным управлением при пяти папах и стал отцом целой кучи бастардов, чьи интересы и браки он продвигал с неослабевающим рвением. В 1492 году на конклаве, утопавшем в золотых дукатах, он обеспечил себе трон Святого Петра и, подобно Александру VI, возглавил папство в его самую нечестивую эпоху. Его понтификат был отмечен французскими войнами в Италии, взлетом и падением Савонаролы во Флоренции, активной эксплуатацией международной аферы с индульгенциями (которая вызвала Реформацию Лютера), а в 1493 году – буллой дарения, которая разделила Новый Свет между Испанией и Португалией. Его сын Джованни, герцог Гандийский, был убит; дочь – жестоко оклеветанная Лукреция – стала героиней зловещих историй; а Чезаре Борджиа, по слухам, стал прототипом героя «Государя» Макиавелли.

Согласно общепринятому мнению объединенное королевство Испаний родилось в конце XV века в результате личной унии Фердинанда и Изабеллы. Утверждается, что благодаря этому союзу переживавшие период подъема кастильцы заняли доминирующее положение над своими угасающими арагонскими партнерами. Эта упрощенная интерпретация игнорирует как постепенные шаги, посредством которых был достигнут союз, так и очень сложные отношения между Кастилией и Арагоном на протяжении многих десятилетий. Несмотря на то что в 1412 году власть в Арагоне получили кастильцы, с точки зрения арагонцев, в последней четверти века арагонский истеблишмент добился в Кастилии доминирующего влияния.

На династическом уровне можно наблюдать три последовательных этапа. На первом, после восшествия на престол Арагона Фернандо Антекерского в 1412 году, две ветви кастильского дома Трастамара правили Кастилией и Арагоном параллельно. На втором этапе, который продлился четверть века после женитьбы Фердинанда Арагонского на Изабелле Кастильской в 1469 году и последующего вступления каждого из супругов на трон своих королевств, Кастилией и Арагоном управляли в тандеме сомонархи, образующие единую политическую команду. На третьем этапе, который начался со смертью Изабеллы в 1504 году, овдовевший Фердинанд к своим обязанностям наследного короля Арагона добавил регентство в Кастилии. (Он смог сделать это, потому что единственный выживший ребенок католических королей, их дочь Хуана, была признана безумной и заключена в тюрьму.) С этого момента он и его преемники правили двумя королевствами в рамках личной унии. Но кем был Фернандо Католико (Ферран Эль Католик) – арагонцем или кастильцем? Ответ: он был и тем и другим. Он был принцем Арагона кастильского происхождения, который тридцать семь лет правил Арагоном и сорок шесть лет – Арагоном и Кастилией одновременно.

После их бракосочетания в 1469 году перспективы молодой пары улучшались лишь постепенно. Обоих огорчали многочисленные страдания, выпавшие на долю поколения их родителей, и они сосредоточились на преимуществах объединения как в политической, так и в религиозной сфере. Они подписали брачное соглашение, обещавшее полное равенство, их девизом стало: «Tanto Monta, Monta Tanto, Ysabel E Fernando» («Всё едино, Изабелла – то же, что и Фердинанд»). В 1474 году после смерти единокровного брата Изабеллы они стали совместными монархами Кастилии, не опасаясь обвинений в узурпации. После смерти отца Фердинанда в 1479 году пара добавила к своему королевскому портфелю Арагон, Каталонию, Валенсию, Сицилию и Неаполь.

Но в течение десяти лет, с 1462 по 1472 год, королевство-графство было охвачено гражданской войной, в которой король Хуан II последовательно сражался с тремя претендентами: Энрике Кастильским Бессильным, Педро V, коннетаблем Португалии, и с Рене Анжуйским, графом Прованса. Помимо того, что он был наследственным графом Прованса, Рене Анжуйский (1409–1480) являлся герцогом Лотарингии, титулярным королем[87] Иерусалима и главным соперником арагонцев в Неаполе. В течение двадцати лет, после того как Альфонсо V изгнал его из Неаполя, он был лишней королевской особой, ищущей работу. В 1460-х годах ему наконец улыбнулась удача. Дворяне Каталонии изгнали из страны Хуана II, за которым быстро последовали два подающих надежды антикороля. Рене являлся третьим антикоролем, приглашенным занять трон. На практике его правление так и не состоялось, поскольку он, отправив своего сына в Барселону разведать политический климат, благоразумно держался в стороне. Он удалился в Экс-ан-Прованс, где посвятил себя искусству и добрым делам. В истории Прованса и Франции он известен как Le Bon Roi René – добрый король Рене. В его честь в Экс-ан-Провансе и в Неаполе (но не в Барселоне) были возведены мемориальные фонтаны. Его гробница находится в соборе Анжера – колыбели анжуйской династии.

Проблемы 1460-х годов, которые часто называют «каталонским кризисом», временами дают повод для обобщенных заключений о «неожиданном затмении Арагонской короны», об «уходящем обществе» и о том, что Кастилия и Арагон являлись «неравными партнерами». Эти суждения раскрывают только одну сторону истории. Конечно, был период жестокой внутренней борьбы, и Барселона, в частности, испытала резкий экономический спад. Но Кастилия пребывала в смятении не меньше, чем Каталония, а в пределах арагонской орбиты упадок Барселоны был с лихвой компенсирован «золотым веком» Валенсии и великолепием Неаполя. Торговые модели, похоже, хорошо адаптировались к изменчивой политической среде. Каталонские и валенсийские купцы наводнили Неаполь, а под защитой «Каталонской компании» арагонские торговцы сохранили за собой рынок даже на острове Эгина в Греции. В целом королевство-графство отнюдь не выглядело умирающим. Ведущий специалист по этому вопросу заключает: «Упадок Арагонской короны наступил не в XV, а в XVI веке».

Власть Арагона над своей «империей» начала слабеть на рубеже веков. В 1495 году после вступления французских войск в Неаполь обстановка в Италии изменилась. Тем не менее коалиция с папами против французов и смерть двух королей открыла путь для вмешательства Фернандо Католико. В то время он находился на Сицилии, и его первой мыслью было разделить Неаполитанское королевство и таким способом остановить французов. Но победа его генерала Гонсало де Кордовы в битве при Гарильяно (1502 г.) сделала уступки ненужными, и Неаполь вслед за Арагоном, Каталонией, Валенсией, Сицилией и Сардинией перешел под объединенное испанское правление.

Именно папа-арагонец Александр VI окрестил Фердинанда и Изабеллу «католическими королями» (Los Reyes Católicos). Эпитет был вполне заслуженным. В 1474 году они подчинили свои объединенные королевства Святому Братству (Santa Hermandad) – системе внесудебной политической и религиозной полиции. В 1482 году они санкционировали введение общеиспанской инквизиции под руководством доминиканца Томаса Торквемады (1420–1498). В 1492 году, после падения Гранады, они изгнали многих евреев и мавров, которые отказались принять католицизм. По сравнению с Ватиканом религиозное рвение Испании находилось на противоположном конце шкалы. Тем не менее массовые изгнания нехристиан, вероятно, не были всеобъемлющими. Политика была направлена прежде всего на то, чтобы отделить обращенных от необращенных, и многие conversos[88] продолжали благоденствовать. И даже сопротивляясь обращению, многие мусульманские общины оставались на месте в течение столетия и более. Луис де Сантанхель, крещеный еврей, который финансировал Христофора Колумба, нанимал генуэзские корабли для транспортировки изгнанных из портов Валенсии и Каталонии. Подавляющее большинство из них отплыло в Неаполь, где их приветствовал дон Ферранте, и они поселились в Меццоджорно, все еще находившемся под арагонским владычеством.

Первые годы совместного правления Фердинанда и Изабеллы были отмечены последним иберийским крестовым походом против Гранадского эмирата и экспедицией Христофора Колумба «в Индию». Оба были завершены в 1492–1493 годах. Однако никакого движения к более тесному союзу не наблюдалось. К примеру, кастильцы ревностно охраняли свою монополию на контакты с Америкой. Самым важным событием в королевстве-графстве было создание Совета Арагона для координации дел Арагонской «империи». Короны Арагона и Кастилии держались строго раздельно. (Можно сравнить положение Арагона с положением Шотландии после объединения корон с Англией в 1603 году. Монарх уехал заниматься более важными делами, и «старое королевство» осталось нетронутым.)

Фердинанд, будучи королем Арагона, являлся родоначальником арагонской историографии. Именно он заказал Гуальберто Фабрисио де Вагада написание «Crónica de Aragón» (1499 г.). А книга «De Aragoniae Regibus et eorum rebus gestis libri V»[89] Лусио Маринео Сикуло (1509 г.) представляла собой многотомный тур о прошлом Арагона, реальном и воображаемом, от легендарных монархов Собрарбе в VIII веке до смерти Альфонсо V в 1458 году.

С 1494 года Фердинанд начал испытывать трудности, защищая свою династию. Тщательно разработанные планы пошли наперекосяк. Трое из пяти детей королевской четы, включая наследного принца, умерли раньше своей матери. То же самое произошло и с их старшим внуком и наследником. Четвертый ребенок, Хуана ла Лока, была психически неуравновешенной, а пятый, Каталина, отправилась в Англию, где ее под именем Екатерины Арагонской ждала трагическая судьба. В результате было найдено оригинальное решение: признать наследником кастильского престола мужа Хуаны Безумной Филиппа Красивого Бургундского из династии Габсбургов. Но в сентябре 1506 года он тоже умер. По иронии судьбы за несколько месяцев до смерти Изабеллы в ноябре 1504 года она и Фердинанд были избраны соимператорами (почившей) Византийской империи.

Однако худшие опасения оказались напрасными. Поток преждевременных смертей унес не всех. Несмотря на психическое заболевание Хуаны, двое ее сыновей – внуки Los Reyes Católicos – Карлос/Карл и Фернандо/Фердинанд – дожили до совершеннолетия. Обоих ждало ослепительное будущее во главе мира Габсбургов. После смерти Филиппа Красивого габсбургская Бургундия перешла к его старшему сыну Карлу, который в 1516 году стал преемником своего деда в Кастилии и Арагоне. Три года спустя он был избран императором Священной Римской империи под именем Карла V и вошел в историю как «император Мира».

Некоторые считают тонкости династической политики утомительными. Для средневекового сознания они имели первостепенное значение. Все ключевые решения царствования Карла V были в своей основе продиктованы очевидной громоздкостью его наследства. Первое, в 1521 году, заключалось в назначении его брата Фердинанда исполняющим обязанности императора в Вене; второе, в 1555-м, состояло в том, чтобы навсегда разделить земли Габсбургов и ограничить правление его сына Филиппа испанскими территориями. Однако владение огромными территориями Америки давало кастильской составляющей больший вес, чем у всех остальных земель, вместе взятых. В 1516 году, приветствуя своего предполагаемого соправителя, Cortes Кастилии позаботились о том, чтобы Арагон был формально отлучен от Америки. Это эгоистичное решение никогда не отменялось.

Вслед за Карлом V, который отрекся от престола в 1556 году, на испанский трон последовательно взошли четыре короля из дома Габсбургов:

Felipe II (Филипп II) Благоразумный (пр. 1556–1598 гг.)

Felipe III (Филипп III) Благочестивый (пр. 1598–1621 гг.)

Felipe IV (Филипп IV) Великий (пр. 1621–1665 гг.)

Carlos II (Карл II) Околдованный (пр. 1665–1700 гг.)

Арагон создавал проблемы им всем. Филипп II стал первым в истории монархом, носившим титул короля Испании.

Но старые разногласия сохранялись. Когда их король был избран императором Священной Римской империи, Кастилия и Арагон все еще находились в личном, но не в конституционном союзе. Впрочем, выборы не сделали их зависимыми от империи: они, как и Венгрия, остались в категории неимперских территорий императора.

Однако после 1555 года сложное положение Арагона снова изменилось. Многие историки действительно считают, что с рождением королевства Испания история Арагона закончилась. Это не так. Королевство-графство продолжало жить: оно сохраняло собственные законы и институты, свои языки и традиции, а также культурные и торговые связи со своей бывшей «империей». И оно неоднократно восставало против кастильских притязаний.

Из итальянских владений Арагона под его прямым контролем оставались только Сардиния и Сицилия. Мальта и Гозо в 1530 году были подарены ордену Святого Иоанна. Сардиния – «жемчужина Тирренского моря» – избежала пристального внимания Испании, если не считать военно-морской базы, с которой можно было защищать иберийскую торговлю шерстью. Сицилия оставалась отрезанной от остальной Италии. В течение долгого времени сицилийцы, вероятно, действительно имели больше общего с каталонцами и арагонцами, чем с пьемонтцами, ломбардцами или тосканцами.

Мальта, несмотря на разрыв прямой связи, тоже продолжала демонстрировать сильное арагонское влияние. От начала до конца своего существования Арагон оказывал огромную поддержку ордену госпитальеров, и их религиозный этос, мореходное мастерство и традиции крестоносцев имели много общего. Арагонцы сформировали одну из восьми langues – «наций», в которые были организованы рыцари. Auberge d'Aragon и по сей день является одним из самых величественных зданий Валлетты; а восемь из двадцати восьми Великих магистров ордена в мальтийский период были выходцами из Арагона; щит Хуана де Омедеса (пр. 1536–1553 гг.) высечен на арке городских ворот Мдины. Самое любопытное, что висящая в центре над алтарем часовни Ланге д'Арагона в Валлетте картина Маттиа Прети изображает конного святого Георгия, убивающего дьявола на фоне средневековой битвы. Долгое время считалось, что это батальная сцена в Святой земле. Однако последние работы по консервации показали, что на полотне показана победа Эль-Пуига над маврами в 1234 году в регионе, расположенном к югу от Валенсии. Иными словами, Прети было поручено проиллюстрировать эпизод мифа об основании не ордена госпитальеров, а Арагонской короны.

Даже в объединенной Испании Арагонская корона долгое время сохраняла свою особую идентичность. Несмотря на господство Кастилии и целый ряд мер по обеспечению централизации власти, исходящих из новой столицы, Мадрида, арагонский партикуляризм продолжал давать о себе знать вплоть до начала XVIII века. Хотя Cortes могли созываться только королем, дворяне сохранили контроль над Diputación, представительным органом для подготовки петиций. Сохранилась и должность главного юридического лица – юстиции, который не мог быть смещен по приказу короля. Fueros, свод традиционных законов и обычаев Арагона, считался священным, а внутренние таможенные посты обеспечивали протекционистские тарифы для арагоно-каталонской торговли. При Филиппе II и его преемниках земли и люди Арагонской короны формально оставались отличными от остальных подданных до дня ее исчезновения.

Постоянным источником проблем была религия. Испанские короли стремились навязать религиозное единообразие и оставались верными сторонниками святой инквизиции, которую основали Фердинанд и Изабелла. Однако на практике инквизиция не могла обеспечить соблюдение своих постановлений в Арагоне. Дворянство по складу своего характера было не расположено помогать, и многие диссиденты и подозреваемые смогли избежать дознания. По крайней мере треть населения Валенсии составляли moriscos – крещеные мавры, чье обращение в католицизм, скорее всего, не было искренним и глубоким. В глазах Мадрида, где теперь находилась центральная власть, неспособность инквизиции продвинуться вперед в этом направлении служила доказательством ненадежности Арагона.

В 1582 году королевские войска были посланы в Валенсию без согласия местных властей, а в 1589-м то же самое произошло в Рибагорсе. Но апогея недовольство Филиппа II Арагонской короной достигло из-за упрямства королевского секретаря каталонского происхождения Антонио Переса. Он, обвиненный в убийстве[90], бежал из тюрьмы в Мадриде и, добравшись до арагонской границы, сразу обратился за защитой к Fueros. В частности, он требовал права на юридическую процедуру, firma de manifestación. Юстиция Хуан де Луна постановила, что Перес не может быть выдан Мадриду. Во время бурных демонстраций в Барселоне[91] был убит вице-король, и терпение короля лопнуло. Армия из 12 000 человек вошла в Арагон. Восставшие тайно переправили Переса через границу в Беарн. Юстиция и еще двадцать один чиновник были казнены. Затем король лицемерно подтвердил Fueros, и Арагон угрюмо вернулся к status quo ante.

Последующее существование земель короны в составе испанского государства являлось длительным непростым перемирием, прерываемым еще тремя жестокими эпизодами. Первое восстание, которое кастильцы называют Каталонским восстанием (1640–1652), а каталонцы – La Guerra dels Segadors, «Война жнецов» (потому что первым человеком, убитым солдатами, был невинный жнец), было спровоцировано длительным периодом гнетущего налогообложения и насильственным размещением войск в сельской местности. Местные беспорядки привлекли французскую армию, которая оккупировала север Каталонии[92]. Возникший конфликт, продлившийся два десятилетия, стоил Испании много крови и материальных потерь. Конец положил Пиренейский договор (1659 г.), согласно которому Россельо и Восточная Серданья были переданы Франции в качестве платы за мир.

Второе восстание, между 1687 и 1697 годами, было названо «восстанием барретинас» из-за высоких беретов, которые носили каталонские крестьяне. Жалобы были такими же, как и прежде, но на этот раз не касались городов и поселков. Напряженность возникла после того, как толпа крестьян разрушила небольшой порт Матаро, и три члена Diputación были арестованы в Барселоне за то, что осмелились выразить протест против официальной реакции. Французские агенты объездили деревни, была сформирована сельская милиция, из Руссильона прибыла военная поддержка, и в кульминационной фазе Барселона была окружена, но взять город не удалось. Несколько лет местных беспорядков и жестоких репрессий создали патовую ситуацию.

Третье восстание, между 1700 и 1713 годами, вспыхнуло в контексте франко-испанской Войны за испанское наследство. Арагон, Валенсия и Каталония выступили в поддержку австрийского претендента, дона Карлоса фон Габсбурга, и организовали самоуправляемую федерацию. В собственных глазах они взялись за оружие, чтобы защитить свои древние свободы. В глазах Мадрида и Версаля они оказали нетерпимое неповиновение монархическому правлению. На этот раз французские и испанские армии объединились, чтобы привести мятежников к повиновению. Валенсия была взята в 1707 году, Арагон – в 1708-м. Барселона выдержала две жестокие осады и продержалась до сентября 1714 года.

К тому времени дальнейшее сопротивление было бессмысленным, а компромисс – невозможным. Утрехтский договор, ознаменовавший всеобщий европейский мир, уже был подписан. Дон Карлос уехал в Вену. Французский кандидат Филипп де Бурбон занял трон в Мадриде под именем короля Филиппа V, и его чиновники были заняты подготовкой Nueva Planta – «Нового порядка», согласно которому единые законы и практики были введены на всей территории Испании. Каталонские сепаратисты оказались в полной изоляции, и капитуляция стала неизбежна. Французский маршал герцог Берик ввел войска, чтобы установить военное правительство. Столпы автономии Арагонской короны – Diputación и Generalitat Каталонии вместе с монетным двором и университетом были закрыты, система провинциальных тарифов отменена. Лидеры восстания были казнены или сосланы, а командование принял испанский генерал-капитан. Каталанский язык был запрещен. Отныне кастильские обычаи, кастильская речь и кастильская власть должны были пользоваться монополией. Название Арагон осталось всего лишь наименованием испанской административной единицы. Угасающие угли погасли навсегда.

III

«Арагонская корона» не преуспела на полях памяти. Проиграв в конечном счете соревнование с Кастилией и став всего лишь призраком в XIX и начале XX века, когда была написана большая часть основополагающих исторических работ, она часто отсутствует в итоговых повествованиях. Обычно ее представляют в качестве «исторического региона Испании», а не суверенного государства, как ее бывшую коллегу Португалию. К ее наследию чаще всего относятся равнодушно (если не враждебно) и оставляют его как дополнение к основной кастильской истории. Сегодня большинство испанцев утратили всякое представление об особом выдающемся прошлом Арагонской короны.

Отношение тех, кто, казалось бы, может иметь наибольший интерес к данной теме, дает наибольший повод для размышлений. У сегодняшних арагонцев и каталонцев нет общего мировоззрения, а исторический брак их двух стран растворился в ментальном разводе. Арагонцы – жители «автономного испанского сообщества Арагон» – не танцуют Joca Aragonese[93], чтобы подчеркнуть историческую связь с Каталонией. Совсем наоборот. А у многих каталонцев само название Арагон застревает в горле. Вместо «королевства-графства» памятники и учебники в Каталонии ссылаются на «средневековое каталонское государство» или на «Каталонскую империю», а иногда на какое-то неопознанное «королевство». Концепция многонациональной «Арагонской короны» явно вышла из моды. В академических кругах ее часто заменяют сомнительным неологизмом – «Каталоно-арагонская федерация». Современная политика, по сути, нивелирует почти все попытки вспомнить Арагонскую корону с точностью и с любовью. Двойное королевство-графство со своей длинной цепочкой зависимых территорий жило и умерло задолго до эпохи современного национализма, и его этос плохо соответствовал современным пристрастиям. Память о нем не поддерживалась ни испанским, ни каталонским национализмом, ни даже провинциальным арагонским партикуляризмом.

На самом деле воспоминания о бывшей Арагонской короне были тщательно разбиты на части и отнесены к разным объектам. Люди помнят только то, что хотят помнить. Они страдают от отсутствия доброжелательного, но беспристрастного отношения, и спровоцировать ссоры можно с легкостью. Например, в 1980-х годах, когда провинция Арагон искала себе новый флаг для эпохи, наступившей после Франко, был выбран дизайн, основанный на средневековом штандарте Арагонской короны, где крест Святого Георгия соединен с «четырьмя карминовыми полосами на золотом поле». В Сарагосе дизайн, несомненно, казался совершенно невинным и уместным. В Барселоне же он вызвал возмущение. Протесты и памфлеты посыпались один за другим. Ибо, как знает каждый истинный каталонец, «кармин и золото» принадлежат исключительно национальному флагу Каталонии – Senyera, который был дан Вильфреду Волосатому более тысячи лет назад. Как гласит легенда, косматый воин лежал раненый на поле битвы. Император Людовик обмакнул пальцы в кровь графа и нарисовал четыре кровавых полосы на золотой парче покрывала. Арагон в то время еще не родился!

Еще одной особенностью постфранкистской Испании являются региональные гимны, призванные к восстановлению идентичности давно забытых сообществ. Здесь резонно было бы ожидать сильного исторического привкуса, однако тексты песен, принятые в провинциях, когда-то принадлежавших Арагонской короне, демонстрируют слабый интерес к реалиям прошлого. Они вполне могут быть обусловлены враждебностью и запретами, рожденными во время гражданской войны 1936–1939 годов и до сих пор не избытыми. Но результат тот, что они, как правило, усиливают преобладающую амнезию. Например, в Каталонии песня «Els Segadors» («Жнецы») была возведена из просто популярной в официальный гимн. Написанный в XIX веке в память о восстании 1640 года, гимн дышит неповиновением иностранному господству, но в нем ничего не говорится о бывшем партнере Каталонии, Арагоне:

Можно заподозрить, что арагонцы теперь включены в число этих «заносчивых и чванливых» людей.

В автономном сообществе Арагон официальный гимн сочетает старинную мелодию с современными словами, восхваляя «цветы наших полей», «снежные вершины наших гор» и надежды и мечты о будущей свободе и справедливости. Однако его высокопоэтические строки не содержат ни единого отголоска древнего прошлого Арагонской короны:

В Валенсии до сих пор поют гимн, который не изменился со времен региональной валенсийской выставки 1909 года.

Многие считают слова излишними, но запись, сделанная в 2008 году Пласидо Доминго на кастильском и валенсийском языках, вернула гимну его славу:

Музыкальный ландшафт Перпиньяна, безусловно, несколько отличается. Французский регион Лангедок-Руссильон до сих пор сопротивлялся искушению заказать официальный гимн. Но есть несколько песен, которые можно считать вдохновляющими примерами местного патриотизма. На радио USA Perpignan гремят строки «L'Estaca» («Столб»)[94]. В барах и на задворках фестивалей в вечернем воздухе мягко парят звуки «Montanyes Regalades» или «Montanyes de Canigou». Но толпа в основном говорит по-французски, и именно французские слова «Le Hymne à la Catalogne» («Гимна Каталонии») повторяются чаще всего:

Иногда кажется, что вызывать историю из тьмы веков лучше всего могут бесстрастные чужаки. Завершая свое описание Арагонской короны, иностранный ученый вносит ноту безмятежного смирения: «Старые камни теперь тихи. Они рассказывают… о борьбе, о защите и подвигах, о тяжелом труде крестьян и пастухов, о молитвах и жертвах, о торговле и разговорах, а также о связях и стремлениях, протянувшихся через залитые солнцем моря».