I

По всем отзывам, визит принца Альберта в Дублин имел огромный успех. Как и подобает при государственном визите, его встретили салютом из двадцати одного орудия. Он посадил ирландский дуб, надел зеленый галстук, расшитый клевером, и проследовал по улице Килдэр на чай в отель «Шелбурн», собрав большую толпу. Посетив местную школу, он попрощался с детьми гэльскими словами «Go raibh mile maith agat», что означает «Спасибо тысячу раз». «Принц Альберт, – восторженно писала газета Irish Times (основанная в 1859 году), – привнес в Дублин нотку высокого класса и торжественности». Некоторые читатели, возможно, перечитали заголовок. Ведь это был апрель 2011 года, это была Ирландская Республика, а визитером был сын кинозвезды Грейс Келли, князь Монако Альберт II. Говоря об Ирландии, наблюдатели предостерегали, что она полна неожиданных отголосков прошлого.

До недавнего времени Ирландия вызывала повсеместное уважение как крепость демократического республиканизма и модель процветания, построенного собственными руками. Этот республиканский Давид сделал свой выстрел в имперского британского Голиафа и сбежал. Теперь Ирландия является суверенным членом как Организации Объединенных Наций, так и Европейского союза. Ее республиканский имидж силен. Глава государства, uachtaran – президент Республики, избирается прямым голосованием на семь лет, срок, возобновляемый один раз. Двухпалатный парламент – Oireachtas состоит из сената с 60 членами и нижней палаты – Dáil, 166 членов которой избираются по системе пропорционального представительства и единого передаваемого голоса. Taoiseach – премьер-министр назначается президентом по представлению парламента. Столица Республики – Baile Atha Cliath (Дублин), официальные языки – ирландский гэльский и английский. На ее гербе изображена золотая арфа на темносинем поле, ее флаг – зелено-бело-оранжевый триколор. Национальный гимн «Amhrán na bhFiann» («Песня солдата») неизменно исполняется на гэльском языке:

Официальное использование гэльского языка, который перестал быть языком повседневной речи, является неотъемлемой частью государственного этоса. Ирландцы не понимают значительную его часть, но англичане не могут вообще понять ни слова.

Те, кто приезжает в Дублин, на каждом шагу видят свидетельства демократических и республиканских традиций Ирландии. Замок, основанный королем Джоном и когда-то бывший резиденцией английской колониальной власти, стал использоваться для президентских приемов и инаугураций. В Лейнстер-Хаус, в прошлом дворце герцогов Фицджеральдов Лейнстеров, проходят заседания Dáil. Здание Банка Ирландии, стоящее напротив Тринити-колледжа, до 1800 года принадлежало парламенту королевства. Главная улица города названа в честь Дэниела О'Коннелла Освободителя (1775–1847), который боролся за католическую эмансипацию. На ней находится старое отделение Главпочтамта, где в 1916 году была впервые провозглашена Ирландская Республика, а на ее северном конце расположен Сад памяти, посвященный «всем, кто отдал свою жизнь за дело свободы Ирландии».

Мэншн-Хаус, дом лорд-мэра, где в 1919 году Республика была провозглашена во второй раз, расположен через реку на Доусон-стрит, недалеко от парка Сент-Стивенс-Грин. Парк видел ожесточенные бои во времена Пасхального восстания и запал в сердца людей, потому что обе стороны прекратили стрелять, чтобы дать покормиться уткам в пруду. Теперь здесь находится памятник самой почитаемой женщине-революционерке Ирландии графине Констанс Маркевич (1868–1927), которая сражалась там как солдат. Бронзовый бюст установлен на каменном постаменте с надписью: «КОНСТАНС МАРКЕВИЧ, МАЙОР ИРЛАНДСКОЙ ГРАЖДАНСКОЙ АРМИИ, 1916».

Территория Республики, около 27 450 квадратных миль, разделена на двадцать шесть графств (с 1999 года Республика не претендует на шесть графств британской Северной Ирландии). Ее площадь меньше, чем Англия и Шотландия, но почти в четыре раза больше, чем Уэльс. Остров образует неправильный прямоугольник, западное побережье которого представляет собой самый западный бастион Европы со стороны Атлантического океана.

Население Республики, составляющее 4,442 миллиона (2008 г.), значительно ниже самых высоких исторических показателей. В 1800 году в Ирландии проживало около 8 миллионов жителей, что не намного меньше тогдашнего общего населения Англии, насчитывавшего около 10 миллионов, соотношение 1:1,25. Во многом из-за голода, эмиграции и отсутствия модернизации и индустриализации к 1900 году соотношение сократилось до 1:12.

Политическая система Ирландии пережила большие потрясения, прежде чем обрела стабильность. Две основные политические партии берут свое начало в 1920-х годах. Fianna Fail, «Солдаты судьбы», когда-то партия Имона де Валеры (1882–1975), «отца Республики», часто доминировала, формируя правительство в течение 60 из 80 лет существования государства, в последний раз с 1997 по февраль 2011 года. Соперничающая Fine Gael, «Клан гэлов», иначе – Объединенная Ирландская партия, которая также может похвастаться республиканскими корнями, обычно возглавляла оппозицию. Ее «отцом» являлся соперник де Валеры Майкл Коллинз. Существуют еще три партии. Лейбористская – имеет схожий профиль со своей тезкой в Великобритании; экологическая Партия зеленых, основанная в 1981 году, вошедшая в правительство с Fianna Fail в 2007 году, и «Шинн Фейн» (Sinn Fein, что означает «только наши») – старейшая из ирландских республиканских группировок.

Ирландская Республика пережила беспрецедентный уровень экономического роста в конце XX и начале XXI века. Благодаря инвестициям в образование и современные технологии, а также членству в Европейском союзе с 1960-х годов она добилась значительных успехов. ВВП Ирландии на душу населения рос десятилетие за десятилетием, пока в начале XXI века она не обогнала Соединенное Королевство. Какое-то время граждане Ирландии занимали первое место в мировом индексе качества жизни. Только с приходом глобальной рецессии 2008–2009 годов «Кельтский тигр» (названный так в 1994 году) споткнулся, а вместе с ним и репутация политической элиты. За пределами того, что слышал принц Альберт, в Дублине говорили о неэффективном руководстве и «культуре клиенелизма, кумовства и коррупции».

Официальная ирландская версия ирландской истории построена вокруг трехчастной схемы периодизации. За двумя или тремя тысячелетиями эры древней кельтской свободы, простирающейся от доисторических времен до XII века н. э., следует эра иностранного господства (1171–1916), а затем – эра национального освобождения, которая продолжается. (Освобождение не считается полным, поскольку территория Республики не охватывает весь остров Ирландия.) Современные ученые могут отвергнуть эту схему, как политически мотивированную и архаичную по сравнению с их собственными продвинутыми исследованиями, но академические истории не являются последним словом ни в одной стране.

Эра древней кельтской свободы Ирландии по любым стандартам является одним из чудес европейской истории. Гэльскоязычная нация, находящаяся в безопасности в своей окруженной морем крепости, управлялась бардами и племенными вождями, среди которых верховную власть осуществляла длинная череда ard ri, «высших королей». Списки ирландских королей, составленные средневековыми монахами, содержат около двухсот имен, самые ранние из которых, такие как Slaine (1934–1933 до н. э.) или Bres (1897–1890 до н. э.), являются явно мифическими, а точные даты – продуктом чистых догадок. Последние имена, такие как Муирхертах Мак-Лохлейн (ум. 1166 г. н. э.) или Руайдре Уа Чобар (ум. 1186 г.), обладали лишь номинальной властью. Часто считается, что наивысшая точка была достигнута Брайаном Бораимхе – Брайаном Бору (пр. 1002–1014 гг.), который описан в средневековой Книге Армага как Imperator Scottorum, «император ирландцев». Он сражался с викингами, ненадолго установил гегемонию над всем островом и погиб в битве при Клонтарфе, «Воловьем луге», недалеко от Дублина. Маэл Сехнейлл мак Домнайлл, король Мита (пр. 980–1002, 1014–1022 гг.), известный как Малахи Мор, был свергнут Брайаном Бору, но восстановил высшую королевскую власть после Клонтарфа.

Эпоха иностранного господства, которая длилась более 700 лет, условно делится на три подпериода. В первый, под названием «Господство над Ирландией (1171–1541)», короли Англии правили как сюзерены, но не аннексировали страну. Второй, известный как «Королевство Ирландия (1541–1801)», начался Актом Генриха VIII о короне Ирландии и завершился Наполеоновскими войнами. В это время английские монархи (с 1707 г. – британские монархи) правили параллельно обоими королевствами, объединенными личной унией. Во время третьего подпериода, который назывался «Британская Ирландия» (с 1801 г.), страна представляла собой «Другой остров Джона Буля», интегрированный в расширенное Соединенное Королевство Великобритании и Ирландии. Предполагая, что британское правление в Ирландии может быть признано законным – чего пуристы не принимают, – республиканская версия утверждает, что оно закончилось в 1916–1918 годах. В глазах непримиримых юнионистов оно никогда не заканчивалось.

Официальные описания иногда обходят стороной ряд эпизодов, которые большинство ирландцев предпочли бы исключить. В одном из них фигурирует Плантация Ольстера – протестантская колония, в основном состоявшая из шотландских пресвитерианцев, основанная в Северной Ирландии в начале XVII века (точно в ту же эпоху, когда отцы-пилигримы основали похожие колонии в Северной Америке). Другие прискорбные эпизоды, произошедшие из-за религиозных конфликтов, включают повторное завоевание Ирландии Оливером Кромвелем в 1649–1652 годах и победу протестантских сил под началом Вильгельма Оранского в битве на реке Бойн в 1689 году. Тем не менее ирландцы не проявляют особых признаков того, что они забыли о страданиях своих предков. Так, живо вспоминаются зверства Кромвеля, осада Дрохеды или дискриминационные антикатолические уголовные законы, введенные после 1691 года.

Однако последние десятилетия Королевства Ирландия обычно воспринимаются благосклонно. В эпоху американской Войны за независимость на передний план вышла Ирландская патриотическая партия, требовавшая отмены уголовных законов, стремившаяся разделить равные с англичанами традиции свободы и установить конституционную автономию. Ее лидером был Генри Граттан (1746–1820), член англо-ирландской протестантской элиты, который работал над эмансипацией католического большинства. «Патриоты Ирландии, – заявил Джордж Вашингтон в 1788 году, – ваше дело идентично моему». В 1782 году Граттан убедил британское правительство предоставить самоуправление ирландскому парламенту в Дублине – отныне «парламенту Граттана» – и отказаться от многих механизмов британского контроля, за исключением короны и представителя короны, вице-короля. Его политика, которую подражатели называли Гомрулем, можно в целом определить лозунгом «[Ирландский] канал запрещает союз, океан запрещает разделение». Она потерпела крах из-за страхов Лондона, вызванных Французской революцией и восстанием «Объединенных ирландцев» в 1798 году. Но ее долго помнили как эксперимент, опередивший свое время.

Таким образом, XIX век часто рассматривается ирландцами как время, когда иностранное угнетение вернулось с новой силой. Первая фаза жизни в Соединенном Королевстве была ознаменована кампанией О'Коннелла за свободу вероисповедания и права Римско-католической церкви, вторая – великим национальным пробуждением, которое произошло во многих европейских странах. Корни движения лежали в осознании того, что в течение десятилетий после Великого голода 1846–1849 годов жизненная сила традиционной ирландской культуры истекала кровью на протяжении поколений и что только согласованные усилия могут предотвратить превращение страны в «Западную Британию», как это пропагандировало британское чиновничество. Результатом стал взрыв интереса к национальной истории, гэльскому языку, кельтским мифам, ирландской литературе и народной музыке. Героями были не мятежники или солдаты, а поэты, такие как Брайан Мерриман (1749–1805), ученые, такие как Джеймс Хардиман (1782–1855) или Сэмюэль Фергюсон (1810–1855), и писатели, такие как Уильям Карлтон (1794–1869). Их работа нашла свое воплощение в гэльском возрождении конца века.

Наиболее типичным видом деятельности для этого движения был сбор, распространение и написание популярных песен. И самым влиятельным его членом был великий поэт-песенник Томас Мур (1779–1852), друг Байрона и Шелли и автор «Мальчика-менестреля», «Встречи вод», «Последней розы лета» и многих других. Вдохновленный примером Мура, хлынул настоящий поток текстов и мелодий. Почти все песни, которые должны были появиться в истории Ирландии XX века, были написаны до Первой мировой войны. Среди них были «A Nation Once Again» (1854), «The Wearing of the Green» (1864), «God Save Ireland» (1867), «The Soldier's Song» (1907), «Danny Boy» (1913) и «Let Erin Remember» Томаса Мура.

Лишенные музыкального слуха историки могут отвергнуть эти песни и их тексты, как жалкие вирши. Если так, то они, вероятно, игнорируют реальную точку входа в настроение и дух некоторых важных исторических моментов. Ирландские интеллектуалы тоже имели тенденцию выказывать пренебрежение, хотя, возможно, они просто завидовали непреходящей популярности Тома Мура. Однако все согласились бы, что «этот чужак» был королем Англии.

Таким образом, в ирландской истории монархия фигурировала в разные периоды и в разных обличьях. Исконные высшие короли древней Ирландии были исторической реальностью, которой современные ирландцы чрезвычайно гордятся. Средневековые хозяева Ирландии были для практических целей английскими королями под другим названием. Королевство Ирландия, которое Генрих VIII навечно завещал своим наследникам и преемникам, являлось развивающейся политикой, и отдельные части ее наследия сохраняются до сих пор. Британские монархи XIX века правили скорбящей Ирландией, измученной смертью и отъездом миллионов. Королева Виктория с 1864 по 1900 год посетила Дублин четыре раза, Эдуард VII и Георг V в 1904 и 1911 годах только по одному разу соответственно. При таких обстоятельствах желание жителей угодить гостям, не поступаясь своими принципами, могло оказаться забавным. Когда Эдуард VII посетил католическую семинарию в Мейнуте, то обнаружил, что здания украшены не красным, белым и синим – цветами королевских скачек. Когда он въехал в юго-западную деревню Тулли со своим кортежем открытых Panhards и Cadillac, его встретила группа всадников на пони, державших баннер «ДРУГ НАШЕГО ПАПЫ».

По мере приближения XIX века основной упор ирландской политики был сделан на борьбу за самоуправление, то есть за автономное самоуправление под властью британской короны. Задачей минимум являлось восстановление институтов, подобных тем, что существовали в досоюзном королевстве. Этот период навсегда связан с именем Чарльза Стюарта Парнелла (1846–1891), который командовал политической сценой лишь короткий период времени, но с огромным размахом. Выходец из англо-ирландско-американской протестантской семьи, он превратил Ирландскую парламентскую партию в крупную политическую силу и сосредоточил все свои усилия на приобретении влияния на британский истеблишмент. Он воспользовался волнением в ирландской деревне во время Земельной войны, когда арендаторы сражались с землевладельцами (например, печально известный капитан Бойкотт), и привлек многих избирателей, которые в противном случае могли бы поддержать радикализм. Проводя кампанию за восстановление ирландского парламента в форме, существовавшей до союза, он сознательно держал свои конечные цели в тумане. «Ни один человек не имеет права, – заявил он однажды, – сказать своей стране: „До сих пор, но не дальше“». Он произвел огромное впечатление и не в последнюю очередь на премьер-министра Великобритании от либеральной партии Уильяма Гладстона, когда партия Парнелла удерживала баланс сил в Вестминстере после выборов 1885 года. Гладстон совершил резкий поворот и принял принцип гомруля. Но внезапная ранняя смерть Парнелла, в возрасте 45 лет, лишила Ирландию ее «некоронованного короля». Законопроект о гомруле лишился своего самого мощного двигателя, и после Гладстона ряд консервативных правительств разыграли ирландский вопрос во внесудебном порядке.

Демократическая стратегия Парнелла затмила все прочие ирландские политические тенденции. Революционное республиканское движение, безусловно, существовало. Ирландское республиканское братство (ИРБ)[211], известное как фении, было основано в 1858 году людьми с сильными ирландско-американскими связями. В 1867 году они организовали восстание, потерпевшее неудачу, но спорадические акты насилия продолжали совершаться. Однако к концу века их крошечное тайное общество было признано маргинальным по отношению к основной массе населения.

При жизни Парнелла новые силы в ирландское общество вдохнула Римско-католическая церковь, авторитет которой достиг беспрецедентных высот. Она больше не была покровительницей обездоленной и голодающей нации, которой служило угнетенное духовенство, а проявила себя как главная сила в образовании, социальной защите и государственном строительстве. Ее четыре архиепархии и тысяча приходов задавали основные направления деятельности. Их поддерживали самые разные религиозные ордена и светские организации, такие как древний орден хибернианцев (первоначально основанный в XVI веке) и орден Рыцарей Колумбануса (1915 г.). Ирландская церковь была глубоко консервативна по своему характеру, она сохраняла и пропагандировала многие традиционные обычаи, такие как поклонение реликвиям, почитание святых и почитание Девы Марии. Для нее идея прогресса заключалась в принятии спонсируемых Ватиканом культов, таких как культ Непорочного зачатия или Священного сердца Иисуса. Когда в 1879 году было признано, что Богородица лично явилась в Ноке, графство Голуэй, особая миссия церкви в глазах ирландского народа была подтверждена.

Как и ожидалось, древнюю христианскую традицию Ирландии обогащали ее столь же сильные музыкальные наклонности, что принесло множество плодов, и не в последнюю очередь в гимнологии. Однако самый известный из ирландских гимнов медленно принимал свою окончательную форму. Гэльские слова «Rop tú mo Baile» приписываются монаху VI века Даллану Форгейлу, а народная мелодия «Slane» названа в честь битвы той же эпохи. Они существовали отдельно, пока в 1905 году Мэри Бирн не перевела гэльский на английский, в 1912 году Элеанор Халл не облекла перевод в стихотворную форму и в гимне 1927 года эти стихи не соединились с мелодией. Английская версия стала всемирно любимой среди певцов гимнов и была многократно переведена обратно на современный гэльский язык:

Всего в Вестминстерский парламент было внесено четыре законопроекта о самоуправлении: в 1886, 1892, 1912 и 1920 годах. Третий проект был критическим, поскольку Ирландская партия удерживала равновесие в Вестминстере. Столкнувшись с яростным сопротивлением со стороны ольстерских юнионистов, закон начал свое прохождение через парламент в апреле 1912 года при поддержке либерального правительства Герберта Асквита. После трехкратного отклонения он прошел палату лордов, получил королевское одобрение и стал частью британского законодательства как Закон о правительстве Ирландии от 18 сентября 1914 года. Согласно широко распространенному мнению, был найден подходящий компромисс и реализована мечта Парнелла. Приостановка действия этого закона из-за начала Великой войны не вызвала ожидаемого возмущения, а военные заботы разрядили надвигающуюся конфронтацию между вооруженными ольстерскими добровольцами в Белфасте и их коллегами, ирландскими добровольцами в Дублине. В 1914–1918 годах в британских войсках служили сотни тысяч ирландцев, около 50 000 из них отдали свою жизнь.

Учитывая, что должно было произойти в течение нескольких месяцев, уместно спросить об отношении ирландцев к короне. Любопытно, но информация по этому вопросу не так легкодоступна. В статье «Ирландия в XX веке» на официальном сайте ирландского правительства нет вообще ни одного упоминания о монархии. Еще более странно, что выдающийся ирландский историк, наиболее тесно связанный с этим периодом, тоже мало что может сказать. Глава под названием «Новый национализм», охватывающая годы между смертью Парнелла и Первой мировой войной, в ставшем стандартным изложении Роя Фостера, не содержит ни одной фразы о республиканизме. В ней имеются лишь две мимолетные ссылки на ИРБ в контексте его соперничества с Гэльской лигой. По его мнению, важными вопросами были культурный национализм, гэльский язык, земельный вопрос, социалистическое движение, противодействие Англо-бурской войне, англофобия и антипротестантские настроения, но, по-видимому, не монархия. Это, безусловно, следует признать упущением. Для королей и королев в то время королевские владения и корона, как и всегда, играли важную роль в политических дебатах.

Однако политика не может объяснить всего. Годы борьбы за гомруль были в равной степени годами, когда и Британия, и Америка были охвачены всеобщим увлечением ирландскими песнями. Звездным событием стал тенор Джон Маккормак (1884–1945), оперный певец, который выходил на концертную сцену. Его фирменной песней была «The Wearing of the Green», слова которой относились к «Объединенным ирландцам» 1798 года:

И ничто не могло сравниться с успехом песни, источавшей сплошное удовольствие:

Эти улыбки не ограничивались коренными ирландцами. Часть Ирландии в ту эпоху являлась привилегией британской элиты, игровой площадкой высших слуг короны. Некоторые из них вспоминали те безмятежные предвоенные дни как самые счастливые в своей жизни. Одни из самых запоминающихся мемуаров были написаны будущим британским премьер-министром:

«Мой отец поехал в Ирландию в качестве секретаря своего отца, [которого] мистер Дизраэли назначил лордом-наместником… Мы жили в доме под названием „Маленькая ложа“ в двух шагах от вице-королевской [резиденции]. Здесь я провел почти три года своего детства… Я помню, как в 1878 году мой дед, вице-король, открывал статую лорда Гофа. Большая черная толпа, алые солдаты на лошадях… старый герцог – грозный дедушка, громко разговаривал с толпой. Я даже помню фразу, которую он использовал: „И сокрушительным залпом он разбил вражескую линию“. Я хорошо понимал… что слово „залп“ означает то, что так часто делали с громкими хлопами солдаты в черных мундирах в парке Феникс, куда меня водили на утренние прогулки…

В один из этих годов мы посетили Эмо-парк, резиденцию лорда Портарлингтона, которого мне представили как своего рода дядю… Центральная точка в моих воспоминаниях – высокая белая каменная башня… [которую] взорвал Оливер Кромвель. Я определенно понимал, что он взорвал много всякого разного и потому был великим человеком.

Моя няня, миссис Эверест, нервничала из-за фениев. Я понял, что это злые люди… Однажды, когда я ехал на своем ослике, нам показалось, что мы видим приближающуюся длинную темную процессию фениев. Теперь я уверен, что это [была] стрелковая бригада… Но мы все очень встревожились, особенно ослик, который выражал свое беспокойство, брыкаясь. Я упал на землю и получил сотрясение мозга. Это было мое первое знакомство с ирландской политикой!

Именно в „Маленькой ложе“ меня впервые испугало Образование. Было объявлено о приближении зловещей фигуры, именуемой Гувернантка… Миссис Эверест достала книгу под названием „Чтение без слез“, но в моем случае она, безусловно, не оправдала своего названия… [Когда] Гувернантка должна была прибыть, я сделал то, что в подобных обстоятельствах делали многие угнетенные народы, – я отправился в лес. Я спрятался в густом кустарнике… который окружал „Маленькую ложу“…

Моя мать не принимала участия в этом насилии… На фото, сделанных в Ирландии, она предстает в амазонке, облегающей, как кожа, и часто живописно заляпанной грязью. Они с моим отцом постоянно ездили охотиться на своих больших лошадях… [Она] всегда казалась мне сказочной принцессой, лучезарным существом, обладающим безграничными богатствами и властью… Она сияла для меня, как Вечерняя звезда».

Любой, кто проведет несколько беззаботных часов в Феникс-парке, найдет множество достопримечательностей, которые так восхищали еще юного Уинстона Черчилля. Древнее стадо ланей пасется на зеленых лугах парка, широкие открытые пространства, где лорд и леди Рэндольф пришпоривали своих скакунов, по-прежнему приветствуют наездников. Пушистая долина, Народный сад и Дублинский зоопарк также на месте, как и руины форта Бастион (1611 г.) и памятный знак (1864 г.) знаменитому дублинцу, герцогу Веллингтону, который (вероятно) родился по адресу: 24 Upper Merrion Street.

Другие достопримечательности либо изменились, либо исчезли. Вице-королевская ложа теперь Aras an Uachtarain – официальная резиденция ирландского президента. Маленькая ложа называется Ratra House в память о первом президенте Республики Дугласе Хайде, который умер там, и кустарник вокруг нее по-прежнему цветет. Посетителям даже рассказывают о призраке маленького мальчика, который бродит по парку в поисках своего дедушки. Резиденция Дирфилда, бывший дом главного секретаря Ирландии, теперь является резиденцией посла США, а средневековый замок Эшдаун, отремонтированный, стал туристическим центром. Там можно купить прохладительные напитки, сувениры и путеводители. Например, можно узнать, что название парка не имеет ничего общего с фениксами, а является искажением гэльского названия fionn uisce, что означает «чистая вода». Можно также прочитать, как 6 мая 1882 года в Фенис-парке группой фениев, называвших себя Ирландские национальные непобедимые, были зарезаны два крупных британских чиновника – лорд Фредерик Кавендиш, главный секретарь, и Томас Генри Берк (1829–1882), постоянный секретарь, высший государственный служащий того времени. Берк был католиком из Голуэя, но нападавшие называли его «замковой крысой». Тремя годами ранее он встретил своего юного соседа, Уинстона Черчилля, и подарил ему игрушечный барабан. И эта смерть, и барабан упоминаются в «Моей ранней жизни»[212]. Статуи лорда Карлайла и фельдмаршала Гофа – последний был открыт «грозным дедушкой» – стояли в парке до 1920-х годов.

Зачистка британских статуй в Дублине зашла достаточно далеко, но, к счастью, не была завершена. Помимо Карлайла и Гофа, националисты убрали адмирала Нельсона с О'Коннелл-стрит, короля Вильгельма III с Колледж-Грин и саму королеву Викторию с Меррион-сквер. Однако были сделаны интересные исключения. Одна статуя королевы, которая когда-то занимала почетное место перед Лейнстер-Хаус, была перенесена в сторону Дойла[213], на Лейнстер-Лоун, и находится там в компании различных республиканцев и националистов. Королева Виктория неоднократно просила, чтобы эту статую – в память об Альберте, не из Монако, а из Саксен-Кобург-Готы – установили там, что и было сделано в 1908 году, через семь лет после ее смерти. С тех пор Ирландия стала центральным игроком в историческом процессе, который без излишней гиперболы или ощущения предвкушения можно описать как распад Соединенного Королевства. Процессу, семена которого были едва заметны в начале XX века, суждено было проявиться через пятнадцать лет после смерти королевы Виктории и развиваться дальше в течение оставшейся части века среди попеременных пульсаций центробежных и центростремительных сил. В ходе деволюции начала XXI века он достиг нового значимого этапа, но даже в Ирландии он так и далек от своей конечной точки.

II

Если у истории современной Ирландии и есть начало, то это Пасхальное восстание 24 апреля 1916 года. В ходе акции, рассчитанной на то, чтобы использовать военные проблемы Великобритании, несколько сотен ирландских патриотов-повстанцев взяли штурмом Главное почтовое отделение в Дублине, подняли республиканские флаги и провозгласили Ирландскую Республику:

POBLACHT NA HÉIREANN

ВРЕМЕННОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ИРЛАНДСКОЙ

РЕСПУБЛИКИ НАРОДУ ИРЛАНДИИ

Ирландцы и ирландки. Во имя Бога и ушедших поколений, от которых она ведет свою древнюю традицию государственности, Ирландия в нашем лице зовет своих детей под свои знамена во имя свободы.

Бои с британскими войсками длились семь дней. Выжившие повстанцы были окружены, а их лидеров отправили под суд за измену. Девяносто человек приговорили к смерти. Пятнадцать из них, включая семерых подписавших Прокламацию республики – Кларк, Мак-Диармид, Мак-Донаг, Кейнт, Пирс, Коннолли и Планкетт, – были казнены. Британский ответ был жестким, возможно, потому, что открылись планы немецкого вмешательства. Повстанцы не рискнули бы провести военную операцию без надежды на серьезную иностранную помощь. Как бы то ни было, казни создавали мучеников. Командиру Третьей бригады ирландских добровольцев Имону де Валере повезло, что его отпустили (см. ниже). Республиканская песня, рожденная в ближайшие несколько дней после восстания, источает неразбавленную горечь:

В те же годы значительное ирландское присутствие в британской армии было подчеркнуто самой известной из всех походных песен Великой войны. Батальон рейнджеров Коннахта пел ее, когда они маршировали из Кале на фронт. Записанная Джоном Маккормаком, она быстро стала хитом:

Неторопливый ритм идеально подходит для того, чтобы качаться в унисон. Мелодия убедительна. А горько-сладкие слова совсем не воинственны. Типперэри теперь известен миллионам людей по всему миру, которые иначе не знали бы, где он находится.

Поскольку Британия сосредоточила все свои ресурсы и внимание на военных усилиях, отношения в Ирландии накалились. После восстания Шинн Фейн и ее секретное военное крыло IRB привлекли гораздо больше сторонников, чем до него. Они утверждали, что британцы отказываются от гомруля, а не просто откладывают его, что британское правительство обязано юнионистскому лобби и что ирландским патриотам придется бороться за свои права. В октябре 1917 года съезд Шинн Фейна открыто выступил за «международное признание Ирландии как независимой Ирландской Республики». Амнистированный де Валера стал председателем партии.

Юнионисты, со своей стороны, были преданы целостности Соединенного Королевства и считали Шинн Фейн и им подобных кучкой мятежников. Такие люди, как сэр Эдвард Карсон, протестантский адвокат из Дублина, который обрушился на Оскара Уайльда, или друг Черчилля Ф.Э. Смит, позже граф Биркенхед, считали британское законодательство единственным источником легитимности. Они размахивали флагами Союза и почитали добровольцев Ольстера, которые были убиты на Западном фронте. За редким исключением, они являлись сторонниками протестантского господства. И англо-ирландский землевладельческий класс, и пресвитерианцы Ольстера были воинственными протестантскими меньшинствами в преимущественно католической стране.

Песни, под которые маршировали юнионисты, использовали богатый древний репертуар. В качестве главного героя неизменно выступает «король Билли», то есть Вильгельм III Оранский (ум. 1694 г.), а в качестве главного злодея – папа римский:

Сектантский пыл, охвативший лоялистов и юнионистов, почти не изменился с XVII века.

В 1917–1918 годах британское правительство организовало многопартийный съезд, на котором безрезультатно обсуждалось введение гомруля. Затем, в начале 1918 года, оно попыталось привести Ирландию в соответствие с Великобританией, введя воинскую повинность. Объективно политика выглядела беспристрастной и на самом деле никогда не применялась. Но в хрупком ирландском контексте она стала камнем, который вызвал оползень, разжигая страсти, которые иначе могли бы утихнуть. Почти все объединились против нее – церковь, профсоюзы, парнеллитовская ирландская парламентская партия и местные советы. Вслед за этим премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж совершил роковую ошибку, пригрозив отложить гомруль «до тех пор, пока состояние Ирландии не сделает его возможным».

Новая глава открылась с окончанием Великой войны. На всеобщих выборах в декабре 1918 года Ллойд Джордж давил на поддержку лозунга «сжать Германию до скрипа». Но в Ирландии на вершину повестки дня поднялись требования полной независимости, которые вытеснили другие заботы. Из 105 избранных ирландских депутатов 73 принадлежали к Шинн Фейну. Они быстро отвернулись от Вестминстера, и 21 января 1919 года те из них, кто не находился в британских тюрьмах, собрались в Круглом зале Дублинского дворца как отдельный дойл – парламент. Папский граф Джордж Планкетт (1851–1948), отец трех осужденных сыновей, и Эойн (Джон) Макнил (1867–1945), военачальник и историк Средневековья, поддерживали порядок. Ассамблея проголосовала за разрыв связей с Великобританией, и Республика Ирландия была провозглашена во второй раз, на гэльском языке, будто Соединенного Королевства не существовало. Главой исполнительной власти назначили Имона де Валеру, а из различных военизированных подразделений, включая ИРБ, были сформированы вооруженные силы Республики – Ирландская республиканская армия (ИРА). Ассамблея подготовила инструкции для послов, направляемых на мирную конференцию в Париже, и «Обращение к свободным нациям мира». Сессия продлилась не более полутора часов.

Британская пресса с недоверием наблюдала за происходящим. Журналисты, как и многие участники, были настроены недоброжелательно:

«Здесь присутствовало 28 членов парламента от Шинн Фейна… Но по меньшей мере две тысячи других находились в импровизированной галерее для посетителей. Еще несколько тысяч ждали снаружи, но сильный отряд добровольцев Шинн Фейна держал эффективную и иногда довольно нелепую оборону. Конечно, было бы оскорбительно для национального духа вести дебаты Национальной ассамблеи на языке Сассенахов, и результатом стал самоотверженный указ, который заставил некоторых членов совсем замолчать, а других даже перейти на чистый французский. Это было очень тихое и довольно высокопарное Национальное собрание. Вероятно, девять десятых из тех, кто там был, не понимали, что говорится, и, когда заранее проинструктированные стали кричать „ура“, спикер перешел на английский, чтобы сказать им, что правила парламента этого не допускают. В Мэншн-Хаус, который гостеприимно принимает всех, кто пришел, нашли место для скамей и, отгородив их веревкой от [остальной комнаты], организовали палату».

В 1919–1920 годах массовая кампания гражданского неповиновения поставила британскую администрацию в Ирландии на колени. Налоги не платились, правительственные учреждения бойкотировались, докеры отказывались заниматься поставками для британской армии, приказы из Лондона оставались без внимания. Но достичь официального признания оказалось более сложным делом. Британское правительство не желало признавать государство внутри государства и убедило зарубежные страны последовать его примеру. Представители Ирландской Республики, которые отправились на мирную конференцию в Париже, не были допущены. Ленин, который получил от Ирландии заем для Советской России, стал единственным иностранным лидером, признавшим существование Ирландской Республики.

Первый враждебный акт против британских сил произошел 21 января 1919 года, когда пара одиноких стрелков убила нескольких офицеров Королевской ирландской полиции (RIC) в Типперэри. Британское правительство отреагировало сдержанно, просто обозначив на юго-западе Особую военную зону. Дойл тоже не спешил объявлять войну. Большинство лидеров ИРА предпочитали партизанскую тактику, как у южноафриканских буров, которыми они очень восхищались, а меньшинство во главе с Артуром Гриффитом предпочитало пассивное сопротивление. Тем не менее насилие распространялось. Рейды ИРА спровоцировали репрессалии со стороны RIC. Сотни полицейских были расстреляны, десятки загородных домов, принадлежащих англо-ирландским землевладельцам, сожжены. К лету необъявленный вооруженный конфликт, называемый по-разному – англо-ирландской войной или войной за независимость Ирландии, уже по-настоящему разгорелся.

В 1920 году британское правительство потеряло терпение. Не желая развертывать регулярную британскую армию, которая корчилась в муках демобилизации, оно сформировало два печально известных вспомогательных формирования, чтобы поставить мятежников на место. Одно из них – резервные силы RIC, повсеместно известные по цвету униформы как черно-пегие. Они набирались из закаленных ветеранов войны, получали 10 шиллингов в день и были освобождены от обычной военной дисциплины. Другой, вспомогательный дивизион RIC, под названием Auxies, набирался исключительно из бывших офицеров британской армии. Вместе они жгли, грабили и убивали по всей Ирландии. Обычные суды были приостановлены, а субсидии нелоялистским округам прекращены. Осенью Вестминстер принял новые законы. Закон о восстановлении порядка в Ирландии (1920 г.) предусматривал военное положение, интернирование и смертные приговоры без суда. В декабре Закон о правительстве Ирландии (1920 г.), принятый под давлением юнионистов, попытался ограничить распространение заразы, разделив остров на две части: Южную Ирландию, состоящую из двадцати шести графств, и Северную Ирландию, включающую оставшиеся шесть. Каждая должна была иметь свою собственную ассамблею. Вопреки намерениям, раздел оказался постоянным.

Первые годы военного противостояния с британцами привели ИРА на пик ее популярности. Не имея сопоставимой огневой мощи, ее лидеры избегали открытого боя с профессиональными британскими войсками и были заслуженно осуждены как террористы. Но, продолжая свои атаки и оставаясь на поле боя, они создали тупик, в котором британцы начали пересматривать свою политику. Злодеяния черно-пегих с каждым днем укрепляли ирландское дело:

Зимой 1920/21 года кровопролитие усилилось. Худшие эпизоды произошли в Белфасте, где толпы лоялистов без разбора атаковали католические анклавы. Созданию военизированных B-specials для поддержки ольстерской полиции воспрепятствовала католическое духовенство, но лишь немногие протестантские лидеры публично порицали насилие лоялистов.

В деле достижения перемирия сотрудничали три человека. Генерал Смэтс, южноафриканский победитель буров, предложил королю Георгу V, чтобы тот произнес «речь о примирении в Ирландии». Эту идею подхватил Ллойд Джордж, который убедил сопротивляющийся кабинет министров подчиниться. Речь короля, произнесенная в Белфасте 22 июня 1921 года, призвала всех ирландцев «остановиться, протянуть руку терпения и примирения, простить и забыть и присоединиться к созданию для любимой ими страны новой эры мира, довольства и доброй воли». Слова оценили как соответствующие общественному настроению. 11 июля 1921 года перемирие вступило в силу. Силы короны и их воинственные противники сражались друг с другом, по-видимому, до упора.

В этот момент Имон де Валера достиг первой вершины в своей долгой карьере, характеризующейся последовательными взлетами и падениями. Родившийся в Соединенных Штатах сын матери-ирландки и, предположительно, отца-кубинца, он вырос в Ирландии у своих родственников по материнской линии, выучил гэльский язык и получил квалификацию учителя. Получивший из-за своего роста прозвище Длинный Парень, де Валера среди своих товарищей, придерживавшихся различных конституционных взглядов, отличался тем, что был принципиальным республиканцем. Американское гражданство спасло его от казни после Пасхального восстания, и, будучи одним из немногих выживших из первоначального руководства, он приобрел известность. В 1917–1919 годах он поднялся с должности председателя Шинн Фейна до должности председателя Dáil Éireann (парламента) и príomh aire – премьер-министра.

Однако в течение всего 1920 года príomh aire отсутствовал, исчезнув из Дублина, чтобы собирать средства в Соединенных Штатах. В результате он уступил своим заместителям, в частности Майклу Коллинзу, Большому парню, некогда главе IRB и еще одному, выжившему после восстания, и Артуру Гриффиту, одному из основателей Шинн Фейна. На удивление, умеренный Гриффит уже давно выступал за «решение с помощью двух королевств», существовавшее до 1801 года, пропагандируя идею двуединой англо-ирландской монархии наподобие Австро-Венгрии. У этих лидеров не было общего плана относительно характера будущего государства.

Через три дня после заключения перемирия Имон де Валера отправился на Даунинг-стрит, чтобы выяснить мнение Ллойд Джорджа, и там произошла бесподобная сцена. Де Валера привык думать об угнетателях Ирландии как об англичанах. Он не рассчитывал, что его британский противник будет и кельтом, и носителем валлийского языка. Он зачитал свою декларацию на вымученном гэльском, затем вручил Ллойд Джорджу перевод на английский. «Валлийский волшебник» подыграл ему. «Так как же по-гэльски называется ваше государство?» – спросил он. «Saorstat» («Свободное государство»), – услышал он в ответ. «Понятно, – сказал Ллойд Джордж. – Я не услышал в вашей речи гэльского слова „республика“». Затем он пустился в длинную дискуссию на валлийском языке со своим личным секретарем Т.Дж. Джонсом. Смущенный де Валера не понимал их. В конце концов, вернувшись на английский, Ллойд Джордж нанес сокрушительный удар. «У нас, кельтов, нет слова для обозначения понятия „республика“, – заявил он, – потому что у нас ее никогда не было». Если этот рассказ отражает хотя бы часть правды, де Валера уже понял, что одно из его ключевых требований – признание Ирландской Республики – вряд ли будет выполнено. Тем не менее, вернувшись в Дублин, он убедил дойл провозгласить его президентом республики. Он бросал вызов не только британцам, но и многим ирландским коллегам.

Вскоре началась работа над англо-ирландским договором. Его основными целями были разработка нового политического порядка для Южной Ирландии и определение ее границы с Ольстером, который должен был получить право на отделение. Ирландскую делегацию на переговорах возглавлял Артур Гриффит, которому помогали Майкл Коллинз и другие, поселившиеся по адресу: улица Ханса Кресена, 44 в Кенсингтоне. Его секретарем был английский романист и поклонник гибернации Эрскин Чайлдерс. Пока переговорщики вели борьбу в Лондоне, убийства в Ирландии продолжались. Они закончились только после того, как британцы пригрозили возобновить полномасштабную войну. Предполагалось, что ратификация пройдет в трех местах – в дойле Ирландской Республики, в палате общин Южной Ирландии, за которой стояли британцы, и в британским парламенте в Вестминстере. Завершилось все в январе 1922 года. У короля была причина испытывать удовлетворение. После гражданской войны (каковой он считал ее) заблудшее королевство вернулось домой и заключило мир с родной страной.

Однако решающее значение имели детали. Согласно договору, Ирландское свободное государство должно было принять форму конституционной монархии, а не республики. Оно должно было стать похожим на уже существующие доминионы, такие как Канада или Австралия. Тем самым оно получало больше, чем давал довоенный Закон о самоуправлении, и обещало только самоуправление в составе Соединенного Королевства. Вместе с тем король оставался главой государства, пусть и другого, и в Дублине его должен был представлять генерал-губернатор. Законодательная палата, избираемая всеобщим избирательным правом, должна была представлять своего кандидата на пост премьер-министра для одобрения генерал-губернатором. Национальным гимном, как и прежде, должен был остаться «Боже, храни короля». Эти договоренности явились плодом неохотного компромисса между жесткой линией Британии, которая защищала права короны, и первоначальными требованиями ирландцев, надеявшихся сохранить республику. Они должны были вступить в силу 6 декабря.

Реакция на договор оказалась тройственной. Во-первых, юнионисты Северной Ирландии поспешили воспользоваться своим правом на отделение. На первых всеобщих провинциальных выборах в мае 1921 года они получили 66 % голосов. Второе голосование было срежиссировано для получения заранее определенного результата. Депутат сэр Джеймс Крейг, бывший организатор «волонтеров Ольстера», сел на ночной паром из Белфаста, имея при себе верноподданническую петицию, адресованную королю. Вся операция заняла не больше месяца, и шесть из девяти исторических графств Ольстера заняли позицию, от которой они с тех пор никогда не отступали. Во-вторых, Ирландское Свободное государство подало заявку на членство в Лиге Наций. В-третьих, политики в Дублине, которые, казалось, достигли большей части своих целей, вступили в смертельный спор.

Англо-ирландский договор был ратифицирован в дойле всего 64 голосами против 57. Проигравшие противники договора наотрез отказались признать этот результат. Де Валера ушел в отставку и начал произносить провокационные речи об «ирландцах, идущих вброд по ирландской крови». Майкл Коллинз, который вел войну против британцев, но подписал договор, подвергся критике как ренегат. Чтобы доказать свои патриотические немерения, он предпринял неудачную атаку на Ольстер в первой из так называемых «пограничных войн», прежде чем вступить в вооруженный конфликт со своими «непримиримыми» ирландскими противниками. Таким образом, 1922 год стал годом гражданской войны. Сторонники Свободного государства и их армия противостояли остаткам ИРА и подвергались таким же партизанским нападениям, которые ранее пережили британцы. Еще до того, как договор вступил в силу, Коллинз был убит в перестрелке. Он утверждал, что завоевал «свободу, чтобы завоевать свободу», и в итоге оказался прав. В том же году от сердечного приступа умер Артур Гриффит. Но силы, выступавшие за договор, одержали верх, и Свободное государство начало свой полет, как и предполагалось. Королем остался Георг V, первым генерал-губернатором стал юрист и бывший член вестминстерского парламента Тим Хили (1855–1931), в свое время приговоренный к смертной казни У.Т. Косгрейв (1880–1965) стал первым taoiseach[214]. Один из лидеров Свободного государства сказал: «Мы были, вероятно, самыми консервативно настроенными революционерами из всех в истории».

Главная причина гражданской войны заключалась в решении пожертвовать республикой. Трагедия была тем страшнее, что «страна в целом была гораздо более решительно настроена в пользу договора, чем преданный идее республики дойл». В этой связи Рой Фостер укоризненно писал об «одержимости короной». Дело в том, что короной были одержимы две противоборствующие группы: ирландские ультрареспубликанцы и британский истеблишмент. Конституционно англо-ирландское урегулирование вводило систему, которая была чем-то средним между забытым проектом самоуправления и полным суверенитетом. Больше всего новое государство напоминало отдельное, но зависимое королевство Ирландия, упраздненное в 1801 году, чтобы уступить место союзу в рамках Соединенного Королевства.

В заключительной фазе гражданской войны, которая продолжалась до конца весны 1923 года, раздраженные министры Свободного государства приняли беспощадные меры по борьбе с насилием. Став хозяевами собственного законодательства, они ввели Закон о чрезвычайных полномочиях, санкционировавшиий массовые казни. До того как боевые действия прекратились, силы Свободного государства убили больше бойцов ИРА, чем когда-либо убили британцы. Среди жертв был и Эрскин Чайлдерс. Де Валеру, осудившего договор и восхвалявшего «легион арьергарда», арестовали и отправили в тюрьму.

Неудивительно, что большинство песен, рожденных Ирландской гражданской войной, исходили от побежденных республиканцев. Сторонники Свободного государства, хотя и победили, не имели повода для ликования. Песня «Мученики Драмбо» оплакивает одну партию казненных, в то время как сатирическая песня «Ирландское Свободное государство», «которая одолела красно-бело-синих», ярко отражает горечь республиканцев. Но ничто не оскорбило республиканцев больше, чем принятие Свободным государством зелено-бело-золотого триколора почившей республики:

Англо-ирландская война, англо-ирландский договор и ирландская гражданская война, вместе взятые, изменили облик Южной Ирландии. После 1919 года большое количество англо-ирландских землевладельцев, опоры британского правления, покинули свои поместья и уже не вернулись. После 1922 года договор предусматривал упорядоченный уход или отставку британских чиновников, которым Свободное государство выплачивало компенсацию. Выжившие после братоубийственной бойни остались в состоянии глубокой травмы, на исцеление которой ушли десятилетия.

Сэр Чарльз Вильерс Стэнфорд умер в марте 1924 года в Кембридже, где был профессором музыки почти сорок лет. Он был музыкантом высочайшего ранга и как дирижер, и как композитор, и его вклад, в особенности в церковную хоровую музыку, вошел в стандартный репертуар. Но помимо этого, профессор выпустил длинную серию сборников ирландских народных песен и композиций, вдохновленных ирландцами, потому что был ирландцем, родившимся в Дублине, и никогда не забывал своих корней. Среди его сочинений – комическая опера «Шеймус О'Брайен», шесть оркестровых ирландских рапсодий, ирландские фантазии, шесть ирландских эскизов для скрипки, «интермеццо на тему Лондондерри Эйр» для органа, «Limmerich ohne Woerte», изданный под псевдонимом Карел Дрофнатски, и три цикла песен для голоса и фортепиано: «Песни из Лейнстера», «Шесть песен из долин Антрима» и «Ирландская идиллия»:

Стэнфорд был свидетелем глубокого взаимопроникновения английской и ирландской жизни в своем поколении.

Трудно представить, чтобы Ирландскому Свободному государству достались худшее начало и более острые проблемы на многих фронтах. Казна была практически пустой. В самой природе монархии Свободного государства царила неразбериха. Некоторые источники называют Георга V и его двух сыновей – Эдуарда VIII и Георга VI – «королями Ирландии». В свете последующей практики Содружества это выглядит логично. Но документы того времени не содержат такого титула. В действительности взаимоотношения между Свободным государством и его монархом оставались (возможно, преднамеренно) на удивление неоднозначными. Статья 4 договора устанавливала присягу на верность, которую должны были принести все члены дойла, обязывая их «быть верными его величеству королю Георгу V… в силу общего гражданства Ирландии с Великобританией… и ее членства в Британском Содружестве наций».

Так называемый национальный гимн также порождал проблемы. «Боже, храни короля» является королевским, а не национальным гимном, и в нем нигде не упоминается страна, монарха которой просят спасти. Но что еще серьезнее, слова были такими же, как в Британии. В результате у многих ирландцев они застревали в горле. И хотя на официальных мероприятиях оркестры Свободного государства добросовестно играли мелодию гимна, ее часто встречали либо каменным молчанием, либо ответными скандированиями. Носители гэльского обычно пели «Песнь солдата». Другие предпочитали любимую песню времен Гражданской войны в США, спетую на зажигательную мелодию «Марш, марш, марш!»:

С самого начала Свободное государство было тесно связано с Римско-католической церковью, которая после исхода англо-ирландских протестантов пользовалась симпатиями 93 % населения. Поддержав Парнелла и законопроект о самоуправлении, церковь формально осудила насилие Ирландской республиканской армии, и после гражданской войны она оказалась единственным учреждением, обладавшим ресурсами для помощи обедневшему правительству в области образования, здравоохранения и социальных реформ. Большинство школ управлялись католическими орденами, настаивавшими на католическом обучении. В 1924 году были запрещены разводы, продажа контрацептивов стала незаконной, аборты – недоступными. После 1930 года большинство ирландских больниц финансировались за счет тотализатора, билеты на который регулярно распространялись священниками и монахинями, а Евхаристический конгресс 1932 года рассматривался как государственное мероприятие. Высказывались предположения, что утрата королевского ритуала сделала людей более восприимчивыми к ритуалам религиозным. Оспорить авторитарный этос ирландской церкви было нелегко. На практике церковный Индекс запрещенных книг функционировал как система государственной цензуры. Ольстерские протестанты всегда считали, что «гомруль означает правление Рима», и нельзя сказать, чтобы первые годы Свободного государства опровергли это утверждение.

Тем не менее в течение оставшейся части 1920-х годов две части Ирландии пришли к непростому перемирию, с помощью которого удалось избежать открытого конфликта. На Севере, который был более индустриальным, конкуренция за работу в вялой послевоенной экономике привела к росту безработицы и явной дискриминации католиков на ключевых предприятиях, таких как верфи Белфаста. Правительственный план введения нерелигиозного образования был заблокирован противодействием со стороны и протестантов, и католиков. На юге, где более половины населения по-прежнему работало на земле, правительство взяло курс на максимизацию сельскохозяйственной торговли, особенно с Великобританией, и на борьбу с бедностью. Гэльское образование представляло собой еще один приоритет, который отвечал требованиям культурного национализма. «Преследование ирландского языка являлось непременной точкой отсчета независимого этоса». В то же время были приняты меры по укреплению демократической стабильности вокруг дойла, армии Свободного государства и невооруженной полиции – Garda Slochana. Когда Имон де Валера вновь вышел из заключения, чтобы в 1926 году основать Фианна Фейл, обещая продвигать республиканизм через институты Свободного государства, он снова расколол движение Шинн Фейн. После этого от республиканцев, все еще настроенных на вооруженную борьбу, осталась лишь жалкая кучка.

Несмотря на давние связи Римско-католической церкви с ирландским национализмом, никакого привилегированного статуса ей предоставлено не было. Некоторые католические политики исповедовали антиклерикальные тенденции, как многие католические священники в то же время сторонились ИРА. В любом случае британские хранители договора, заинтересованные в господстве протестантов, не желали видеть на пороге Британии теократическое государство. Поэтому лидерам Свободного государства приходилось быть осторожными. Taoiseach Косгрейв выражал неизменную преданность своей страны папству, но более радикальные сторонники католического контроля были разочарованы. Засевшая в самой глубине напряженность между церковью и государством в Ирландии не проявлялась более полувека.

С некоторой задержкой британское правительство отреагировало на раздел Ирландии, приняв Закон о королевских и парламентских титулах (1927 г.). С момента своей довоенной коронации Георг V использовал формулу «король Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, доминионов и других царств за морями». Теперь начальная часть его титула была изменена на «король Великобритании, Ирландии, доминионов и…». Замена первого «и» запятой недвусмысленно указывала, что Ирландия признана как отдельное королевство. Впоследствии королю посоветовали, чтобы кандидатуру следующего генерал-губернатора представляло не британское, а ирландское правительство. На Имперской конференции 1926 года, когда впервые обсуждались структуры Британского содружества, Ирландское Свободное государство было указано среди составляющих его доминионов наряду с Австралией, Канадой, Новой Зеландией и Южной Африкой. Косгрейв участвовал в ней без видимых возражений.

1930-е годы стали свидетелями возрождения идеи республики. Членство в Содружестве не давало Свободному государству никаких заметных преимуществ, и по мере углубления Великой депрессии социально-экономические проблемы в Ирландии нарастали. После пятилетней подготовки Фианны Фейл де Валерой, опираясь на прореспубликанские симпатии, ушедшие в подполье после гражданской войны, она победила на выборах 1932 года и сформировала радикальное правительство. Для своего партийного гимна она взяла мелодию и двуязычные слова, которые исполнялись перед главным почтамтом в 1916 году. Изначально слова «Amhrán na bhFiann» были на английском:

Де Валера вступил в должность вскоре после того, как Вестминстерский статут 1931 года отнял у Британии право принимать законы для доминионов. В результате он смог использовать легалистскую «тактику салями», чтобы вырезать неугодные кусочки из конституции Свободного государства. Первой была ссылка на англо-ирландский договор. Затем, в последующих поправках, он отменил или ограничил сенат, генерал-губернаторство и апелляции к Тайному совету. Если не объявлять войну, британцы были беспомощны. Второй генерал-губернатор Джеймс Макнил (1928–1932) был настолько раздражен, что досрочно ушел в отставку, а третьему, Дональду Бакли (1932–1936), де Валера просто сказал вести себя сдержанно, фактически нейтрализовав его намеком на приостановку оплаты ирландским правительством аренды его роскошной резиденции. За все время своего пребывания в должности Бакли лишь один раз выполнил свою официальную функцию – когда приветствовал французского посла.

Главная возможность для более масштабных изменений появилась из-за кризиса британской монархии. В январе 1936 года старый король Георг V умер, разорвав нить преемственности с прежними временами. Его преемником стал плейбой Эдуард VIII, чья связь с разведенной американкой возмутила католическую Ирландию не меньше, чем Британию. Подготовка к светской коронации разрушила священные чары, которые долгое время культивировали монархисты. Де Валера воспользовался этой возможностью, чтобы отменить в Ирландии присягу на верность, а посредством Закона о внешних сношениях (1936 г.) отказать Великобритании в праве контролировать иностранные дела Ирландии. Он также лично уведомил нового короля, что его правительство намерено заменить конституцию Свободного государства. Парализованное кризисом отречения, британское правительство едва заметило, что происходит.

В декабре 1936 года имел место любопытный монархический инцидент. 10-го числа Эдуард VIII отрекся от престола, и его решение было немедленно подтверждено вестминстерским парламентом. Но дойл в Дублине не смог последовать его примеру до 12-го числа. Это означало, что в течение целого дня – 11 декабря 1936 года – герцог Виндзорский сохранял свой статус короля в Ирландии (если не короля Ирландии), не будучи сувереном Соединенного Королевства.

Такова была прелюдия к самому смелому шагу де Валеры. В 1937 году он внес в дойл законопроект, предлагающий отменить конституцию 1922 года. Свободное государство должно было исчезнуть. Вместо него был выдвинут проект Bunreacht па hEireann – «Конституции Ирландии». Гэльская версия ее преамбулы и 50 статей должна была считаться окончательной, а официальное название государства предполагалось изменить на ёire. Генерал-губернатора должен был заменить uachtaran – президент, а верховной властью должна была стать воля народа. 1 июля 1937 года проект был принят всенародным плебисцитом.

Официально британское правительство в Лондоне еще не приняло эти изменения, но они были признаны монархией неявно, когда в мае 1937 года Георг VI был коронован как король Великобритании и Северной Ирландии. Однако, поскольку Ирландия не вышла из Содружества и поскольку притязания короля на правление «доминионами» не были изменены, Британия и Ирландия признавали некоторую остаточную и чисто теоретическую роль короны.

Bunreacht породил множество неприятных недоразумений. Преамбула, например, была сформулирована так: «Во имя Святейшей Троицы… к которой должны быть обращены все действия людей и государств». Это вызвало дикие обвинения в том, что текст в целом дискриминирует некатоликов.

В действительности религиозная свобода вместе с правами всех христианских конфессий и еврейской общины были гарантированы, а упоминание об «особом положении Святой Католической, Римской, Апостольской Церкви», будучи намеренно почтительным по тону, не предусматривало практических действий. Первый президент Ирландии Дуглас Хайд (1860–1949), основатель Гэльской лиги, получивший известность благодаря тому, что за сорок лет до этого прочитал лекцию «О необходимости деанглизации ирландского народа», был протестантом. Де Валера сопротивлялся настойчивым требованиям придать католицизму статус государственной религии и в таких вопросах, как развод или роль женщин, просто следовал социальному тренду своего времени.

Статья 2 Bunreacht подтвердила концепцию национальной территории, охватывающей весь остров Ирландия, как в Акте 1542 года. Это вызвало вопли протеста в Белфасте, где утверждалось, что этим отрицается существование Северной Ирландии. Однако в статье 3 конкретно говорилось, что ёire будет управлять двадцатью шестью графствами и больше ничем. Самым безумным было обвинение в том, что Bunreacht 1937 года создал Ирландскую «республику». Остро сознавая болезненную чувствительность 1920-х годов, де Валера не нуждался в инструкциях по этому вопросу. Ни «республика» на английском языке, ни какой-либо гэльский эквивалент не были упомянуты. Он давно уже усвоил преимущества конструктивного запутывания.

В этот же период де Валера был чрезвычайно активен в Лиге Наций. В 1936 году его речь о «провале Лиги» подчеркнула эгоизм великих держав и их пренебрежительное отношение к малым странам. Это помогло ему стать президентом Лиги и укрепило его позиции в отношениях с Великобританией. В 1938 году Ирландия преуспела в прекращении англоирландской торговой войны и возвращении трех «договорных портов» – острова Спайк, Берехейвена и Лох-Суилли, которые Королевский флот оккупировал с 1922 года. Она продвигалась к полному суверенитету.

Во время Второй мировой войны Ирландия немедленно объявила чрезвычайное положение, сопровождавшееся строгим нейтралитетом. Введение чрезвычайного положения было объяснено необходимостью сдерживать ИРА, которая имела традиционные прогерманские симпатии и которая совершила несколько антиправительственных взрывов. (Доказательства сотрудничества де Валеры с британской разведкой по этому вопросу появятся намного позже.) Политика нейтралитета была продиктована искренним стремлением избежать обязательств либо перед Британией, либо перед Германией. Опрометчивая дерзость де Валеры вызвала страшный гнев в Лондоне, поскольку британское правительство предполагало, что все доминионы автоматически встанут на сторону Британии. Позиция Британии по-прежнему оставалась в значительной степени имперской, и, поскольку ирландские гавани были крайне необходимы для кампании против немецких подводных лодок, возникла реальная опасность, что британские войка их снова оккупируют. Черчилль поначалу пытался соблазнить де Валеру, поманив его перспективой воссоединения Ирландии. Когда это не удалось, он сдержал свою ярость. Он знал, сколько проблем вызвал ирландский вопрос всего двадцать лет назад. В любом случае ресурсы Великобритании были безнадежно перегружены. Но Eire не искушала судьбу, сближаясь с Третьим рейхом. Действительно, когда нацистская звезда угасла, разведданные были переданы британцам. Тем не менее дерзкий, если не сказать ничем не оправданный, жест де Валеры в апреле 1945 года, когда он посетил посольство Германии в Дублине, чтобы выразить свои соболезнования в связи с кончиной Адольфа Гитлера, выходил за общепринятые рамки протокола. Несмотря на свои американские корни, он не сделал никаких аналогичных жестов по поводу смерти президента Рузвельта.

После войны Ирландия могла ожидать британского возмездия. Однако лейбористское правительство Клемента Эттли было менее уверенным, чем консерваторы Черчилля, и в потоке послевоенных кризисов Ирландия не занимала первых мест в приоритетах Великобритании. В 1947 году решение отказаться от Индии и крах империи окончательно свели на нет имперские претензии Великобритании.

Таким образом, к 1948 году, отменив после некоторой задержки чрезвычайное положение, межпартийная коалиция Джона Костелло, сменившая де Валеру, почувствовала себя довольно уверенно, чтобы инициировать окончательный разрыв с Великобританией, а британское правительство чувствовало достаточное раскаяние, чтобы смириться с неизбежным.

18 апреля в дойле был представлен Закон об Ирландской республике. В пяти кратких статьях содержались переименование государства, отмена Закона о внешних сношениях (1936 г.), передача исполнительной власти президенту, официальный выход из Содружества и дата завершения работы дойла ровно через год. Наконец-то после тридцати трех лет борьбы республиканец де Валера, пусть и не находившийся у власти, одержал победу. На вопрос о том, в чем была его самая большая ошибка, он признался: «Выступить против договора». Фостер называет его «старым политическим шаманом». В новых условиях его ожидали еще два президентских срока.

Тем временем правила Британского Содружества были изменены так, чтобы избежать автоматического исключения республик. Но Ирландия не пожелала этим воспользоваться, после чего правительство Эттли внесло Закон об Ирландии (1949 г.), который признавал республику и подтверждал независимый статус Северной Ирландии. Британцы изо всех сил старались не задевать огромное количество ирландцев, которые жили и работали в Великобритании.

Тем не менее неуклюжая формулировка Закона об Ирландии посеяла семена будущего конфликта. Один пункт странным образом гласил, что «Ирландия не должна рассматриваться как иностранное государство для целей любого закона». Другой утверждал, что статус-кво Северной Ирландии не может быть изменен без явно выраженного согласия парламента в Стормонте, фактически предоставляя юнионистам право вето на все реформы. Это создавало впечатление, что британское правительство отнимает левой рукой то, что только что предоставило правой, и в глазах многих обеспечило точку сплочения, вокруг которой могла снова подняться почти несуществующая ИРА. С этого момента подпольная ИРА вернулась к фундаменталистскому принципу республиканизма, который заклеймил ее как изгоя и на Юге, и на Севере.

Эта же статья лежала в основе давней ссоры между Британией и главой государства ёire. Согласно Bunreacht 1937 года, официальный титул главы государства на английском языке звучал как «президент ёire». Но британские чиновники отказывались его использовать, и все предложения следовать ему вежливо отклонялись в течение десятилетий. Когда в начале нового правления Конференция Содружества 1953 года решила урегулировать это дело, Ирландия уже не являлась членом Содружества. Королева Елизавета II стала королевой Канады и королевой Австралии, но не королевой Ирландии. Хотя ирландцы сыграли выдающуюся роль в создании гуманитарной сущности империи и Содружества, их представители не участвовали в постимперском клубе. Вместо этого они излили свой энтузиазм на год Марии (1954 г.)[215] – ультра-католическое событие, которое диссонировало с преобладающими настроениями в Британии.

В 1962 году обнаружилась удивительная правовая аномалия. В рамках весенней «законодательной уборки» в Вестминстере выявили, что первоначальный Акт о короне Ирландии (1542 г.) по-прежнему присутствовал в статутных книгах. Его оставили нетронутым в 1801 году, когда Королевство Ирландия предположительно было упразднено, и в 1921–1922 годах, когда Ирландское Свободное государство отделилось от Соединенного Королевства. Среди прочего Акт Генриха VIII гласил, что все наследники и преемники монарха из династии Тюдоров навечно будут королями Ирландии. Для пуристов в сфере законодательства последствия выглядели поразительно. Елизавета II действительно принадлежала к наследникам и преемникам Генриха VIII. Так что если не в результате коронации, то по праву наследования она по-прежнему являлась королевой Ирландии. Акт был немедленно отменен.

Также в 1962 году подошла к концу последняя из длительных «пограничных кампаний» ИРА. Несмотря на видимость, упорные очаги ИРА продолжали существовать, и в течение шести лет она проводила серию характерных налетов на границу с Северной Ирландией. Один из таких инцидентов, бесславное нападение на казармы RUC[216] в Брукбурге, графство Фермана в Новый 1957 год, привел к гибели двух молодых людей и породил одну из самых пронзительных современных ирландских баллад. Написанная Домиником Биханом, братом драматурга Брендана, «Игра патриотов» высмеивает как Ирландскую Республику, так и британские войска:

Ее записал Лиам Клэнси, а в Соединенных Штатах – Боб Дилан, назвавший Клэнси «лучшим исполнителем баллад, которого я когда-либо слышал».

Тем не менее, несмотря на такие неудачи, отношения между ирландским и британским правительствами медленно, но неуклонно улучшались. Оба стремились присоединиться к Европейскому экономическому союзу и оба были отклонены генералом де Голлем. Таким образом, когда в 1972 году Республика Ирландия присоединилась к Соединенному Королевству и Дании в качестве вновь вступившего члена ЕЭС, это стало долгожданной вехой. Это был день, когда ирландские глаза действительно улыбались.

К сожалению, те же полвека в Северной Ирландии были отмечены крайней окостенелостью. Получив контроль в 1920 году, юнионистско-лоялистское большинство в шести графствах напрягало все силы, чтобы сохранить свое господство. Со временем их непримиримость привела к яростной ответной реакции отстраненного от власти меньшинства. По иронии судьбы в то самое время, когда Британия и Ирландия вступали в соседское партнерство, юнионистские и националистические общины Северной Ирландии входили в 30-летнюю межобщинную кровавую баню.

Режим, преобладавший в Северной Ирландии с 1922 по 1972 год, был основан на анахроничной смеси сектантских предрассудков, псевдодемократической манипуляции и социального угнетения. Можно утверждать, что в сегрегированном обществе он же был ответствен за оборонительные, интровертные и иногда экстремистские настроения, которые выросли на противоположной стороне сектантского разделения. Парламент провинции, заседавший в замке Стормонт, имел встроенное протестантско-юнионистское большинство, которое поддерживалось при помощи джерримендеринга[217] в пограничных избирательных округах. Премьер-министры-долгожители, особенно виконт Крейгавон (бывший сэр Джеймс Крейг) в 1922–1940 годах и лорд Брукбург в 1943–1963 годах, были образцами косности. Двенадцать депутатов Вестминстера от провинции – оплот консервативной и юнионистской партии – выступали союзниками британских тори во всех самых реакционных делах того времени, а полиция провинции – Королевская полиция Ольстера, – набранная почти исключительно из протестантов, обычно закрывала глаза на все проступки, кроме тех, которые совершали католики. Старейшая и самая влиятельная организация провинции – Орден оранжистов – была предана защите протестантского господства, и ее собственные парады в ежегодном сезоне маршей в июле использовали годовщину битвы на реке Бойн как предлог для празднования антикатолического триумфа. Тысячи марширующих колонн, облаченные в котелки, полосатые костюмы и с зонтиками, выставляли напоказ свои оранжевые пояса и Юнион-Джеки, намеренно проходя через католические районы, чтобы запугать их обитателей. Весь тон официальной жизни носил агрессивно-оборонительный характер, принятый еще до Первой мировой войны. Традиционный лозунг был: «Ольстер будет сражаться – и Ольстер будет прав». Маршировка, муштра, размахивание флагами, верность короне и крики «Мы никогда не сдадимся!» задавали доминирующее настроение. Общины меньшинств – католики, ирландские националисты, республиканцы, составлявшие примерно 40 % населения, должны были просто смириться. В то время как отношения и в Британии, и в Южной Ирландии развивались, отношения в Ольстере застыли.

Один элемент ольстерского мышления подчеркивал древнюю связь с Шотландией. Шотландские пресвитерианцы, хотя и преобладали численно, долгое время играли вторую скрипку по отношению к юнионистскому истеблишменту, который, как правило, имел в Ирландии английские землевладельческие и англиканские религиозные связи. (Демократическая юнионистская партия (DUP) преподобного Яна Пейсли в итоге возьмет верх над официальными юнионистами.) Поддерживая футбольный клуб Glasgow Rangers, ольстерцы с особым энтузиазмом пели о «руках над водой» – общей связи с Шотландией:

Непосредственные истоки «смут» Северной Ирландии можно проследить до конца 1960-х годов. Республиканское празднование 50-й годовщины Пасхального восстания в Белфасте, соответствовавшее проходившему с это время фестивалю в Дублине, спровоцировало публичное заявление недавно сформированных военизированных ольстерских добровольческих сил (UVF) о том, что все сторонники ИРА будут убиты. Начались первые убийства. Два года спустя Ассоциация за гражданские права Северной Ирландии (NICRA), созданная по образцу своего аналога в Соединенных Штатах, начала массовые демонстрации, призывая положить конец дискриминации в отношении католиков в сфере жилья, занятости, здравоохранения и политического представительства. Демонстранты подвергались жестоким нападениям со стороны как протестантских толп, так и RUC. Их первый митинг 27 апреля 1968 года был направлен против запрета республиканских пасхальных парадов.

В августе 1969 года Битва за Богсайд в Дерри (или Лондондерри, как его обычно называли на севере) ознаменовалась более пугающей вспышкой беспорядков. Также появилась провинциальная ИРА – Провос, отколовшаяся военизированная группа, которая обещала бороться с UVF, используя свои собственные методы. Премьер-министр Северной Ирландии того времени сэр Теренс О'Нил, более мягкий и толерантный, чем его предшественники, однажды спровоцировал скандал, посетив католическую школу и проявив сочувствие к осажденному меньшинству. Чтобы защитить их, он призвал британскую армию. Решение оказалось фатальным. Вместо того чтобы удерживать кольцо, армия заняла сторону нападавших, назвав лоялистов союзниками, а Провос – врагами. В январе 1972 года, в «кровавое воскресенье», солдаты парашютного полка расстреляли тринадцать безоружных католических демонстрантов. Последовали дальнейшие беспорядки. Британское правительство обвинило во всем правительство Северной Ирландии. Сессия парламента в Стормонте была приостановлена. Провинцию ждали три десятилетия военного положения и «прямого правления» Лондона.

Благие намерения Великобритании править беспристрастно быстро иссякли. Саннингдейлское соглашение от декабря 1973 года[219], предполагавшее разделение власти между двумя общинами, было нарушено парализующей волной забастовок лоялистов. Никаких эффективных мер против них принято не было. После этого британские власти просто пытались сдержать насилие. Армия, военная разведка и МИ–5[220] тесно сотрудничали с RUC. Новое формирование сил безопасности – Полк обороны Ольстера (UDR) в основном состоял из протестантов и был инфильтрован UVF. Провос и другие подпольные республиканские формирования были объявлены преступниками и террористами, тогда как, несмотря на их столь же жестокое поведение, ни UVF, ни Ассоциация обороны Ольстера (UDA) таковыми не считались. Политика интернирования без суда в специально построенную тюрьму Мэйз в Лонг-Кеше была направлена в основном против подозреваемых католиков, провоцируя голодовки и дальнейшее движение по спирали насилия. Не делалось ничего, чтобы обуздать марши лоялистов, а благонамеренные группы примирения, включавшие священнослужителей с обеих сторон и «людей мира», получивших Нобелевскую премию за свои усилия, были отодвинуты в сторону.

Межобщинные зверства множились, сопровождаясь непрерывным потоком убийств, репрессий, обстрелов, расстрелов, поджогов домов, избиений, похищений, коллективных наказаний, а также самой грубой брани. Белфаст был разделен на вооруженные лагеря, каждый из которых укрывался за колючей проволокой, высокими стенами и заложенными кирпичом улицами. Были части города, куда католики или протестанты не могли ступить из страха за свою жизнь. В сельской местности существовали такие районы, как Южная Арма, где британские солдаты могли появляться только на свой страх и риск. Британские СМИ уделяли много внимания конкретным возмутительным действиям, таким как убийства члена парламента Эйри Нива в 1979-м и в том же году лорда Маунтбеттена, последнего вице-короля Индии. Гораздо меньше внимания уделялось непрекращающемуся кровопролитию в отношении низших классов Белфаста. Отчаяние на националистической стороне баррикад достигло точки кипения. Когда избранный в Вестминстер активист ИРА Бобби Сэндс во время своего заключения уморил себя голодом, в тюрьме Мейз началась голодовка. Число желающих вступить в Провос резко возросло.

Североирландские «проблемы» породили новую волну менестрелей-республиканцев. Баллады и песни протеста расходились по стране, а их записи – по всему миру. «My Little Armalite» восхваляла любимое оружие Провоса, а «Fighting Men of Crossmaglen» – борьбу в Южной Арме. «The Men Behind the Wire» подчеркивала бесконечные страдания заключенных:

Из республики последовали новые призывы положить конец «оккупации». Язык мог бы быть и менее вежливым:

Но среди всей этой свирепости были слышны и более мягкие ноты. Одна из самых популярных записей той эпохи родилась как результат возрождения древней ирландской мелодии «Blind Harper» с добавлением современных слов:

В 1970-х и 1980-х годах пение и плач продолжались без каких-либо признаков разрешения проблем.

В те же десятилетия власть Римско-католической церкви над жизнью в республике наконец начала ослабевать. Духовенство выступало против государственной программы бесплатных государственных средних школ, и предположительно потому, что она тогда конкурировала бы с программой самой церкви. Цензура и конституционный запрет на развод были сняты только в 1966 году. Изменения, внесенные Вторым Ватиканским собором, особенно в служение святой мессы на латыни, помогли подорвать положение духовенства, привыкшего к идее вечного статус-кво. Но прежде всего реформа была движима требованиями расширения прав женщин. Закон о здравоохранении (планировании семьи) 1979 года, разрешивший продажу контрацептивов по рецепту, стал знаковым, хотя в то же время он продемонстрировал силу церковного противодействия. Поддерживаемая церковью кампания «За жизнь» боролась со своим противником, кампанией «За выбор», по поводу абортов, регулярно вынося предписания против фактических и потенциальных нарушителей. Эти мелкие стычки скрывали вулкан, готовый извергнуться. В 1984–1985 годах на поверхность вышел первый из бесконечной череды сексуальных скандалов. Семинаристы колледжа Мейнут публично обвинили своего преподобного главу в хищнических гомосексуальных наклонностях. В графстве Оффали незамужняя 15-летняя школьница умерла страшной смертью, рожая в одиночку на пляже, а в графстве Клэр местный священник был найден избитым до смерти при подозрительных обстоятельствах. Шаг за шагом пресса набиралась смелости, официальные опровержения теряли доверие, и правда просачивалась наружу. На протяжении XX века, вопреки их собственному учению, все уровни католического духовенства участвовали во всех видах сексуальных злоупотреблений – от тайного сожительства и отцовства до изнасилований, растления, избиений и эксплуатации несовершеннолетних. Национальная полиция была соучастницей в сокрытии преступлений духовенства. Репутация церкви упала, ее связь с государством ослабела, а имидж страны оказался запятнан.

Оглядываясь назад, можно увидеть, что визит папы Иоанна Павла II в 1979 году, когда более трети населения республики собралось, чтобы поприветствовать его в парке Феникс, ознаменовал собой высшую точку традиционных ирландских взглядов и практик. 90 % населения по-прежнему посещали мессу по крайней мере раз в неделю. В последующие десятилетия произошли многочисленные постепенные изменения, которые, по мнению некоторых наблюдателей, привели к социальной революции, особенно в области общественной и частной морали, положения женщин, отношений церкви и государства, снижения почтения к власти и возросшего понимания Севера. «Первые два десятилетия XX века принесли Ирландии независимость, – писал историк из Оксфорда, – но последние два – социальную революцию, последствия которой, вероятно, были еще более далеко идущими».

В 1990-х годах заголовки вестей из Ирландии поместили эти моральные потрясения в республике рядом с политическим тупиком на Севере и признаками исторического экономического разворота. Президентские выборы 1990 года в республике выиграла активистка движения «За выбор» Мэри Робинсон. После одного срока она ушла, став комиссаром ООН по правам человека, и уступила место другой женщине с похожими взглядами – Мэри Макалис. В 1992 году ужасное «Дело X», в котором генеральный прокурор республики предпринял шаги по судебному преследованию девушки-подростка, ставшей жертвой изнасилования, спровоцировало национальный референдум о праве на информацию об абортах. Поражение церкви по этому относительно незначительному вопросу окончательно подорвало ее диктаторские претензии.

На Севере осажденная ИРА перенаправила свою кампанию на материковую часть Великобритании. В 1984 году взрыв в Брайтоне едва не убил британского премьер-министра Маргарет Тэтчер. Жуткие теракты произошли в лондонском квартале Кэнэри-Уорф и в Манчестере. Но затем в дело вступила параллельная политика под лозунгом «Пуля и урна для голосования». В то время как Провос упорствовал – он считал это необходимым – в противопоставлении насилия насилию, политическое крыло Шинн Фейна стремилось извлечь выгоду из открытой политики. Создателем ее был Джерри Адамс (Геаройд Макадхайм, р. 1948 г.), внук и правнук фениев, активист NICRA, бывший заключенный и убийца, оставшийся в живых, предположительно бывший командир ИРА, а с 1983 года президент Шинн Фейна. Чтобы избежать судебного преследования, Адамс лицемерно утверждал, что его партия полностью независима от террористов Провоса. Однако его стратегия оказалась плодотворной. Главные националисты встали на путь общественных дискуссий, рассматривая возможность примирения. В решающей декларации Даунинг-стрит от 15 декабря 1993 года премьер-министр Джон Мейджор присоединился к taoiseach Республики, подтвердив, что североирландский вопрос должен быть решен исключительно ирландцами Севера и Юга. Британское правительство дистанцировалось от боевых действий. Последовало первое из череды прекращений огня. Все это происходило на фоне беспрецедентного подъема в экономике республики. Никогда прежде на памяти живущих Дублин не был более благополучным и процветающим, чем Белфаст.

В конце 1990-х годов спорадическое насилие возобновилось. Но когда число погибших превысило 3500 человек, везде наступила усталость от смертей. Эмиссар президента США, сенатор Джордж Митчелл, вдохнул жизнь в предварительные переговоры. Словесная война не утихала. Самый громогласный трибун в Северной Ирландии охарактеризовал папу как антихриста, назвал Джерри Адамса «собутыльником дьявола», президента Макализ – «бесчестной», а королеву – «попугаем». Но перспективы мира улучшались.

Белфастское соглашение от апреля 1998 года, известное также под названием Соглашение Страстной пятницы, было, несомненно, очень важным, хотя и неоднозначным, достижением. Для одних оно стало всего лишь «Саннингдейлом для тугодумов», для других – образцовой моделью для всех длительных «мирных процессов». Оно было подписано премьер-министром Тони Блэром от Соединенного Королевства, премьер-министром Берти Ахерном от Республики Ирландии и всеми партиями Северной Ирландии, кроме демократических юнионистов. Вынесенное на референдум как на Севере, так и в Республике, оно получило одобрение 71 % и 84 % соответственно. Из его восемнадцати положений ключевой пункт обязывал все подписавшие стороны добиваться своих целей «мирными демократическими средствами». Отныне группы и отдельные лица могли свободно работать ради как воссоединения Ирландии, так и сохранения Соединенного Королевства, но не с оружием или бомбами в руках. Кроме того, существовало три дополнения: одно было посвящено внутренним соглашениям в Северной Ирландии, второе – контактам между Северной Ирландией и Республикой Ирландией, третье – Британским островам и Ирландии в целом. По мнению Британского управления по делам Северной Ирландии, «политические и мирные процессы… принесли огромные выгоды и перемены».

Однако самая непосредственная реакция была ужасающей. 15 августа 1998 года, за четыре месяца до вступления Соглашения в силу, в городе Оме взорвали автомобиль, в результате чего 29 человек погибли, 300 получили увечья. Так диссидентская группа, называющая себя «Настоящая ИРА», продемонстрировала свое несогласие. В том же году Нобелевская премия мира была присуждена одновременно лидерам двух умеренных партий Северной Ирландии. Дэвид Тримбл из ольстерской Юнионистской партии и Джон Хьюм из Социал-демократической лейбористской партии (СДЛП) избегали агрессивных элементов в соответствующих юнионистских и националистических общинах и были признаны миротворцами.

В День перемирия 1998 года президент Макалис присоединилась к королеве Елизавете II в символическом акте примирения на хребте Мессин недалеко от Ипра в Бельгии. В июне 1917 года Мессин стал местом битвы, где 20 000 ирландских солдат – протестанты из 6-й Ольстерской дивизии и католики из 16-й ирландской дивизии – бок о бок пролили кровь на британской службе. Теперь, после восьмидесяти лет молчания, две женщины стояли лицом к закату и отдавали дань уважения павшим. После церемонии они открыли Ирландскую башню мира.

Тем не менее прошли годы, прежде чем некоторые из основных положений Соглашения принесли плоды. Создание правительственного исполнительного органа из всех партий, избранных в Ассамблею Северной Ирландии, стало возможным благодаря готовности Шинн Фейн отложить свои идеологические возражения и pro tempore сотрудничать с этим учреждением, которое в итоге отвечало перед британской короной. Первая попытка под руководством Дэвида Тримбла в качестве первого министра потерпела неудачу из-за медленного прогресса в разоружении военизированных формирований. Недостатки были устранены Сент-Эндрюсским соглашением 2006 года, и в мае следующего года этот исполнительный орган наконец приступил к делу. Голоса смещались от умеренного центра к двум крайностям, но не в ущерб сотрудничеству. Теперь грозный Ян Пейсли из Демократической юнионистской партии, ставший более сдержанным в своих публичных заявлениях, и Мартин Макгиннесс из Шинн Фейна, когда-то заклятые враги, стали первым министром и заместителем первого министра соответственно.

Другие элементы двигались быстрее. По Соглашению Страстной пятницы Республика отказалась от своих конституционных претензий на шесть округов. Совет министров Север – Юг и потенциально важный британско-ирландский Совет островов начали работу. Британские военные базы были закрыты. Началась реформа полицейской системы, а комиссии по правам человека, равным возможностям и парадам приступили к работе.

Как и каждый предыдущий шаг, Соглашение Страстной пятницы вызвало новую песенную волну. Одной из тем стала надежда на примирение:

Одновременно всемирная служба BBC без всяких скрытых причин провела конкурс на самую популярную песню в мире. Победителя вряд ли можно было предугадать. Им стала превзошедшая национальный гимн Индии «Vande Mataram», очень старая ирландская песня:

Можно предположить, что в 2002 году навыки голосования по электронной почте у ирландских экспатриантов все еще превосходили навыки среднестатистического индийца.

В то десятилетие, когда Северная Ирландия залечивала свои раны, Республика разжигала огонь катастрофы иного рода. Экономический бум вскружил ирландцам голову. Люди говорили: «Мы богаче немцев» и чувствовали, что могут тратить деньги, как воду. Застройщики запускали грандиозные проекты, потребители накапливали горы долгов, тратясь на роскошные дома, зарубежные отпуска и дорогие автомобили, а безответственные банкиры раздавали чрезмерные кредиты, не думая о завтрашнем дне. Политики действовали так, будто эта вечеринка никогда не кончится. «Бум становится все более бумным», – хихикал Берти Ахерн в 2006 году. «Мы вели себя как нищий, выигравший в лотерею», – сказал кто-то другой. Такое поведение казалось тем более предосудительным, что оно совпало с расследованиями и докладами, в которых всесторонне разоблачались пороки католической церкви. В конце концов ведущий ирландский комментатор, предвидя катастрофу, описал свою страну как «корабль дураков».

Дэмиен Демпси передал настроение нации в песне:

Бедствия республики совпали с «выздоровлением» Севера. Конечно, никто не мог притворяться, что ирландский вопрос достиг окончательного разрешения. В Ольстере оставались очаги напряженности. Различные меньшинства все еще находились в боевой готовности. Оранжисты маршировали, а протестующие по-прежнему пытались преградить им путь. Диссиденты из ИРА продолжали планировать свои «зрелищные» мероприятия и взрывали бомбы. Образ мысли менялся медленно. Однако возврат к крупномасштабному кровопролитию был маловероятен, и наблюдался отчетливый сдвиг в отношении к болезненным темам истории Ирландии. «Если раньше наша история характеризовалась разграблением прошлого, чтобы разделить и противопоставить нас друг другу, – сказал ирландский президент в своей лондонской лекции, – то наше будущее несет оптимистическую возможность того, что… мы посмотрим на прошлое более спокойно и найдем… давно забытые элементы родства, связи, которые намеренно упускаются из виду». «Сегодня мы чтим память мертвецов Ольстера… – заявил при вступлении в должность первый министр Северной Ирландии, – протестантов и католиков… юнионистов и националистов, мужчин и женщин, детей и взрослых, всех невинных жертв ужасного конфликта». «Реальность такова, что сейчас, – написал президент Шинн Фейна в своем блоге Leargas в 2009 году, – не 1969-й, или 1920-й, или, если на то пошло, 1690-й. И все мы живем в Ирландии, управляемой демократическими общеирландскими институтами и механизмами разделения властей в наших шести графствах». В январе 2010 года марафонская сессия переговоров с участием как британских, так и ирландских премьер-министров преодолела последний тупик в Северной Ирландии, позволив исполнительной власти возобновить работу.

В самом британском правительстве наступил период изменения взглядов. Расследование событий «кровавого воскресенья», проведенное Сэвиллом в июне 2010 года, решительно отвергло более раннюю попытку обеления действий британской армии, сделанную в отчете Уиджери, и осудило убийства как «незаконные и неоправданные». Это разрушило представление, что во всем можно обвинять Провос. Новый премьер-министр Дэвид Кэмерон принес в палате общин безоговорочные извинения, а председатель официальных юнионистов (Юнионистская партия Ольстера, UUP), когда-то являвшихся основой британского контроля в Ольстере, ушел в отставку. В 2010 году голоса за UUP упали с 46 % в 1974 году до 15 %. Первый министр провинции Питер Робинсон из DUP оказался втянут в сокрушительный скандал. Времена менялись. Город Дерри/Лондондерри, где в 1972 году произошли первые убийства, был выбран городом культуры Великобритании.

Тем временем республика все глубже погружалась в трясину. Хотя финансовый пузырь лопнул в 2008 году в соответствии с глобальной рецессией, самые серьезные последствия проявились не сразу. Правительство Фианны Фейл взяло на себя долги двух обанкротившихся банков – Англоирландского и банка Ольстер и сделало вид, что проблема решена. Весной 2010 года, когда Греция была вынуждена принять спасение от ЕС, министры в Дублине по-прежнему высмеивали предположения, что Ирландии, возможно, придется последовать ее примеру. Но самокритика уже проникла в публичные дебаты. «Мы очень нарциссичны, – посетовала одна женщина, – мы считали, что наш бум лучше, чем у кого-либо еще». Вернулась и рефлексия в отношении морали. «Люди потеряли интерес к иному миру, – заметил настоятель аббатства Гленстал, – поскольку они были так успешны в этом». Правительство все отрицало, пока в ноябре его не настигла реальность. Инспекторы из Комиссии ЕС и МВФ прилетели, чтобы проверить финансовое состояние Ирландии. Их изыскания завершились пакетом мер спасения на 85 миллиардов евро, который обязал Республику ввести режим жесткой экономии и повысить налоги, но, несмотря на это, социальные проблемы были обеспечены ей на десятилетия вперед. Кельтский тигр если и не умер, то был повержен. Республика оказалась в реанимации, страна улыбок стала страной горя, а имидж храброго первопроходца испарился.

За экономическим крахом быстро последовал политический. Taoiseach Брайан Коуэн объявил о своей скорой отставке, репутация его правительства была разбита вдребезги. Всего за пять лет позиция Ирландии в рейтинге индекса качества жизни упала с 5-го места в мире на 41-е, на 16 позиций ниже Великобритании. Внутренняя иммиграция прекратилась, а исходящая эмиграция возобновилась со скоростью 1000 человек в неделю. Безработица росла. Народный гнев достиг апогея. На всеобщих выборах, перенесенных на 25 февраля 2011 года, люди массово проголосовали за перемены. Фианна Фейл была разгромлена избирателями, ее представительство в дойле упало с 70 мест до 16. Ее партнер по коалиции, Партия зеленых, была уничтожена. Победу одержала Файн Гэл, увеличившая число своих мест с 51 до 68. Ее лидер Энда Кенни поспешил сформировать кабинет. Лейбористская партия почти удвоила свое представительство – с 20 до 35, а крошечная поддержка Шинн Фейна увеличилась более чем втрое – с 4 мест до 13. Джерри Адамс, который оставил свое кресло в Вестминстере, возглавил борьбу в графстве Лаут, ближайшей к Белфасту части страны. Он заявил о своем намерении в течение пяти лет стать президентом республики. Упадок Шинн Фейна был остановлен, но «крепость демократического республиканизма», которую он когда-то основал, выглядела явно потрепанной. Имон де Валера «перевернулся в своей могиле».

Роман Джеймса Джойса «Улисс» (1922 г.) был завершен в год провозглашения Ирландского Свободного государства. Один из его персонажей говорит: «История – это кошмар, от которого я пытаюсь пробудиться». Несмотря на то что прошло больше ста лет, это чувство по-прежнему находит отклик в сердцах людей. Ночной кошмар Британии увековечивается ирландским вопросом, по-прежнему висящим, как гиря, на шее Лондона. Кошмар республики питается стыдом за то, что так много достижений было растрачено, а кошмар принципиальных республиканцев – их неспособностью завоевать поддержку большинства. В Северной Ирландии последний кошмар закончился, но люди проснулись в очевидном тупике.

Таким образом, когда над горизонтом замаячило столетие Пасхального восстания, все главные участники цепи конфликтов – британцы, ирландцы, юнионисты и республиканцы – были должным образом укрощены, и каждому пришлось смирить свою гордыню. Длительное отступление британского правления в Ирландии замедлилось до едва заметного отползания. Британская королева, которая все еще правила шестью ирландскими графствами, приняла приглашение посетить Дублин с первым официальным королевским визитом со времен визита ее деда в 1911 году. Юнионисты держались за свой уголок острова, но только разделяя власть. Националисты и республиканцы, в чьих глазах страна была свободна только на три четверти, топтались на месте, считая, что она на их стороне. Монархия в Ирландии еще не исчезла окончательно. Но она достигла момента, заставляющего вспомнить знаменитые последние слова короля Ирландии. В 1685 году, лежа на смертном одре, Карл II, который был в равной степени королем Англии и королем Шотландии, извинился за «неподходящее время для умирания».

III

То, что Соединенное Королевство рухнет, – предрешенный вывод. Раньше или позже все государства рушатся, а ветхие асимметричные династические объединения более уязвимы, чем сплоченные национальные государства. Однако как и когда – тайна будущего.

Исчерпывающее исследование многих столпов, на которых строилась британская власть и престиж, – от монархии, Королевского флота и империи до протестантского господства, промышленной революции, парламента и фунта стерлингов, – показало, что все они без исключения пребывают в упадке. Одни уже прекратили свое существование, другие заметно скукожились или ослабели, и это предполагает, что последний акт может наступить скорее раньше, чем позже.

Ничто не подразумевает, что конец обязательно будет насильственным, некоторые политические организмы распадаются тихо. Все это означает, что существующие структуры однажды исчезнут и будут заменены чем-то другим.

В британской истории Нового времени борющиеся силы централизации и децентрализации приходили и уходили, как морские приливы и отливы. Законопроект о самоуправлении в Ирландии (1912 г.) был аналогичен законопроекту о самоуправлении Шотландии (1914 г.), оба постигла одна и та же участь, потому что Великая война потребовала укрепления связей с имперским правительством в Лондоне. Один из премьер-министров Великобритании военного времени, Ллойд Джордж, начал свою карьеру, призывая к самоуправлению Уэльса и работая в организации Cymru Fydd – «Молодой Уэльс», которая тоже исчезла. Но за перемирием в межвоенный период последовала противоположная тенденция. Отделение Ирландии от Соединенного Королевства сопровождалось основанием в 1920 году Шотландской национальной лиги, предшественницы Шотландской национальной партии (ШНП), а в 1925 году – Plaid Cymru в Уэльсе. Самоуправление в Северной Ирландии, как мы видели, начало действовать в 1921 году.

Вторая мировая война оживила центр, но за ней снова последовала центробежная волна. Выход Ирландии из Содружества в 1949 году стал частью всеобщего отступления от империи, а начало беспорядков в Северной Ирландии в 1969 году совпало с фазой, когда ШНП и Plaid Cymru получили свои первые места в Вестминстере, где они присоединились к ольстерским юнионистам в спектре региональных партий. Как и полвека назад, когда Констанс Маркевич была избрана первой британской женщиной-депутатом, Шинн Фейн отказалась принести присягу короне, чтобы занять выигранные ею места. Но когда в 1979 году британское правительство отказалось проводить референдумы о передаче полномочий в Шотландии и Уэльсе, ситуация уже изменилась, и за поражением сторонников передачи полномочий последовали двадцать лет передышки.

В 1990-х годах требования со стороны «регионов Великобритании» неумолимо возросли снова, и сразу после своей победы на всеобщих выборах в 1997 году Scotto-Brits из новых лейбористов предложили децентрализованный парламент и правительство в Эдинбурге для Шотландии, децентрализованную Ассамблею и исполнительную власть в Кардиффе для Уэльса и предложения по аналогичным механизмам децентрализации для Северной Ирландии. В обстоятельствах, заставивших их остро осознать электоральную угрозу Шотландской лейбористской партии со стороны ШНП, они объединились под руководством покойного Джона Смита, депутата от Северного Ланаркшира и лидера Лейбористской партии в 1992–1994 годах. Они гораздо лучше, чем любые английские политики, понимали, что взаимодействие политики Вестминстера с политикой новых «региональных центров» становилось ключевой чертой системы в целом. При Тони Блэре в 1997–2007 и Гордоне Брауне в 2007–2010 годах они остались верны своим принципам деволюции, но не предпринимали никаких шагов ни для применения их к регионам Англии, ни для создания децентрализованного английского законодательного органа. Их колебания оставили политическую архитектуру Соединенного Королевства в начале XXI века изначально несбалансированной. У Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии не может развиться чувства равенства со своим сверхмогущественным английским партнером, а у англичан мало стимулов для разрешения этой встроенной нестабильности. Королевство не слишком хорошо подготовлено к следующему повороту событий, поскольку недовольство растет, а солидарность подрывается.

Введение самоуправления, несомненно, снижает центробежное давление и дает время для повторной консолидации. Но история других империй, которые решили децентрализоваться – как Австро-Венгрия после 1867 года, – в равной степени доказывает, что жизнь в автономных провинциях обеспечивает школу для сепаратистов, которые видят со своей автономии шаг к национальной независимости. (До 1916 года, как мы наблюдали, Артур Гриффит настаивал на австро-венгерском решении в Ирландии.) Британский случай интересен тем, что объединенное государство всегда содержало в себе три принципиально неанглийские нации, тектонические плиты которых давно дрейфовали прочь от центрального контроля Лондона. В вопросах деволюции возможно затишье, но оно не будет длиться вечно. События 1998 года все еще слишком близки, чтобы увидеть, сохранится ли деволюция, которая имеет второе значение – дегенерация, в следующем поколении. Время всегда является самым трудным измерением для определения.

Ирландия сыграла ключевую роль на первом этапе распада Соединенного Королевства в 1919–1922 годах, и она, несомненно, еще сыграет свою роль на последующих этапах. Она отделилась при далеко не идеальных обстоятельствах, когда уверенность в Британской империи еще была сильна. Она приняла статус доминиона в Содружестве как трамплин для прыжка к желанному берегу и опровергла множество неблагоприятных прогнозов. Она выстояла и в свое время достигла намеченной цели. Маленький мальчик из маленькой ложи[223] дожил до того, чтобы увидеть, как она проходила большинство остановок на своем пути – от Республики к Свободному государству, от Свободного государства обратно к Республике и от члена Содружества к кандидату в члены Европейского экономического сообщества. «Мы всегда находили ирландцев немного странными, – заметил однажды Черчилль, несомненно, с усмешкой. – Они отказываются быть англичанами». Нынешнее финансовое положение Ирландии плохое – говорят, хуже, чем у Соединенного Королевства, – но вряд ли оно окажется смертельным, учитывая поддержку, предоставляемую ЕС. Если предположить, что республика восстановится, она снова будет готова помочь любому, кто задумает последовать ее примеру. Пока существенным новым фактором является подъем националистов на Севере и их растущее влияние на республику. На всеобщих британских выборах 2010 года совокупный результат юнионистских партий (DUP плюс UUP) оказался ниже, чем у объединенных антиюнионистских партий (Шинн Фейн плюс СДЛП). Джерри Адамс готовился представить себя не только как лидера демократического большинства на Севере, но и как единственного настоящего поборника республиканизма на острове в целом.

Однако строительство британского государства и нации происходило поэтапно в течение многих лет, и его деконструкция, как можно ожидать, будет происходить аналогичным образом – в виде длительного процесса, включающего последовательные шатания, затишья и обвалы. Это будет зависеть также от дальнейшего здоровья и силы Европейского союза. Потенциальные сепаратисты в Великобритании воодушевлены существованием европейского дома, где они могут найти убежище. Однако после подписания Лиссабонского договора ЕС стал менее открытым для новичков, чем раньше, и далеко не факт, что он продолжит дрейфовать в своей нынешней громоздкой и неэффективной форме. Ближайшее будущее может определить гонка между Соединенным Королевством и ЕС, в которой кто-то из них одержит верх, что приведет к серьезному кризису.

Еще одним элементом драмы неизбежно станет судьба монархии. Соединенное Королевство было монархическим государством с самого начала, и ослабление или упразднение монархии обязательно будет иметь далеко идущие последствия. Однако большинство аналитиков не заходят дальше старых споров между конституционной монархией и республиканизмом. Совсем недавно монархисты, по-видимому, взяли верх, утверждая, что современная монархия – далеко не враг демократии, что она добавляет стабильности и легитимности демократическим институтам, с которыми сотрудничает. Один известный эксперт написал книгу «О королевской власти», но обнаружил, что теряет веру в свои первоначальные республиканские симпатии. Широко распространена критика отдельных королевских особ, как и первородства, и исключения католиков, но она не затрагивает самого существования монархии. Британский республиканизм остается слабым. В 1983 году появилась группа, ведущая кампанию под названием «Республика», и у нее часто вежливо просят комментариев. В 2003 году палата лордов приняла постановление, что умирающий Закон об измене (тяжком преступлении) не может быть применен к мирной пропаганде республики. Границы возможного не исключают вероятность того, что наследники и преемники Елизаветы II могут просто, без предупреждения сойти со сцены. И никто из тех, кто помнит кризис отречения 1936 года, не стал бы делать ставку на то, что монархия не может преподнести сюрприз. Впрочем, радостная свадьба принца Уильяма и Кейт Миддлтон в апреле 2011 года, казалось, указывала в противоположном направлении, как и опросы общественного мнения. Все признаки говорили, что при жизни Елизаветы II ничего радикального не произойдет, и ее долголетие выглядело гарантированным.

Однако опросы – не лучший инструмент для долгосрочных предсказаний, и в любом случае будущее монархии и потенциальный распад британского государства – это очень разные вещи. Если по какой-то случайности республиканцы победят, то перестроят правительственный аппарат и изменят название государства – возможно, на Объединенная Британская Республика, – но первичные элементы территории, населения и состава государства останутся нетронутыми. Другое дело, если Соединенное Королевство распадется и породит ряд новых суверенных образований на базе своих составных частей. В таком случае монарх будет поставлен перед выбором между тем, чтобы изящно удалиться или продолжить службу в урезанных обстоятельствах. Несложно представить небольшую группу стоических, несгибаемых королевских особ, цепляющихся за трон и, стиснув зубы, с благородным смирением наблюдающих, как рушится вокруг них королевство. То, что капитан идет ко дну вместе со своим кораблем, является давней и почитаемой британской традицией.

Тем не менее судьба монархии имеет второстепенное значение, если она вообще имеет отношение к более глубокой проблеме выживания государства. Соединенное Королевство столкнется с распадом независимо от того, продолжит им править король/королева или нет. Комбинации будущих политических обвалов, перечисленных в наиболее вероятной последовательности, многочисленны и предлагают множество альтернативных сценариев. Первый шаг почти наверняка сделает Шотландия, хотя она еще не готова к этому. Но с 2009 года ШНП удерживает бразды правления в Эдинбурге и открыто выступает за отделение. Электоральный триумф в мае 2011 года укрепил ее позиции, но дальнейший успех зависит от большого числа неизвестных. Даже если ей удастся организовать референдум о независимости Шотландии, маловероятно, что она добьется успеха с первой попытки. В 1980-х годах она приобрела огромную поддержку благодаря враждебной позиции правого режима госпожи Тэтчер, и, если Вестминстер вернется к тэтчеровской политике, можно предсказать аналогичный эффект. В настоящее время дела усложнились формированием в 2010 году британского коалиционного правительства консерваторов и либеральных демократов, которое было менее резким, чем могла бы быть администрация одних тори. В частности, либеральным демократам еще предстоит доказать, смогут ли они спасти базу поддержки в Шотландии. Если они потерпят неудачу, британское правительство впервые будет зависеть почти исключительно от английского представительства.

Как бы то ни было, долгосрочные тенденции достаточно ясны. Английское негодование против «периферии» наверняка раздуется во времена жесткой экономии, усиливая поддержку специально ориентированных на англичан организаций, таких как «Кампания за английский парламент» или «Английская лига обороны» на правом фланге. Это негодование, как и шотландский национализм, станет решающим при изгнании шотландцев из Союза. Что именно вызовет разрыв, можно только гадать, но проблемы евро порождают угрожающие перспективы. Если бы за спасением Ирландии в 2010 году, которое стоило 85 миллиардов евро, последовала более дорогостоящая чрезвычайная ситуация в гораздо более крупной стране, такой как Испания или Италия, можно предположить, что британское правительство отказалось бы вносить свой вклад, и в последовавшей за этим ссоре разумно было бы ожидать, что группа английских евроскептиков воспользуется возможностью потребовать выхода Великобритании из ЕС. Такое требование может стать спичкой, которая подожжет бочку. Шотландские, валлийские и ирландские еврофилы придут ярость. Если бы ШНП провела свой референдум в тот момент, когда голосование за независимость Шотландии представили в терминах выхода из Соединенного Королевства, то сохранения в ЕС, шансы ШНП на победу значительно возросли бы. Если бы они победили, Акт о союзе был бы отменен и Шотландия заняла бы свое место рядом с Ирландией в качестве суверенного члена ЕС, а Соединенное Королевство, каким мы его знаем, престало бы существовать. Можно придумать и другие пути ухода Шотландии.

Когда Шотландия уйдет, удрученная Англия – разочарованная, ослабленная и лишенная своих претензий на великодержавность – останется в компании двух гораздо меньших зависимых территорий. В результате дискомфорт резко возрастет. Автономный Уэльс будет конкурировать с автономной Северной Ирландией, чтобы сделать следующий шаг. Временные рамки оценить сложно, но за десять – двадцать лет политическая эволюция в Ольстере может продвинуться дальше, чем в Уэльсе. На протяжении XX века юнионисты Ольстера могли позволить себе быть непримиримыми, поскольку у них было местное демократическое большинство. В XXI веке на них будет давить растущее демографическое преимущество католической и националистической общины. Как они отреагируют? Протестантские наследники Эдварда Карсона и Яна Пейсли никогда не станут добровольно входить в состав Ирландской Республики, но им придется идти на компромисс. И поскольку они давно считают Шотландию своей родиной, то вполне могут искать спасения через некую форму партнерства «по ту сторону воды» и прыгнут туда прежде, чем их подтолкнут. Со всех сторон потребуются сложные корректировки: ирландские графства, возможно, придется перераспределить, а сектантскую чувствительность успокоить. Свою роль могут сыграть европейские посредники. Но поколение, выросшее в мире, будет напрягать все силы, чтобы избежать возвращения к проблемам. И как только англо-шотландский союз будет разорван, условия для поиска общей судьбы Белфаста, Дублина и Эдинбурга значительно улучшатся.

После этого Уэльс останется один на один с Англией. Трудно представить более благоприятные обстоятельства для обострения политических инстинктов валлийцев, для требований Кардиффа о дальнейшей деволюции и для всестороннего сближения между «валлийским Уэльсом» и Южным Уэльсом. Англичане будут падать духом, и уход Красного дракона станет лишь вопросом времени. Валлийцы, которые когда-то были первыми британцами, в итоге станут последними из британцев.

Если монархия каким-либо образом продолжит функционировать, ей придется переприспосабливать свои титулы к каждому последующему сдвигу. Если Шотландия уйдет из Соединенного Королевства, слово «Великобритания» будет исключено из королевского титула, который, возможно, изменится на неологизм «короли (или королевы) Англии, Уэльса и Северной Ирландии». Когда уйдет Северная Ирландия, титул может вернуться к «королям (или королевам) Англии и Уэльса», как в 1536 году при Генрихе VIII. Если монарх все еще будет на посту, когда уйдет Уэльс, он или она снова станет «королем (или королевой) Англии». Это титул, который, как полагают многие введенные в заблуждение английские подданные, был актуален на протяжении всего времени. Конечно, он не будет применяться, если в то же время будет объявлена Английская Республика или если дом Виндзоров в какой-то момент превратится в дом Балморалов и займет шотландский трон.

Как всегда, когда политическое сообщество распадается, остаются собрания песен и эмоции, которые эти песни воплощают. Ключевой эмоцией будет ностальгия, тоскливое чувство, вызванное потерей и болью от разлуки с домом. Нет ничего более ностальгического, чем слова и завораживающая мелодия самой знаменитой (заслуженно) ирландской песни:

Как ни странно, эти слова, пропитанные «кельтской меланхолией», были написаны англичанином. Мелодия, несравненная «Londonderry Air», классифицируется как традиционная ирландская.