Ruthenia звучит отдаленно похоже на Ruritania[197], или, вернее, на причудливую смесь Ruritania и Slovenia. В отличие от вымышленного королевства, придуманного викторианским романистом Энтони Хоупом для «Узника Зенды», это, конечно, реальное место. Ruritania никогда не исчезала, потому что никогда не существовала. В отличие от нее Ruthenia, как и Slovenia, во времена Хоупа принадлежала Австро-Венгерской империи и в официальной венгерской терминологии называлась Karpatalya. После Первой мировой войны она была присоединена к Чехословакии как Podkarpatsko или Sub-Carpathian Ruthenia, а после Второй – к Советскому Союзу. Потом она стала составлять Закарпатскую область Украины. В настоящее время предпочтительное название региона на английском языке – Carpatho-Ukraine. Самый крупный город и самый западный на Украине, Ужгород, находится очень близко к границе Словакии и, следовательно, Европейского союза. Добраться туда из Западной Европы можно, проехав на восток из Чешской Республики или совершив авиарейс в Ужгород из Праги, Варшавы или Киева.
Доминирующая этническая группа в Карпатской Украине называет себя русинами, или рутенами. Под властью венгров до 1918 года их часто называли Ukro-Rusyns, или венгерскими русинами. Они являются небольшой ветвью гораздо более крупной восточнославянской группы, которая включает белорусов и украинцев, которые когда-то называли себя одним и тем же именем (см. гл. 5 и 9), но от которых карпато-русины считали себя отличными[198]. До 1945 года их родина на солнечных южных склонах центральных Карпатских гор никогда не входила в одно государство с Беларусью или Украиной, и различная историческая среда неизбежно способствовала развитию различных обычаев и характеристик. Ландшафт ниже субальпийских вершин представлен лесистыми холмами, глубокими долинами и широкими реками, цветущими летними лугами и климатом, который способствует выращиванию фруктов и производству вина. За исключением Ужгорода и Мукачево, городов немного, и они незначительны. Типичная деревня – это не более чем скопление сельских домов, над которыми возвышается резная деревянная церковь. Однако перенаселение и бедность в сельской местности заставили многих бежать за границу. Британский медиамагнат Роберт Максвелл (1923–1991) родился под именем Ян Людвик Хох в Солотвино близ Тячева на румынской границе. Будучи широко известным как «прыгучий чех», он при рождении был гражданином Чехословакии, но не этническим чехом. Основатель Paramount Pictures Адольф Цукор (1873–1976) родился в русинской деревне прямо у границы со Словакией, как и родители американского художника Андрея Ворхолы (Энди Уорхол, 1928–1987).
Почему стоит посетить Закарпатье? Это не просто осмотр старинного замка Ужгорода или беззаботная прогулка по пешеходному мосту через реку Уж, или посещение местного фестиваля блинов – ответ Закарпатья на Марди Гра. Для кого-то это может означать поиск следов уважаемой еврейской yeshivah, которая когда-то процветала в Хусте. Но для большинства это в основном заинтересованность в доказательстве того, что эта маленькая часть мира существует.
В начале XX века русины Закарпатья обладали сильным чувством национального самосознания, подкрепленным активной эмигрантской общиной в Соединенных Штатах. Их идентичность была тесно связана с греко-католической церковью, основанной в королевстве Венгрия после Ужгородской унии 1646 года. Но влияние церкви было подорвано присутствием русофильских и православных элементов, а позже, в 1920-х годах, коммунистов[199]. Политические устремления русинов не могли реализоваться из-за безразличия великих держав и присутствия среди них венгерского, словацкого, румынского, немецкого и еврейского меньшинств.
Два десятилетия Карпатской Украины[200] в межвоенной Республике Чехословакия не были счастливыми. Правительство в Праге постоянно откладывало действия по своему обязательству предоставить Podkarpatsko широкую автономию, как того требовал Сен-Жерменский договор (1919 г.), который формально упразднил Австро-Венгерскую империю. Население в количестве 814 000 человек (1938 г.), из которых около 15 % были евреями, страдало от самого низкого уровня жизни в стране. На политику влияли препирательства провенгерских, прогерманских и просоветских группировок[201]. После Мюнхенской конференции в сентябре 1938 года, когда значительные части Богемии (Чехословакии) были переданы[202] нацистской Германии и переименованы в Судетскую область, бессилие центрального правительства вызвало смятение. Дела еще больше ухудшились в ноябре, когда немецкие арбитры на так называемых Венских арбитражах заставили как словацких, так и русинских делегатов уступить часть своей территории Венгрии. Podkarpatsko потеряло большую часть земли, которая включала Ужгород и Мукачево.
Тем не менее 22 ноября 1938 года Прага в отчаянной попытке удержать целостность государства предоставила Словакии и Подкарпатской Руси долгожданную автономию. В Хусте (Huszt) был создан областной исполнительный совет, который возглавил преподобный Августин Волошин[203] (1874–1945), греко-католический священник и бывший профессор математики, двадцать лет назад возглавлявший комитет, который рекомендовал вхождение этой территории в Чехословакию. Планировалось проведение областной ассамблеи. Сечевая гвардия – националистическое[204] военизированное формирование получило официальное признание.
Однако эти договоренности только усилили напряженность. Словаки, в частности, чувствовали себя в опасности перед лицом дальнейших венгерских посягательств и были готовы добиваться независимого статуса под защитой Германии. Русины оказались самым беспомощным звеном в конце цепи. Словацкая независимость полностью отрезала бы их от Праги. У них не было особого энтузиазма по поводу присоединения к Польше. Польско-украинские отношения были не самыми лучшими. И хотя у некоторых существовала определенная симпатия к теоретической концепции Великой Украины, на практике они не желали присоединяться к Советскому Союзу. Чтобы иметь хоть какой-то шанс на выживание, единственным разумным курсом действий Подкарпатской Руси было бы провозгласить независимость.
Вспышка произошла в 5:00 (утра) 15 марта 1939 года, когда немецкая армия вошла во внутреннюю часть Чехословакии, оккупировала Прагу и провозгласила Богемию и Моравию протекторатом рейха. Гитлер ссылался на значительные гражданские беспорядки (созданными нацистами) как на угрозу безопасности Германии. Словацкий лидер отец Тисо, предупрежденный благодаря недавней встрече с фюрером, уже объявил об отделении Словакии. Лидеры русинов, с которыми никто не консультировался и которые были полностью изолированы, решили, что у них нет другого выбора, кроме как последовать примеру словаков.
Поэтому в тот же день была провозглашена республика Карпатская Украина. Ее правительство должны были возглавлять преподобный Волошин в качестве президента и Юлиан Ревай как премьер-министр. В ее конституции говорилось, что верховной властью должен обладать демократически избранный сейм. Государственным языком должен был стать украинский. Флаг – состоять из двух сине-желтых горизонтальных полос. Все эти меры должны вступить в действие немедленно. Слова национального гимна «Ще не вмерла Украина», заимствованные из польского, были уместно вызывающими. Поскольку Ужгород был оккупирован Венгрией, столицей государства должен был стать Хуст.
Этническое насилие мгновенно перекинулось из Словакии на Карпатскую Украину. У сечевой гвардии возникли конфликты как с застрявшими там гарнизонами чехословацкой армии, так и со словацкими и венгерскими нерегулярными войсками на границах. Трехсторонние стычки были в самом разгаре, когда днем пришли неожиданные известия. Венгерская армия, осудив гражданские беспорядки, пересекла границу с юга.
Благодаря своей близости к Венгрии и Румынии в Хусте оказалось на удивление много иностранцев. Из Германии прибыла внушительная немецкая делегация, которая убедила немецких крестьян из некоторых близлежащих деревень прийти в город и помахать флагами со свастикой. Помимо них там были пожилая американская миссионерка миссис Мак-Кормик с мужем и некий польский фотограф. Было по крайней мере двое британцев, один из которых, депутат парламента и военачальник Уэджвуд-Бенн, не говорил ни на одном из местных языков и ушел, но перед этим было слышно (по словам другого англичанина), как он сказал кому-то на латыни: «Adolfus Hitler bonus vir!»[205]
Писатель-путешественник Майкл Уинч утверждал, что проводил там исследования. Он ожидал, что сечевики вступят в схватку с полицией и армией. Впоследствии он представил рассказ очевидца событий, которые наблюдал их из окна своей гостиницы. Его стоит процитировать подробно:
«За 24 часа мы успели пожить в трех разных государствах. Мы проснулись в Чехословацкой республике. К вечеру Карпатская Украина стала свободной страной. На следующий день пришли венгры… В четверть седьмого утра во вторник [15 марта] меня разбудил стук во дворе. Сначала я подумал, что они выбивают ковры… Вскочив, я выглянул из окна… и нырнул прямо под кровать. В арке на задворках стоял мальчик с дымящимся револьвером в руке. Раздавались выстрелы, а с другой стороны слышалось „тра-та-та“ пулемета.
Затем я понял, что чешские жандармы и военные наконец начали давно запланированную атаку на сечевиков… Прибыли два танка, и казалось, жандармы вот-вот ринутся внутрь по лестнице…
Внезапно раздался ужасающий звук бьющегося стекла, и в окнах просвистел ливень пуль… Мы все лежали ничком на холодном цементном полу, но портье подкрался и осторожно открыл дверь. Все глаза были устремлены в медленно расширявшийся проем. На пороге неподвижно лежали две ноги. Я подумал, что их обладатель мертв. Затем… из комнаты выполз мужчина, за ним двое других. Это были словаки, водители грузовиков…
Примерно через полчаса прибыл посланник от [отца-президента] Волошина и приказал сечевикам сдаться. Он сказал, что венгры воспользовались внутренними раздорами, чтобы возобновить свои притязания… и все должны объединиться, чтобы не пустить их…
Площадь… по-прежнему оставалась абсолютно пустой. Все тяжелые железные ставни были опущены… Единственными живыми существами в поле зрения были лошадь, запряженная в пустую повозку… и солдат, выглядевший очень комично, когда он присел на корочки за бензоколонкой и прикрыл соседнее окно своей винтовкой… В гостинице нервы у всех были на пределе. Маленький официант нашел спасение в выпивке. „Чехи – свиньи, поляки – свиньи!“ – слышал я его крик… В ресторане царил хаос: никакой мебели, зеркала разбиты, занавески сорваны, стены изрешечены пулями, повсюду грязь и бумага…
Внезапно жизнь вернулась в нормальное русло. Через несколько минут я увидел крестьянина из Апезы с вязанкой ковров на плече, которые он продавал на улице, и еврея с курицей под мышкой, которую он нес к кошерному забойщику. Гостиница снаружи [была] вся в выбоинах и почернела… В казармах Сечи были выбиты все окна…
Чешское правление продлилось недолго. В час дня по радио объявили, что Словакия провозгласила независимость. Это неизбежно означало конец Чехословацкого государства, и будущее Карпатской Украины повисло на волоске… Днем Совет министров решил, что последует примеру Словакии. Так что убийство 40 человек утром оказалось напрасным…
Около 6:30, под падающим снегом, мы все собрались у здания правительства, чтобы услышать провозглашение независимости. Присутствовало [около] 700 человек… Премьер-министр отец Волошин, писатель-патриот Гренджа-Донский и другие уполномоченные лица выступали с балкона. Было объявлено о новом кабмине… Никто не выходил на демонстрацию, никто не пел, никто даже не издал патриотический клич за новую Республику. Даже после речей особого энтузиазма не наблюдалось. Жандармы… охраняли двери, а чешские солдаты… готовясь к эвакуации, непрерывно прокладывали себе путь сквозь толпу… Люди, казалось, оцепенели в замешательстве.
О германской защите в речах не упоминалось. Волошин все еще был полон надежд, но ответ на телеграмму, отправленную Гитлеру в полночь с понедельника на вторник, с просьбой признать Карпатскую Украину немецким протекторатом до сих пор не пришел… Мы легли спать в свободной Украине».
На следующее утро, 16 марта, республика еще существовала:
«В наше последнее утро в Хусте нас разбудили сечевики, марширующие по улице и поющие патриотические песни. Их освободили из тюрьмы, перевооружили, и они должны были взять на себя оборону и охрану порядка в стране. Чехи… отступали по полной программе. Вниз по лестнице несли коробки; мебель, велосипеды и людей грузили в грузовики. Маленький мальчик с огромной белой свиньей на веревке, привязанной за заднюю ногу, ждал, когда его подвезут.
Украинцы наконец стали свободным народом. Над каждым домом развевался желто-синий флаг. Синий и желтый цвета были в каждой петлице, на каждой лошади, на каждом столике в кафе. Даже евреи в ужасе рисовали синие и желтые полосы на своих витринах. Первое заседание сейма, так долго откладывавшееся, должно было состояться в тот же день. Если не считать правительства, то мы, казалось, были единственными людьми в городе, кто знал о венгерском наступлении. Но где немецкие самолеты?..
Поскольку будущее страны было решено, и Маккормики, и мы сами чувствовали, что нет причин задерживаться дольше».
Таким образом, англичане и американцы решили эвакуироваться:
«Но каким маршрутом нам следует уехать?.. Мы загрузили пятнадцать единиц багажа в мою машину, а Маккормиков и еще пять единиц багажа втиснули в такси, водителю которого мы щедро заплатили…
Когда мы в полдень выехали из [Хуста], все жандармы исчезли. Улицы контролировались сечевиками и немецкими колонистами [со] свастиками… Мы чувствовали себя так, словно оставляем на убой беспомощных детей.
В Севлусе, примерно в 15 милях к западу от Хуста, мы обнаружили совсем другую картину. Ни одного флага, все магазины закрыты. Я предположил, что, возможно, было бы неплохо узнать у местного коменданта [о] ситуации на границе. Мы пошли в… штаб пограничной охраны. В конце концов… мы обнаружили [коменданта] через дорогу. Остатки чешской армии должны были эвакуироваться из города через десять минут, сказал он, а венгры были всего в трех километрах.
– Я полагаю, мы сможем проехать нормально? – спросила миссис Маккормик.
– Вы, конечно, можете делать все, что хотите, – сказал он, – но прислушайтеь!
С дороги доносилось равномерное стрекотание пулемета.
– Нам придется вернуться, – сказал я.
– О, нет, все будет в порядке, – возразила миссис Маккормик, – мы американцы, в нас никто не будет стрелять.
Мы поспешили обратно, загнали свои машины в сад [польского] консульства, где нам дали кофе и ликеры… пока снаружи шел бой. Было много шума, но… никто, казалось, не был убит. С веранды мы услышали команду: „Вперед, парни!“ и увидели первых „нерегулярных“ венгров с винтовками, висевшими через плечо на кусках веревки. Они перелезали через забор…
Затем появилась венгерская армия. Большинство были старыми вояками, некоторые – с ниспадающими усами. Они ехали на старых автомобилях, большинство из которых были [реквизированы]… Местное население – в большинстве своем венгры – поспешно демонстрировало им импровизированное приветствие. Здесь нашлось так же много припрятанных венгерских флагов… как в Хусте украинских…
Как только войска прошли, адвокат из дома напротив выскочил и повесил на свою дверь венгерскую табличку. Он сказал, что за последние двадцать лет он менял ее в пятый раз.
После того как [венгерский] полковник пришел и выпил херес с [польским] консулом, мы продолжили свой путь. Мы ехали в автомобилях, зарегистрированных Украиной, но никто даже не остановил нас и не задал вопросов».
Венгерские войска неуклонно продвигались вперед, разгоняя всю оппозицию и арестовывая как чехословацких, так и карпатско-украинских чиновников. Днем радио Будапешта объявило, что после двадцати одного года разлуки Karpatalya воссоединилась с родиной. Гитлер тайно санкционировал акцию. К вечеру все было кончено. Венгры захватили Хуст. Большинство русинских лидеров бежали в Румынию. Сечь продолжала сражаться в горах. Сотни людей были убиты на месте, а более тысячи добрались до Братиславы, но позже оказались в немецких лагерях. 17 марта венгерские солдаты заняли польскую границу и завершили свою короткую кампанию. Их встретили польские части, которые помогли им разобраться с пленными сечевиками. Пленников, подозреваемых в том, что они прибыли с польской стороны, отправили в Польшу. Остальные были доставлены захватчиками на берега реки Тисы и (как сообщается) убиты. Затем венгры перешли в Словакию, чтобы обезопасить себе приграничную зону.
Эти события, хотя и включали военные действия, значительное число жертв, вторжение в государство – член Лиги Наций и подавление демократического правительства, вполне могли бы считаться прелюдией ко Второй мировой войне. Увы, они очень редко упоминаются.
Подкарпатская Русь пережила большую часть войны под венгерским правлением в относительном спокойствии. Но в 1944 году долгожданное прибытие нацистов проложило путь для последней крупной операции холокоста и уничтожения всего еврейского населения. Приход Красной армии, в свою очередь, означал катастрофу для венгров, многие из которых были депортированы в ГУЛАГ. Чехословацкая делегация, которая надеялась, что Советы откажутся от контроля, появилась ненадолго, но быстро уехала. Преподобный Волошин, который тихо провел войну, занимаясь преподаванием в Праге, был доставлен в Москву и расстрелян[206].
Последовали пятьдесят лет советского молчания. В 1991 году Закарпатье вновь появилось[207] как район независимой Украины, в 2002 году преподобный Волошин был официально провозглашен героем Украины. В октябре 2008 года православный священник из Ужгорода, игумен Дмитрий Сидор, собрал группу русофилов для безопасности обладателей российских паспортов (точно так же, как их коллеги в Южной Осетии), и они публично объявили о восстановлении Республики Подкарпатская Русь. И снова мир не обратил на это никакого внимания.
В глазах большинства западных людей не может быть ничего более руританского, чем история однодневной республики Карпатская Украина. Все необходимые ингредиенты присутствуют: крошечная восточноевропейская страна, сварливая смесь неизвестных этнических групп, масса почти непроизносимых имен на незнакомых языках, варево «фанатичных национализмов» и трагикомический результат, в котором следует винить только руританцев.
Эти взгляды на Восточную Европу много раз всплывали в мышлении западных интеллектуалов. Они являются частью широко распространенного, но часто невысказанного предположения о превосходстве Запада. Они подразумеваются в нескольких влиятельных теориях экономической истории, таких как теории Иммануила Валлерстайна или Роберта Бреннера, и явно выражены в работах по политологии Ганса Кона, Эрнеста Геллнера и Джона Пламенаца. В одном из своих избранных отрывков Пламенац противопоставляет здоровый «гражданский национализм» западных стран предположительно нездоровому национализму их восточных коллег. Западный национализм, утверждает Пламенац, был «культурно хорошо оснащен». «У них были языки, адаптированные… к прогрессивной цивилизации. У них были университеты и школы… импортирующие навыки, ценимые этой цивилизацией. У них были… философы, ученые, художники и поэты… с мировой репутацией. У них были медицинские, юридические и другие профессии… с высокими стандартами». Иными словами, их изначально либеральные взгляды предположительно родились из высшего образования и культуры.
Из этого можно сделать вывод, что в Восточной Европе не было современных языков, школ или университетов (как в Праге или Кракове), ученых (как Коперник) или поэтов (как Пушкин) и, несмотря на адвоката Севлуса, который бросился менять свою табличку, никаких профессионалов. «То, что я называю восточным национализмом, процветало среди славян, а также в Азии, Африке… и Латинской Америке, – объясняет Пламенац. – Я не мог назвать его неевропейским и посчитал лучшим назвать его восточным, потому что он впервые появился к востоку от Западной Европы». Другими словами, изначально нелиберальные взгляды Восточной Европы предположительно произошли от более низкой культуры. Возможно, не так важно, что сам Пламенац, хотя и стал преподавателем Оксфорда, родился в черногорском Цетинье и был сыном премьер-министра короля Николы в изгнании (см. гл. 12). Подобный дух осуждения пронизывает этнические оскорбления и шутки, используемые писателем-фантастом Айзеком Азимовым, который обычно переводил их в руританский контекст, не упоминая названия ни одной реальной страны. Известная игра по разрешению конфликтов «Экваториальное киберпространство» использует в качестве базовой модели для своих конфликтов крайне националистическую страну под названием Руритания.
Критическое измерение в этих ложных сценариях можно найти в укоренившейся снисходительности к поведению великих держав и западных стран в целом. Любую группу руританцев можно выставить на посмешище, если не делать необходимых сравнений. В случае распада Чехословакии, например, не лишним будет спросить, как начался кризис. Следует ли осуждать дикий национализм восточноевропейцев и восхвалять умеренный гражданский национализм Адольфа Гитлера (который с самого начала разжег конфликт и подстрекал других следовать его примеру)? В более широком контексте украинской политики следует ли выдвигать на первый план мелкие беззакония мелких партий, в то время как массовые убийства в Советской Украине будут обойдены молчанием?
Вопросы того же рода можно задать и о международной дипломатии. Достаточно легко указать на заслуживающие порицания ошибки у разных там чехов, поляков, венгров, словаков и русинов. Тем не менее все они, являясь наиболее заинтересованными сторонами, были исключены из Мюнхенской конференции, как и Советы. Следовательно, основная ответственность лежала на тех, кто присвоил себе решения – в частности, на Адольфе Гитлере – хозяине и на Невилле Чемберлене – британском премьер-министре и главном госте. Вот контекст, в рамках которого можно провести некоторые показательные сравнения. Можно ли серьезно предполагать, что виды национализма, предпочитаемые Гитлером или Муссолини, следует характеризовать как гражданские или либеральные? Осмелится ли кто-нибудь сказать, что Юлиан Ревай и преподобный Волошин были эгоистичными, провинциальными и близорукими политиками, в отличие от щедрого, широко мыслящего и дальновидного государственного деятеля с Даунинг-стрит? Все суждения о несчастной республике Карпатская Украина должны начинаться с того факта, что русинское руководство отчаянно пыталось справиться с последствиями политики, которая была делом не их рук.
К счастью, «руританский синдром» теперь стал общепризнанным феноменом в интеллектуальном дискурсе и является предметом многочисленных исследований и анализов. Такие термины, как «империализм воображения» или «нарративная колонизация», придуманы учеными, исследующими ментальные карты Европы и «ориенталистские дискурсы инаковости». Балканизация – это стереотип, имеющий немногим большую обоснованность, чем Erewhon, Eothen или Dracula-Land. Он безвреден, пока остается в сфере шуток или оперетты. Тем не менее «для… продвинутых представителей европейских мультикультурных идеалов [все еще] возможно, – пишет один возмущенный ученый, – писать об албанцах, хорватах, сербах, болгарах и румынах с открытой обобщенной снисходительностью, которая ужаснула бы, если бы ее применили к сомалийцам или народу Заира». Nota bene: карпато-русины даже не попадают в список ущемленных[208].