I

Флоренция, Firenze – главный город Тосканы и колыбель Возрождения – является Меккой всех любителей искусства. Они приезжают миллионами со всего мира и, гуляя по улицам, по которым ходили Данте, Фра Анджелико и Микеланджело, вдыхая воздух, которым дышали Джотто, Леонардо и Галилей, рассматривают здания, картины и скульптуры. Врата «Потерянного рая» в близлежащей Валломброзе Джон Мильтон представлял себе так:

Мильтон сознательно писал в эпической традиции Гомера, Вергилия и Данте. Другой литературный паломник, Джеймс Джойс, побывав в Италии, назвал «Потерянный рай» «пуританской транскрипцией „Божественной комедии“».

Как все средневековые города, Флоренция имеет древнюю сердцевину, которая занимает всего пару квадратных миль. Единственный хороший способ ее обозреть – это пойти пешком. Прогулка от Понте Веккьо, «Старого моста», через реку Арно до центральной площади Синьории занимает всего несколько минут, а линию средневековых стен можно обойти за утро.

Литературные знатоки выбирают тропу Данте. Данте Алигьери (1265–1321) являлся не только пионером народной литературы в Европе, он опередил всех других гениев, которых породила Флоренция, и положил начало Ренессансу. Тропа начинается у Sasso di Dante – «Камня Данте», с которого, как говорят, поэт в 1296 году наблюдал за закладкой фундамента собора. Внутри собора можно увидеть удивительное полотно Доменико ди Микелино «Данте и его поэма» (1465 г.), где поэт в красном одеянии и венке держит копию своей «Божественной комедии». Справа на картине возвышаются стены и башни Флоренции с Дуомо на заднем плане, слева – пропасть ада, гора чистилища и небеса рая.

Из собора идем к домам семьи Портинари. Умершая молодой девушка из семьи Портинари стала прототипом Беатриче – идеальной женщины Данте, которая ведет поэта из Purgatorio в Paradiso. Оттуда подходим к дому самого Данте – La Casa di Dante. Рядом стоит Палаццо де Барджелло, мрачное сооружение, которое когда-то было резиденцией podesta, губернатора. Именно здесь в 1301 году Данте объявили о том, что он изгнан из Флоренции. Приговор, причина которого крылась в какой-то неясной фракционной вражде, стал жестокой прелюдией к пожизненному изгнанию и к бесконечной смене кипящего гнева и грызущей ностальгии, владевших его пером в последующей сотне песен. Снаружи церкви Санта-Кроче можно увидеть статую Данте в натуральную величину работы Пецци (1865 г.), а внутри – кенотаф Altissimo Poeta (1829 г.) работы Риччи. В Санта-Кроче находятся могилы Микеланджело и Галилея, но, конечно, нет Данте. Величайшему сыну Флоренции не разрешили вернуться домой, даже чтобы умереть.

Проходя по Виа де Нери, улице Черных, вспоминаешь о соперничающих фракциях, чьи распри разрушили флорентийскую политику. Сначала гвельфы изгнали гибеллинов, а потом сами разделились на черных и белых. Данте принадлежал к белым, к проигравшим. В бывшем Палаццо деи Приори можно увидеть комнаты, где проходили муниципальные собрания, в которых до своего изгнания участвовал Данте.

Во времена Данте большое открытое пространство Синьории было заполнено дворцами могущественного клана Уберти. В XIII веке Уберти поддерживали проимперскую партию гибеллинов. После триумфа их антиимперских врагов гвельфов их дворцы были снесены.

Рядом с Понте Веккьо стоит башня Амидеи, связанная с убийством в 1215 году молодого дворянина Буондельмонте деи Буондельмонти за то, что он отверг Амидею, дочь одной из старейших флорентийских семей. Убийство упоминается в «Рае» Данте. Говорят, оно стало первопричиной вражды между гвельфами и гибеллинами. В близлежащей церкви Санта-Тринита раньше находилась Madonna Чимабуэ (ок. 1280 г.), которая была известна Данте, а теперь висит в Уффици. В Санта-Мария-Маджоре находится могила Брунетто Латини, флорентийского философа, которому Данте был во многом обязан своим классическим образованием. Несмотря на то, что он поместил его в Inferno в кольцо содомитов, Данте говорит ему: «M'insegnavate come l'uom s'etterna» («Ты научил меня, как человек делает себя вечным»). Экскурсия заканчивается в церкви Санта-Мария-Новелла, где можно полюбоваться фресками капеллы Строцци, расписанной Филиппино Липпи, и большим распятием работы Джотто, ученика Чимабуэ и современника Данте.

Разрываясь между восхищением родным городом и отвращением к его порокам, поэт в Inferno горько сетовал на неблагодарность своих соотечественников, которые, казалось, забыли его:

И дальше:

Данте называл ее Fiorenza – что-то среднее между латинским Florentia и современным Firenze, – но ему не стоило беспокоиться о своей репутации в родном городе. Как мы видим на втором наборе фресок в Санта-Мария-Новелла, написанных Нардо ди Ченио в 1350-х годах, в течение поколения после своей смерти Данте стал знаменитостью.

Никколо Макиавелли (1469–1527) – еще один выдающийся гений, чье присутствие во Флоренции иногда могут затмевать другие его современники. На гробнице Макиавелли в Санта-Кроче высечена надпись: «TANTO nomini nullum par elogium» («Никакой похвалы недостаточно для столь великого человека»). Как человек Макиавелли мог бы понравиться Данте: язвительный, пронзительно честный, часто забавный, сардонический и захватывающий в каждой второй строке, которую он написал. Они отлично поладили бы. Макиавелли был выдающимся историком. Его «Историю Флоренции» (1520–1525) иногда называют новаторской работой в современной ему европейской истории. Однако наибольшую известность принес ему блестящий политический трактат «Il Principe» («Государь»). Полезные советы правящим государям сделали его знаменитым. «Государь должен научиться не быть хорошим всегда, – писал он, – но быть хорошим или нет – в зависимости от обстоятельств». В будущем несколько величайших государственных деятелей мира будут держать экземпляр этого сочинения Макиавелли в кармане или у кровати.

Однако сила Возрождения такова, что многие люди, приезжая во Флоренцию, не понимают, что историю города несправедливо ограничивать одним золотым веком. Официально перечисляются тринадцать основных периодов:

Основание римской колонии Флоренция (59 г. до н. э.). Византийский и ломбардский периоды.

Каролинги.

Флоренция коммун.

XIII век: гвельфы и гибеллины.

От XIV века до эпохи Возрождения.

Возрождение.

Великие имена XVI века.

Упадок Медичи до 1737 г.

Лотарингский период.

Рисорджименто.

Флоренция как столица королевства Италия.

Флоренция Новеченто (XX в.).

Но можно смело добавить еще два или три, особенно если включить окрестности Флоренции. Один из них, еще до основания Флоренции, был периодом этрусков, когда современная Тоскана находилась в центре самой выдающейся доисторической цивилизации Италии. Другой – кардинально наоборот: Флоренция в центре огромного притока мигрантов и иностранцев, приезжающих насладиться «простой жизнью», которая в других местах утонула в жизни современной. Мир Данте и Макиавелли образует подходящий фон для сельской местности, где средневековые деревни и старинные фермерские дома уютно устроились среди оливковых рощ – и где богатые греются на солнце, потягивают кьянти, жалуются на современную крысиную возню и наслаждаются идилией:

«Сегодня на ужин мы остановились в rosticceria и взяли несколько божественных gnocchi из семолины. Я приготовила салат. Эд привез Ambrae из Монтепульчано и подносит его к свету. Ambrae… должно быть, это латынь, вероятно из-за янтарного цвета. Я делаю глоток – может, это действительно атмосфера, но такой вкус, наверное, у росы на сирени или дубовых листьях. „Вино – это свет, растворенный в воде“. Хотела бы я это сказать, но Галилей уже сказал.

Со двора над дорогой я вижу, как кипарисы рисуют линию подъема и спуска на фоне неба, очищенного от облаков сегодняшним ветром. Над долиной проносятся звезды, звезды, которые падали еще до того, как этруски наблюдали с этого склона холма… Пять-шесть звезд проносятся по небу. Я протягиваю руку, чтобы поймать одну».

Однако это не город, оглядывающийся назад.

Флоренция хорошо хранит свои секреты. Например, британская колония во Флоренции восходит к временам Средневековья. Она возникла не из потока временных посетителей, таких как Джон Мильтон, который в 1638 году приехал сюда во время гранд-тура, но затем вернулся домой, хотя она, очевидно, сделала много, чтобы разнообразить пребывание таких туристов из мира искусства. Среди прочих ее почтили своим присутствием такие знаменитости, как Джордж Нассау, третий граф Каупер и рейхсфюрст Священной Римской империи (1739–1789), лорд Генри Сомерсет (1849–1932), композитор, одно время инспектор двора королевы Виктории и бывший муж леди Изабеллы Сомерс-Кокс, Уна, леди Трубридж (1887–1963), скульптор и одно время жена адмирала, межвоенная группа английских дам, известная как I Scorpioni («Скорпионы»), которые снялись в фильме Франко Дзеффирелли «Чай с Муссолини» (1999 г.), и сэр Гарольд Актон (1904–1994), автор неподражаемых «Memoirs of an Aesthete» (1948 г.). Параллельный список литературных имен включает Рэдклиффа Холла (1880–1943), автора «Колодца одиночества» (1928 г.), Вайолет Пэджет (Вернон Ли, 1856–1935), романистку и изобретателя концепции «эмпатии», Вайолет Кеппел-Трефусис (1894–1972), дочь любовницы короля Эдуарда VII и необыкновенный поэтический дуэт Майкл Филд (Кэтрин Брэдли, 1846–1914, и Эдит Купер, 1862–1913), который ласково называют Майки. Всех этих изгнанников (и многих других) можно описать как богему, любителей и знатоков искусства. Многие из них были аристократами, реальными или воображаемыми. Тем не менее они не афишировали самую важную причину своего изгнания. Все или почти все были беглецами от британского закона, а многие – заложниками личных отношений, которые во времена Данте – как в случае с Брунетто Латини – насторожили бы так называемый «ночной офис». Привычное притворство было частью игры. Гарольд Актон пригрозил подать в суд, услышав, что его может «разоблачить» биограф, и, утверждая, что он просто наблюдал за «некоторыми людьми во Флоренции», придумал бессмертную фразу: «Чем страннее, тем милее».

Другой секрет относится к тому периоду флорентийской истории, который следовал за лотарингским периодом и предшествовал Рисорджименто. По причинам не совсем понятным, лишь немногие путеводители упоминают ведущую фигуру, призрак которой преследует флорентийский праздник. Это был великий человек с флорентийскими корнями, который преобразил Европу и, как говорили, всегда носил с собой копию Il Principe.

II

Наполеон Бонапарт, каким он стал, не был французом. Родившийся в Аяччо в 1769 году, он был корсиканцем, и его родным языком был corsicano – итальянский диалект, похожий на генуэзский. По общему признанию, он был французским подданным с рождения, войдя в этот мир всего через год после того, как Франция купила Корсику у города Генуи, но французский он начал изучать, только когда ему исполнилось десять лет, а свое имя он офранцузил, лишь когда ему исполнилось двадцать шесть. Менее известен тот факт, что Буонапарте были семьей флорентийского происхождения. Во времена Данте ее основная ветвь владела Фучеккио, расположенным между Флоренцией и Пизой, а младшая ветвь в XVI веке покинула Тоскану и перебралась на Корсику. За исключением кратковременного визита в 1784 году, когда ему нужно было получить свидетельство о дворянском происхождении, чтобы начать обучение на офицера французской армии, Наполеон не приезжал в Италию почти до сорока лет. Когда он наконец прибыл туда на более длительный срок, как сказали бы сейчас – в ходе деловой поездки, одно из первых, что он сделал, – это посещение Флоренции и встреча с давно потерянными родственниками.

Как многие корсиканцы, Набулеоне Буонапарте обладал сильным чувством семейной солидарности. Его родителям и их другим семерым детям суждено было сыграть центральную роль в его жизни. Его отец, Карло Мария Буонапарте (1746–1785), умер молодым в возрасте тридцати девяти лет. Мать, Мария Летиция Рамолино (1750–1836), пятьдесят лет прожила вдовой. Если не считать Джузеппе (Жозефа, 1768–1844), все братья и сестры Набулеоне родились после него. Тремя младшими братьями были Лучано (Люсьен, 1775–1840), Луиджи (Луи, 1779–1846) и Джироламо (Жером, 1784–1860), а тремя сестрами – Мария Анна (1777–1820), Мария Паолина (1780–1825) и Каролина Мария (1782–1839). Они дружно выжимали из связи со своим знаменитым братом все, что можно.

Именно итальянская кампания 1796 года – V года по революционному календарю – привлекла внимание всего континента к молодому генералу Бонапарту и вознесла его на вершину французской политики и международных отношений. Весной того же года он отправился воевать с Австрийской империей, которая в течение трех предыдущих лет была занозой в теле Французской республики. Наполеон закончил сезон кампании, завоевав обширные участки австрийской территории в Италии. Он был отправлен из Франции в качестве служащего коллективного руководства революционной директории, а вернулся в качестве арбитра ее решений.

Окруженный множеством имперских провинций, итальянских герцогств, папских областей и городов-республик, он сбрасывал короны и создавал королевства.

Огромная скорость и блеск этой первой итальянской кампании произвели эмоциональный шок, подтолкнувший последующий поток политических изменений. Сразу же после женитьбы 9 марта на Жозефине Богарне двадцатисемилетний юноша двинулся в Альпы. Он преодолел перевал Большой Сен-Бернар и 13 апреля разогнал австрийские войска в Миллезимо, а 22-го разбил пьемонтцев в Мондови. В течение трех недель он разгромил основные австрийские силы в Лоди и 15 мая вошел в Милан. Королевство Сардиния заключило мир, Франция аннексировала Ниццу и Савойю, и была основана марионеточная Ломбардская республика. В конце лета бои возобновились и закончились еще одной победой Бонапарта над австрийцами в битве при Арколе (15–17 ноября). К тому времени в Болонье уже была создана Циспаданская республика.

Генерал Бонапарт посетил Флоренцию во время летнего перерыва между двумя раундами кампании. 29 июня он прибыл в маленький городок Сан-Миниато в Валь-д'Арно и встретился с аббатом Филиппо Буонапарте, которого называли его zio – дядей. Они говорили об изменении семейных судьб и посетили семейные гробницы в церкви Сан-Франческо. Сан-Миниато часто рекламируется как «столица трюфелей» Италии, которые Наполеон необычайно любил. «Будучи победителем на поле битвы, – пишет один знаток, – Наполеон ел трюфели для поддержания сил в своих постельных схватках с пламенной Жозефиной». Ханжи не пишут, когда у него возникло пристрастие к предполагаемому афродизиаку, до или после его визита в Сан-Миниато. Тем не менее встреча с предками, несомненно, укрепила бы ощущение Бонапарта, что он, а также его братья и сестры предназначены для великих дел в Италии.

Бонапарт приехал в Сан-Миниато с побережья, из Ливорно, куда французские войска вошли несколькими днями ранее под предлогом оскорбления там французского флага. Ливорно являлся главным портом Великого герцогства Тоскана, с которым Франция официально не вступала в войну. Но все знали, что этот нейтралитет нарушался, и тосканские войска были посланы на помощь австрийцам:

«27 июня французы вошли в [Ливорно], а за несколько часов до их прибытия все английские корабли у мола, числом двадцать три, отплыли на Корсику, перевозя значительное количество товаров, двести сорок волов и большую часть семей из английской фактории, поскольку наш министр во Флоренции, достопочтенный У.Ф. Уиндем, и наш консул в Ливорно [Джон Адни, эсквайр], – оба были неутомимы в получении хорошей разведывательной информации и знали о плане французов задолго до его осуществления».

Ливорно не переставал быть источником неприятностей.

1 июля генерал нанес визит великому герцогу Фердинандо III Тосканскому во дворце Питти во Флоренции. Резиденция великого герцога, одно из самых исторических зданий Флоренции, не испытывала недостатка ни в чем для таких важных случаев. Ее внешнее окружение, включая сады Боболи, было не менее великолепным, чем величественный интерьер:

«Палаццо Питти начали строить по проекту самого знаменитого архитектора XV века Филиппо ди Сер Брунеллеско, а закончил строительство Амманнати. Во дворе находится барельеф мула, который неустанно тянул повозки с материалами, использованными в строительстве. Над [ним] расположена статуя Геркулеса, а рядом с ней группа, похожая на ту, которая называется Аякс Теламонид, с изображением солдата, идущего хоронить своего мертвого товарища. Потолки этого дворца, расписанные темперой Пьетро де Кортона и его учениками, представляют патриотические свершения семьи Медичи, под эмблемой, взятой из языческой мифологии…

Королевские апартаменты великолепно украшены позолотой, прекрасными столами с флорентийской мозаикой, великолепными серебряными статуями и некоторыми из самых знаменитых в мире картин, а именно Сальватора Розы, Рубенса, Фра Бартоломео, Тициана, Карло Дольчи, Рафаэля!!! Андреа дель Сарто, Ван Дейка!!! Буонарроти!!! и Рембрандта!!!

Giardino di Boboli очень большой, в нем находится несколько скульптурных произведений, наиболее замечательными из которых являются фонтан большой аллеи, украшенный огромным Нептуном, стоящим в гранитном бассейне работы Джованни ди Болонья… [Он] открыт для публики».

Вскоре Питти предстояло увидеть много новых лиц, и многие из его художественных сокровищ исчезли в Париже.

Великий герцог был видным членом дома Габсбургов-Лотарингских, правящего дома Австрии, против которого боролся Бонапарт. Его покойный отец, император Священной Римской империи Леопольд II, являлся великим герцогом Тосканским до него, а нынешний император Франциск II был его старшим братом. Его бабушка, императрица Мария Терезия, была матриархом династии в течение сорока лет, и именно ее муж Франциск Лотарингский после смерти последнего из Медичи получил во владение Тоскану. В глазах молодого корсиканца эти люди были квинтэссенцией аристократии, международными паразитами того рода, которых Французская революция намеревалась изничтожить.

Великий герцог Фердинандо, очевидно, не мог отказаться от объявленного визита генерала и принял его вежливо. Однако встреча неизбежно получилась напряженной, поскольку великий герцог был племянником покойной французской королевы Марии-Антуанетты, чья голова скатилась из-под гильотины всего три года назад. Почти современный тому времени рассказ подтверждает наглое поведение гостя на обеде:

«Бонапарт… решил, что брат императора должен заплатить за свои предполагаемые нарушения. На данный момент Флорентийский музей и казна великого герцога остались нетронутыми, но [Ливорно], морской порт Тосканы и великий кормилец ее богатств, был захвачен без церемоний. Великий герцог, вместо того чтобы возмущаться этими оскорблениями, был вынужден принять Бонапарта со всей видимой сердечностью. Осквернитель отплатил ему за любезность, когда во время предоставленного ему герцогом угощения, потирая руки от радости, произнес: „Я только что получил письма из Милана, цитадель пала, у вашего брата больше нет ни фута земли в Ломбардии“. „Печально, – сказал сам Наполеон много позже, – когда карлик попадает в объятия гиганта. Похоже, он вот-вот задохнется, но гиганту свойственно сильно сжимать“».

По сути, выскочка-генерал предупреждал своего хозяина, что Флоренция может последовать за Миланом. Более того, проговаривать это не было нужды – голова Фердинандо может оказаться в той же кровавой корзине, что и голова его тети.

Другой рассказ об этом событии создает впечатление, что великий герцог сыграл свою роль очень искусно:

«Бонапарт прибыл во Флоренцию в сопровождении Бертье [начальника его штаба] и части его état-major, но без рядовых, за исключением тех, кто обычно сопровождал его особу, и они стояли на страже во дворце Питти, в то время как тосканские войска сопровождали французского генерала, приглашенного на обед с великим герцогом. Въезд французов был организованным, но… ни один тосканский подданный не приветствовал их словами „Viva la Repubblica!“

Великий герцог, однако, принял Бонапарта с любезностью, не окрашенной страхом, сделав ему великолепные подарки и оказав честь великолепного обеда с видимой легкостью и радостью. И хотя во время обеда прибыл французский курьер, чтобы сообщить, что миланская цитадель сдалась, великий герцог проявил такое самообладание, что не выказал никакого беспокойства. Он беседовал со своим гостем о семье Бонапартов, которая имеет тосканское происхождение, и по просьбе генерала пожаловал его дяде орден Святого Стефана.

Вечером герцог сопровождал Бонапарта в театр, где публика встретила своего принца необычайно бурными аплодисментами. „Похоже, Вы царите в сердцах своих подданных, сир, – сказал генерал, – но всегда ли у вас такие полные залы, как этот?“ – „Обычно гораздо полнее“, – ответил герцог».

Вскоре после отъезда из Флоренции Бонапарту сообщили, что британский Королевский флот захватил остров Эльбу. Операции на море были одним из того немногого, что могли предпринять британцы, чтобы помешать французскому продвижению. Эльба, хотя и управляемая из Неаполя как часть Stato dei Presidii, иначе называвшегося «тосканские порты», исторически относилась к Тоскане, и ее потеря побудила бы великого стратега задуматься о дальнейших завоеваниях как о средстве защиты своих хрупких достижений. Для британцев Тоскана не представляла большого стратегического интереса. Главное, чем она славилась в то время, была керамика в этрусском стиле, которая вошла в моду у богатых классов Британии. Джозайя Веджвуд, умерший годом ранее, назвал свою керамическую фабрику в стаффордширской Черной стране Этрурией.

Бонапарт уехал в Париж в ноябре, оставив в Италии французскую армию под командованием генерала Шарля Леклерка (1772–1802). Но вскоре он был вынужден вернуться и посвятить военной кампании в Италии второй год, прежде чем в октябре 1797-го в Кампо-Формио был подписан более прочный мир с Австрией. В ходе этого процесса французская армия вырвала Романью из Папской области, вошла в Тироль и отправила экспедицию, чтобы захватить Ионические острова. По ходу ее движения вырос новый урожай спонсируемых Францией республик: Лигурийская в Генуе, Леманская в Женеве, затем Гельветская в Швейцарии и Римская в папских владениях. Цизальпинская республика раздулась, поглотив Циспаданскую.

За этой лавиной перемен последовала мощная ответная реакция, и в 1798–1799 годах французские войска в Италии изо всех сил пытались ее сдержать. Бонапарт, который в мае 1798 года романтично отплыл в Египет, не мог вмешаться лично. Изгнанный папа Пий VI, не смирившийся с лишением светской власти, вдохновил сопротивление. Британия сформировала вторую антифранцузскую коалицию. Русские отправили в Италию мощную армию под командованием фельдмаршала Суворова и флот под командованием адмирала Горчакова, чтобы присоединиться к Королевскому флоту в Средиземноморье. Король Неаполя, воспользовавшись возможностью, предоставленной отсутствием Бонапарта, отбил Рим, но, как только французы контратаковали, спешно отплыл из Неаполя на борту флагмана адмирала Нельсона. В ожидании возвращения Бонапарта в Европу все договоренности неизбежно казались временными.

Итальянские дела существенно осложнялись далеко идущими щупальцами дома Бурбонов. Покойный Людовик XVI Французский был Бурбоном, король Испании был Бурбоном, король Неаполя был Бурбоном, как и герцог Пармский, чьи владения на севере почти касались Тосканы. Герцог пытался укрепить свое положение, заплатив французам миллион ливров и отправив в Лувр двадцать пять своих лучших картин, в надежде превратить себя в ключевую пешку на политической шахматной доске. Именно о Бурбонах министр иностранных дел Франции Талейран гораздо позже сказал: «Они ничему не научились, но и ничего не забыли».

Французская дипломатия на тот момент жонглировала полудюжиной вопросов, большинство из которых имели тосканский аспект. Переговоры с Испанией, которые в итоге привели к секретному договору в Сан-Ильдефонсо (октябрь 1800 г.), были направлены на то, чтобы облегчить покупку Францией Луизианы, американской провинции Испании. Тоскана была предложена испанским Бурбонам в качестве стимула для принятия сделки. Переговоры с Неаполем проходили во Флоренции, где неаполитанским Бурбонам предлагалось восстановление их королевства при условии, что их порты останутся закрытыми для Королевского флота Великобритании. Переговоры с Португалией также были направлены на недопущение британцев. Переговоры с самой Великобританией в Амьене медленно вели к формальному договору, который не будет подписан до марта 1802 года. Британцы, как обычно, больше всего беспокоились о свободе морской торговли. Переговоры с папством предполагали, что революционный антирелигиозный фанатизм исчерпает себя, предложенный Конкордат восстановит католицизм во Франции, но не вернет папству Папскую область.

Тоскана, которая зависела от морской торговли и была непосредственным соседом Папской области, не могла оставаться равнодушной ни к торговым переговорам, ни к франко-папскому конфликту. Оккупация Рима французской армией в феврале 1798 года вызвала накал страстей, а решение великого герцога принять у себя беглого папу усилило напряженность. Великий герцог был хорошо осведомлен о французских подозрениях, поэтому, когда в 1798–1799 годах он предоставил убежище не только папе, но и разношерстной компании «реакционных» изгнанников, включая короля Сардинии, последствия не могли удивить его слишком сильно. Немощный 81-летний Пий VI в течение всей зимы находился в Forestiera – «Лесной ложе» картезианского Чертоза ди Галлуццо недалеко от Флоренции, излюбленном месте для однодневных экскурсий из города:

«Монастырь построен на круглом холме, здание крайне неоднородно… [Но] в Тоскане мало объектов, которые вызвали бы такой интерес у художника. Большая площадь внутри монастыря окружена колоннадой, поддерживающей крышу.

У каждого монаха есть две или три собственных маленьких комнаты и небольшой участок земли. Одни занимаются чтением, другие возделывают свои сады, в то время как иные хандрят в мрачной меланхолии… они мало разговаривают, поскольку молчание является добродетелью в ордене Святого Бруно… Одно из их любимых развлечений после еды заключается в кормлении около 200 кошек, которые с мяуканьем и визгом устремляются под окна из нижнего леса».

Но Директория в Париже боялась спасения папства, поэтому 28 марта 1799 года папу вытащили из его флорентийского убежища и силой перевезли через Альпы. После двадцати четырех лет правления он умер в плену в Валансе. Эта смерть стала черным предзнаменованием для его бывших тосканских хозяев.

Худшее было впереди. Летом 1799 года Флоренция стала ареной сильных волнений. Республиканская фракция взяла под контроль муниципалитет и пригласила в город небольшой французский отряд. На площади Синьории воздвигли Albero della Liberté – «Дерево свободы»; был введен революционный календарь вместе с высокими налогами; активисты заставили великого герцога и многих священнослужителей бежать. Затем в соседнем Ареццо вспыхнула жестокая контрреволюционная борьба. Подстрекаемая новым папой Пием VII (пр. 1800–1823 гг.), избранным на чрезвычайном конклаве в Венеции, жаждущие крови крестьянские банды шныряли по сельской местности с криками «Viva Maria!». Затем они ворвались во Флоренцию и стали убивать каждого француза, который не успел сбежать. Сторонники великого герцога восстановили порядок с помощью австрийских войск. Но добились лишь краткой отсрочки казни.

Беспорядки в Тоскане совпали с еще большими ужасами на юге Италии. Там проблемы французов умножились пропорционально чрезвычайному насилию, санкционированному роялистской неаполитанской оппозицией. Король Неаполя Фердинанд IV был сыном бывшего испанского короля Карла III. Его жена, эрцгерцогиня Мария Каролина, – дочерью императрицы Марии Терезии и сестрой Марии-Антуанетты, казненной супруги Людовика XVI. После провозглашения в 1799 году неаполитанской Партенопейской республики они удалились со своим двором в Палермо на Сицилии, откуда была организована яростная кампания сопротивления. Lazzaroni – аналог испанских guerrillas – сражались с французами с большим мужеством и жестокостью, в то время как из Калабрии наступала Христианская армия Святой Веры – Sanfedisti под командованием не слишком ревностного христианина кардинала Руффо. Огонь, грабежи и резня распространились и вдаль, и вширь. Нерегулярные войска кардинала поддерживали эскадры русского флота и адмирала Горацио Нельсона, награжденного титулом герцога Бронте. Возвращение королевской четы в Неаполь в декабре 1800 года сопровождалось массовыми казнями и карательными судебными процессами.

В 1800 году, фактически назначив себя первым консулом Франции, Бонапарт вернулся в Италию, чтобы отомстить. Перейдя Большой Сен-Бернар во второй раз, он спустился на равнину Ломбардии и сдул своих врагов, как мякину. В июне под Маренго он разгромил австрийцев так основательно, что остальная часть полуострова сама легла к его ногам. Вторая коалиция была мертва, и остановить французское возрождение не представлялось возможным. В Люневиле начались переговоры о всеобъемлющем европейском урегулировании, которое было окончательно подписано в феврале следующего года. Франции отошел левый берег Рейна. Шесть французских республик – четыре из них в Италии – получили международное признание. Тосканой предполагалось распорядиться так, как сочтет нужным первый консул. В октябре 1800 года генерал Иоахим Мюрат (1767–1815), адъютант и зять Наполеона, повел в Тоскану большие французские силы, которые заняли весь регион, ворвались во Флоренцию и стали грабить церкви и творить всяческие зверства. Кавалерист Мюрат, прозванный «первым всадником Европы», встал во главе временного правительства Тосканы. Его сопровождала 18-летняя жена, бывшая Каролина Буонапарте, младшая сестра первого консула. Она стала одной из трех сестер Буонапарте, которым суждено было оживить флорентийскую сцену.

Таково было положение дел, сохранявшееся, пока не было завершено дипломатическое урегулирование статуса Тосканы. Полные условия были раскрыты в окончательном франко-испанском договоре, подписанном 21 марта 1801 года в Аранхуэсе, и во франко-неаполитанском договоре, подписанном Мюратом 28 марта 1801 года во Флоренции. Тосканские владения великого герцога Фердинандо подлежали конфискации и передаче его соседям, пармским Бурбонам, которым предполагалось предоставить королевский статус и титул королей Этрурии. Фердинандо должен был получить компенсацию из земель, захваченных в результате секуляризации архиепископства Зальцбургского. Бурбоны Неаполя, которые правили Stato dei Presidii со времени подписания в 1713 году Утрехтского договора, должны были уступить свои владения и вывести свои гарнизоны. Затем Stato dei Presidii предполагалось объединить с территорией распущенного Великого герцогства Тосканского, чтобы создать королевство Этрурия, добавив, таким образом, к исторической Тоскане большую часть прилегающей береговой линии.

Несмотря на их возвышение до номинального королевского титула, Бурбоны Пармы не могли быть особенно рады такому повороту событий, поскольку их исконную землю в Парме предполагалось присоединить непосредственно к Франции как департамент Таро (на западе он граничил с Пьемонтом, который уже был туда включен). Более того, в Этрурии самого герцога Пармского предполагалось обойти в пользу его сына, Лодовико ди Бурбоне, также известного как Луи де Бурбон, который был женат на своей испанской кузине и, предположительно, считался более сговорчивым. Отец нового короля, который так дорого заплатил, чтобы умаслить французов, ослабел и вскоре умер, без сомнения пожалев о своих инвестициях.

Королевство Этрурия стало первым из монархических экспериментов Наполеона. Все более ранние государства, возникшие в результате Французской революции, от Батавии до Гельвеции, были республиками, смоделированными по образцу самой Французской Республики. Но к 1801 году, будучи первым пожизненным консулом, Наполеон мог свободно потакать собственным автократическим наклонностям. Его новое отношение было связано с растущей реакцией против республиканизма как во Франции, так и в Италии, что побудило его искать общие точки с умеренными (и особенно с зависимыми) монархистами. Он продолжал идти по этому пути, пока через четыре года не был коронован императором Франции, а через пять – королем Италии.

Публичное провозглашение Этрурии сделало ее суверенным королевством, и как таковое она могла принимать иностранных послов. В действительности это было государство-клиент, которое платило дань Франции, отчасти для содержания французского гарнизона, а отчасти для пополнения военной казны Наполеона в целом. Из-за связи с Бурбонами его иногда описывают как относящееся к испанским владениям, но это справедливо в лучшем случае лишь номинально. Королевство было обязано всем своим французским спонсорам. Оно было изобретено французами и могло быть демонтировано французами. Как только они посчитали бы его существование неудобным, оно было бы стерто с лица земли одним росчерком парижского пера.

Королю Этрурии Лодовико I (Людовику I д'Этрури, 1773–1803) едва исполнилось 28 лет, когда он получил свое королевство. По роялистским стандартам его родословная была безупречной. Семья его отца – Бурбоны Пармские являлись близкими родственниками правящего дома Испании, который называл его Эль Ниньо – Ребенок. Семья его матери, Габсбурги-Лотарингцы, связывала его как с Австрией, так и с предыдущими правителями Тосканы. Его 19-летняя жена Мария Луиза ди Бурбоне была испанской инфантой. Знаменитый групповой портрет «Семья Карла IV» написан Гойей в 1800–1801 годах. На нем изображены стоящие на почетном месте сразу за испанским монархом Лодовико и Мария Луиза, которые держат на руках своего маленького сына. Вопрос, сможет ли этот полуиспанец и подданный становящегося все более деспотичным французского диктатора получить контроль над его искусственно созданным итальянским королевством, оставался открытым.

Времени на коронацию не было. Узнав о своей удаче, король и королева в мае 1801 года поспешили из Испании в Париж, чтобы пройти гражданское вступление в должность и, безусловно, получить советы и инструкции. В их честь Наполеон организовал два военных парада перед Тюильри. Во время представления «Ифигении в Авлиде» Глюка в Опера королевская чета сидела в ложе Наполеона. Были отчеканены памятные медали и сочинены хвалебные стихи:

Тоскана в прежние времена дала нам Медичи, Сегодня во Флоренции будет править Добродетель.

Появление молодой четы Бурбон так скоро после окончания революционных войн не могло не заинтриговать парижан, не в последнюю очередь потому, что они были лишь слегка замаскированы под именами «графа и графини Ливорно». Они стали предметом разговоров в городе и сплетен в окружении первого консула, которое прекрасно знало, что это дон Людовик I Этрурский и Мария Луиза, инфанта Испании. Как вспоминал главный камердинер императора, они произвели неоднозначное впечатление:

«Король Этрурии не любил работать и… не нравился первому консулу, который не выносил праздность. Я слышал, как однажды он жестоко отчитал своего королевского протеже (в его отсутствие, конечно). „Вот принц, – сказал он, – который… проводит время, хихикая со старухами, которым… он шепотом жалуется на то, что обязан своим возвышением главе этой проклятой Французской республики…“ [Один из придворных Бонапарта] заметил, что, „показав им такой образец, вы хотели вызвать у французского народа отвращение к королям, подобно тому как спартанцы вызывали отвращение у своих детей к пьянству, показывая им пьяного раба“. – „Это не так, мой дорогой, – ответил первый консул, – у меня нет желания вызывать у них отвращение к королевской власти, но пребывание короля Этрурии раздражает некоторых добрых людей, которые неустанно работают над созданием благоприятных чувств к Бурбонам“».

Впрочем, Мария Луиза добилась определенного успеха в создании этих благоприятных чувств:

«Королева Этрурии, по мнению первого консула, была более проницательной и благоразумной, чем ее муж… [Она] одевалась утром на весь день в платье, шлейф которого подметал песок дорожки, и, украсив голову цветами или диадемой, гуляла по саду, часто неся на руках одного из своих детей… К ночи туалет ее величества был несколько расстроен. Она была далеко не хороша собой, и ее манеры не соответствовали ее рангу. Но что полностью искупало все это, так это ее добродушие и то, что она была очень любима теми, кто находился у нее на службе. Кроме того, она скрупулезно исполняла обязанности жены и матери. В результате первый консул, который придавал большое значение семейной добродетели, выражал ей высочайшее уважение».

В Шато де Нейи Талейран организовал для гостей концерт и роскошный прощальный вечер. Замок и парк были освещены цветными огнями, а один конец зала заполняла панель с изображением площади Синьории, изобилующей фонтанами и «тосканцами, поющими куплеты в честь своих государей». Сестра первого консула Паолина устроила большой бал, а завершился вечер демонстрацией ракет, фейерверков и бенгальского огня. Затем счастливая пара двинулась в путь во Флоренцию. Когда 2 августа они въехали в свою столицу, их встретили представители муниципалитета, развевающийся новый королевский флаг, и в честь этого события была отчеканена королевская медаль. Улицы заполнили любопытствующие, и генерал Мюрат со своим штабом и отрядом кавалерии ждал, чтобы сопроводить их в резиденцию во дворце Питти.

Территория королевства Этрурия площадью около 7700 квадратных миль образовывала неровный прямоугольник, ограниченный на западе морем, а на севере, востоке и юге – высокими горами. Северная Тоскана была отделена от бассейна реки По Апеннинами, которые в Монте-Чимоне возвышались более чем на 6000 футов. Путешественники, прибывавшие с севера из Болоньи, оказывались в окружении дикой территории:

«На расстоянии двух миль до и после Скарико-л'Асино, где находится итальянская таможня, горы становятся такими черными и бесплодными, что вы не встретите ничего, кроме голых скал и осыпавшихся камней… Дальше природа становится более веселой, вершины и подножия одеваются пышными лесами каштанов… Их сменяют рощи фиговых деревьев, за ними следуют обширные плантации олив, которые в Этрурии, кажется, вытеснили все остальные фрукты».

Столица королевства Флоренция была окружена кольцом древних тосканских городов – Прато, Ареццо, Кортона, Сиена и Сан-Джиминьяно – и связана нижней долиной Арно с Пизой и морем. Южная Тоскана вокруг Питильяно примыкала к границе Папской области (которая была возрождена в 1800 г.), а прибрежная полоса простиралась на юг примерно на 90 миль до полуострова Монте-Арджентарио. Ливорно, главный выход Этрурии к морю, был спланирован Медичи как свободный порт и привлекал необычайно космополитичное население. Там существовали колонии греков и турок, большая еврейская община и, как свидетельствует протестантское кладбище, процветающая группа английских купцов, которые называли его Leghorn. Он освободился от французской оккупации 1796 года, но в 1798–1799 годах был вынужден поставлять корабли и людей для Египетской кампании Наполеона. Подозрения в его пробританских симпатиях сохранялись. Среди других портов королевства, ранее входивших в Stato dei Presidii, были Пьомбино, Таламоне и Орбетелло.

Этрурия не была бедной. Сельская местность Тосканы всегда отличалась хорошей производительностью, а города поддерживали прочные связи с международной торговлей. Отсюда постоянный британский интерес. Иностранные гости были приятно удивлены относительно низкой стоимостью жизни: «Этот город не рассчитан на то, чтобы опустошить карман путешественника… Хлеб и вино по-прежнему дешевле, чем в Риме, а чашка превосходного кофе со сливками и пирожными стоит всего пять grazie. Эта монета, номиналом около пенни, похоже, получила свое название от австрийского kreutzer… Удивительно, что австрийские дукаты имеют хождение по всей Италии…» Действительно, в Этрурии использовались несколько валют. Флорентийская система, которая была похожа на английскую, отличалась от пизанской. Один тосканский фунт – lira был эквивалентен 20 soldi, а 1 soldo – 12 denari. Также имели хождение промежуточные монеты, называемые paoli и quatrini. Высоко ценились австрийские золотые дукаты и серебряные thalers Марии Терезии.

Одна англичанка, жившая в то время в Тоскане, оставила несколько ярких описаний жизни людей и страны. В дополнение к художественному наследию великого герцогства она с энтузиазмом пишет о жизнелюбии городской жизни, силе крестьянства и просвещенной природе преобладающих законов. Например, во Флоренции на нее произвели большое впечатление церемонии, сопровождавшие праздник покровителя города, святого Иоанна, который проходил каждый июнь. Там были гонки на колесницах, демонстрация pallone – игры, которая, как утверждается, являлась предком бейсбола, и замысловатые шествия:

«Наутро праздника Сан-Джованни все тосканские города отдают дань уважения своему принцу, и эта церемония проходит на площади Пьяцца дель Грандука. Трон государя воздвигается под Лоджией, увешанной прекрасным гобеленом, как и королевская ложа. Балконы и помосты для людей также красиво украшены. Как только принц взойдет на трон (окруженный его домочадцами и высшими должностными лицами государства), начинается процессия. Первыми идут одетые в старинные одеяния мужчины на лошадях… Затем следуют благородные господа [из] окрестностей Пизы, за ними движутся огромные деревянные башни, представляющие несколько городов Тосканы… Но когда прибывают граждане Сиены, их призывают остановиться, и их лидер произносит речь, выражая сожаление по поводу восстания, произошедшего несколько сотен лет назад, и обещая, что в будущем они всегда будут лояльны… После Санези идут граждане Флоренции, за которыми следует небольшая тосканская армия, которая воздает воинские почести своему государю и завершает процессию».

Некий англичанин, живший во Флоренции, находил флорентийцев очень гостеприимными, «любящими учение, искусства и науки» и «в целом добродушными, сердечными и дружелюбными». Однако наибольшее впечатление, по его мнению, производили крестьяне из сельской местности:

«Тосканское крестьянство, рассматриваемое в совокупности, чисто в своих нравах и пасторально в своей жизни; а своеобразная миловидность обоих полов просто поразительна, особенно в окрестностях Флоренции… Мужчины, высокие и крепкие, прекрасно сложены и наделены тем самообладанием, которое сразу вызывает уважение… Женщины среднего роста и, если бы не плохая одежда, тоже выглядели бы хорошо сложенными. У них большие, томные черные глаза под теми выразительными бровями, которые составляют самую пленительную часть итальянского лица. Их манеры необычайно изящны, например, вместо того, чтобы делать реверанс, они нежно кланяются и целуют руку… Высший класс фермеров обычно имеет лошадь, одну-две повозки и пару больших серых волов, чья красота столь же замечательна, как и их хозяев… Обувь и чулки считаются излишними даже женщинами, которые несут их в корзинах на головах, пока не доберутся до города… Речь флорентийских крестьян действительно на удивление элегантна, говорят, что их итальянский – это самый чистый из нынешних разговорных языков. Но самое замечательное качество этих людей – их трудолюбие: в самую жаркую погоду они трудятся весь день без сна… тем не менее живут почти полностью на хлебе, фруктах, бобовых и ординарном местном вине. Несмотря на то что их пища такая легкая, а физические нагрузки почти постоянны, они обычно доживают до преклонного возраста».

За два предыдущих десятилетия Тоскана извлекла большую выгоду из прогрессивной социальной политики великих герцогов Габсбургов, которые в то время являли образец «просвещенного деспотизма». Трудно себе представить такой большой контраст с Англией:

«Согласно закону покойного императора Леопольда, никто не может быть заключен в тюрьму за долги, хотя кредиторы имеют право конфисковать имущество своих должников; и ни одно преступление не карается смертью, хотя убийцы приговариваются к пожизненным работам в качестве рабов на галерах. И этим, и многим другим мудрым правилам можно приписать почти полную свободу от грабежей и убийств, которой насаждается эта страна, а также рост ее населения… Я ни разу не слышал о взломе дома и слышал лишь об одном грабеже на большой дороге (да и тот был совершен ирландцем) за все время своего длительного проживания там…»

Современные историки подтверждают эту позитивную картину. «Тоскана, незначительная с точки зрения Realpolitik, – пишет один британский эксперт по той эпохе, – была известна во всем цивилизованном мире… благодаря не только своему уникальному культурному наследию, но и принятию одних из самых просвещенных принципов Просвещения». Новые этрурские правители едва ли могли сравниться со своим предшественником.

Впрочем, формирование королевского правительства было серьезно ограничено французскими кураторами короля. Все назначения Лодовико I должен был согласовывать с французским послом и его миссией. Генерал Анри-Жак Кларк (1765–1818), которого отправили во Флоренцию, оторвав от исполнения других обязанностей в Италии, не стеснялся громко высказывать свое мнение. Король и посол решили сохранить государственный совет и подчиненные ему министерства, которые действовали при предыдущем великокняжеском режиме, но французы были непреклонны в том, что ни один человек «австрийских убеждений» не мог продолжать занимать высшие должности. Выбор главного министра пал на графа Одоардо Сальватико. Король и совет установили свою собственную прямую связь с Францией, отправив графа Аверардо Серристори послом к первому консулу (на практике – к Талейрану). Папский нунций монсеньор Калеппи сохранил свое присутствие, хотя его традиционное влияние было сильно уменьшено. 29 августа 1801 года король обратился к подданным со своим первым motu proprio – «указом», который предписывал им предать прошлое «вечному забвению» и забыть свои разногласия. При этом над ним нависала тень 6000 французских солдат, треть из которых были людьми из польских легионов.

Контуры местной политики выглядели достаточно ясно. В городах существовали небольшие группы сторонников якобинцев и масонов, которые ждали от французов радикальных мер. Консервативные, антиреволюционные круги были более многочисленны, особенно в сельской местности, и часто пользовались поддержкой духовенства. Золотую середину занимала так называемая «Патриотическая партия», привязанная к просвещенному наследию Тосканы и стремящаяся прокладывать путь между крайностями. Говорили, что ее центром был Пизанский университет. Впрочем, перспективы умеренности казались вполне благоприятными. Жестокие события «il „99“» дискредитировали доктринерские позиции, и королевство начало свою жизнь в год Конкордата, в результате которого первый консул примирился с Римской церковью. Казалось, Италия стабилизировалась, а французы заключали мир с Австрией и Британией, выпутываясь из своей катастрофической египетской экспедиции и эвакуируясь из Неаполя.

В наполеоновской Италии Этрурия была окружена лоскутным одеялом мелких княжеств, которые все зависели от Франции, но каждое имело свой, отличный от других режим. На севере находилась раздувшаяся Цизальпинская республика, управляемая из Милана. На востоке и юге – управляемая из Рима восстановленная, но по-прежнему оккупированная Папская область. На северо-западе располагались Лигурийская республика Генуя и Республика Лукка. Дальше на север был Пьемонт, объявленный французским военным округом. В каждом из этих мест, как и в Этрурии, вдохновленные Францией республиканцы соперничали с поддерживаемыми папой «реакционерами». Этрурия оказалась в той категории, где местные правители обладали некоторой свободой действий во внутренних делах, при этом подчиняясь Франции во внешних.

Прибытие королевской четы в свою резиденцию, как оно описано в мемуарах королевы, было далеко не приятным. Их предшественник, великий герцог Фердинандо, лишил дворец Питти всего, что он мог унести, и королева жаловалась, что ей пришлось организовать местных сторонников, чтобы обеспечить себя хотя бы некоторой базовой мебелью и кухонными принадлежностями. Будучи испанской инфантой, привыкшей есть на золотой и серебряной посуде, она впервые в жизни была вынуждена довольствоваться фарфором. Хуже того, она перенесла первый из двух выкидышей.

Тем не менее, как она вспоминала, ей удалось достичь скромного прогресса:

«Первой целью моего мужа стала попытка избавиться от французских войск, которые оккупировали Тоскану и очень сильно давили на людей. Но его требования под разными предлогами… постоянно отклонялись… Все, чего мы смогли добиться, – это чтобы войска Мюрата покинули столицу, как только будет сформирована дворянская гвардия. Однако они не ушли ни из Ливорно, ни из Пизы, ни из других частей государства».

Однако в 1802 году беспокойный дух Наполеона разрушил надежды на длительный период спокойствия. Теперь центром его внимания стала Цизальпинская республика, переименованная в Итальянскую республику. Ее конституция требовала выборов президента, поэтому в Лионе был созван совет для рассмотрения кандидатов, и своевременный намек Талейрана убедил делегатов избрать самого Наполеона. Позже в том же году французские войска повторно оккупировали Швейцарию. Условия договоров в Люневиле и Амьене повсеместно нарушались. Наполеон демонстративно заявил: «Европа признала, что Голландией и Италией, а также Швейцарией распоряжается Франция».

Этрурия не часто видела свою королевскую чету. Оба правителя часто бывали нездоровы, а позже королева стала посещать мероприятия в одиночку. Затем в сентябре они отплыли в Испанию, чтобы присутствовать на семейной свадьбе. Недалеко от Барселоны королева родила на борту корабля недоношенную девочку, а король так сильно страдал от эпилепсии, что они пропустили свадьбу. Вернулись только к концу года.

К 1803 году Наполеон стал снова готовиться к войне. С этой целью он бесцеремонно извлекал субсидии из своих сателлитов, пренебрегал их номинальным нейтралитетом, а несогласным угрожал наказанием. Особенно хищным он проявил себя в санкционированном государством разграблении произведений искусства. Так, посетители Уффици обнаружили, что самый известный экспонат галереи исчез:

«Венеры Медичи здесь больше нет. Французы стащили ее с пьедестала и отправили на склад трофеев в Париже. Теперь ее место пустует. Она стояла в прекрасном восьмиугольном зале среди отборнейших образцов Античности… Вы скучаете по ней с особенно болезненным чувством. Флоренция в течение двух столетий была ее жилищем, и каждый путешественник искал ее здесь… а теперь ее нет».

Последующие события вызвали в маленьком этрусском дворе тревожную рябь предчувствий. Одним из них была циничная перепродажа Наполеоном Луизианы Соединенным Штатам за 60 миллионов франков, менее чем через три года после сделки, частью которой было создание Этрурии. Жадность первого консула казалась безграничной. Вскоре после этого, в мае 1803 года, Этрурия погрузилась в траур из-за внезапной безвременной смерти ее молодого короля, скончавшегося от эпилептического припадка, когда ему едва исполнилось 30 лет. Его тело было перевезено обратно в Испанию и похоронено в пантеоне инфантов в Эскориале.

Однако ничто не могло шокировать роялистов сильнее, чем похищение и казнь герцога Энгиенского, последнего из французских Бурбонов и символа роялистов всей Европы. Бесстрашный герцог был эмигрантом, поднявшим оружие против Французской республики. В марте 1804 года военный отряд похитителей перешел Рейн, совершил налет на резиденцию герцога в Германии и доставил пленника обратно во Францию для суда. Наполеон отклонил все просьбы о пощаде и приказал расстрелять герцога во рву у стен Венсенского замка. Это судебное убийство вызвало знаменитый комментарий начальника полиции Франции, позже приписываемый Талейрану: «C'était pire qu'un crime; c'était une faute» («Это было хуже, чем преступление, это была ошибка»). После этого ни один Бурбон или роялист не мог чувствовать себя в безопасности, и репутация Наполеона резко испортилась.

В Этрурии Лодовико I автоматически наследовал его малолетний сын Карло-Луиджи (Шарль-Луи), которому было четыре года. Исполнительная власть перешла в руки вдовы покойного короля и матери ребенка, которой было всего 20 лет и которая приняла титул королевы-регентши. Серебряная монета в 10 лир, отчеканенная в это время, возвещала о новом правлении. Надпись гласит: «Carolus Ludovicus Dei gratia Rex etruriae et Maria Aloysia regina rectrix».

В течение четырех лет, пока мальчик-монарх Этрурии рос, королевством под руководством своих министров управляла королева-регентша. После отставки Сальватико на первый план вышли два человека. Одним из них был граф Фоссомброни, опытный и расчетливый слуга предыдущего режима, которого ждала долгая карьера, другим был Жан-Габриэль Эйнард (1775–1863), предприимчивый франко-швейцарский бизнесмен. Эйнард приехал во Флоренцию в 1803 году из Генуи, где он разбогател, поставляя французской армии синюю джинсовую ткань Bleu de Gênes, и, как говорят, стал изобретателем «синих джинсов». Он использовал свои деньги, чтобы купить единственную подписку на облигации правительства Этрурии, что сделало его заинтересованным в благосостоянии королевства. Работая в партнерстве с королевой-регентшей, он реорганизовал налоговую систему, создал налогооблагаемые производства, такие как табачные и фарфоровые компании, и внимательно следил за военными закупками, лично отправляясь в Париж, чтобы убедиться, что обещанные субсидии были выплачены. Некоторую меру его успеха можно увидеть в объявлении королевы-регентши о чрезвычайном наборе 20 000 солдат. Всего королевство Этрурия собрало не менее двадцати шести полков, включая Reggimento Real Toscano, Compagnia Dragoni d'Etruria, Pompatori Militari di Firenze и Reale Corpore dei Cacciatori della Città di Firenze.

Столь же щедро королева-регентша тратила деньги на образовательные проекты, основав Высшую школу науки и Музей естественной истории. Однажды она устроила праздник в Лоджии деи Лонци, где двести бедных детей сначала развлекали, а затем велели забрать столовые приборы и посуду домой. (Вероятно, это был презираемый ею фарфор.) Постепенно к ней вернулся оптимизм:

«Когда я приняла бразды правления, моей единственной мыслью было содействовать счастью моих подданных… Недавно в Ливорно разразилась эпидемия лихорадки, и множество людей стали ее жертвами. Французские войска продолжали оккупировать страну без всякой надобности… и мы несли непомерные расходы. Я увидела, что вынуждена увеличить налоги. Однако в конце концов мне удалось заполучить испанского генерала, который был отправлен сюда с войсками этой страны вместо французских… Тогда я наслаждалась полным спокойствием».

Кроме того, большое удовлетворение ей доставляли дети: «Король, мой сын, был наделен всем, что я могла желать: добротой, послушанием и уже проявлял признаки благородного характера. Он добился больших успехов в учебе, обладал крепким здоровьем, и с каждым днем увеличивалась нежная привязанность, которую к нему питали его подданные. Моим единственным стремлением была возможность когда-нибудь показать ему плачевное состояние, в котором я нашла королевство, и то, в котором я ожидала передать его в руки сына».

Принцесса Мария-Луиза-Шарлотта, которая была на три года младше своего брата, успешно оправилась от неблагоприятных обстоятельств своего рождения.

В декабре 1803 года королева-регентша принимала во дворце в Питти нежданного гостя в лице Паолины, второй сестры Наполеона. Две женщины познакомились два года назад в Нейи. С тех пор обе овдовели, и обе понимали шаткость своего положения. В течение нескольких месяцев Паолина похоронила своего первого мужа, генерала Леклерка, который погиб, сражаясь в Сан-Доминго, и вступила во второй брак с римским аристократом Камилло Боргезе, принцем Сальмоны, в чьи поместья она теперь направлялась. Ей искренне понравилась королева-регентша, она попросила на память ее портрет и прядь волос и умоляла поддерживать с ней связь. Получив памятные подарки, Паолина тепло поблагодарила «ma chère Louise» на своем не слишком правильном французском: «Adieu, ma Louise, adieu! Je vous aime и так далее n'est pas pour dire… Si vous желает, чтобы я чувствовал себя счастливым, aimes moi toujours: je suis pour la vie vostre Paulette [sic]». Письмо было подписано: «Боргезе, урожденная Бонапарт». Поскольку французский у королевы-регентши был немногим лучше, в дальнейшем обе писали на итальянском.

Визит принцессы Паолины, должно быть, стал тем более интригующим для флорентийцев, что она и ее братья и сестры то и дело фигурировали в самых сенсационных газетных заголовках. Гениальность первого консула в саморекламе теперь распространилась на всех его четырех братьев и трех сестер, которых осыпали должностями, титулами, предложениями партнеров для брака и известностью. Например, чтобы прославить семейство Буонапарте в серии обнаженных мраморных фигур, он нанял неоклассического скульптора Антонио Канову. В 1804 году он заказал полулежащую фигуру Паолины Боргезе топлес в образе Венеры Победоносной и вульгарное подражание Давиду Микеланджело под названием «Наполеон в образе Марса Миротворца». Первое вызвало небольшую сенсацию, второе выглядело настолько шокирующе, что создатель отказался выставлять его на всеобщее обозрение. В такой атмосфере непотизм возникал самым естественным образом. Неудивительно, что новым французским послом, прибывшим во Флоренцию, оказался маркиз Франсуа де Богарне (1753–1823), брат первого мужа Жозефины.

В декабре 1804 года «первый пожизненный консул» пригласил папу в Париж, чтобы тот совершил богослужение в соборе Парижской Богоматери во время его коронации в качестве «императора французов». В рамках этой процедуры он наградил всех своих братьев и сестер титулом altesse impériale – «императорское высочество» и объявил своих братьев Джузеппе (Жозефа) и Луиджи (Луи) своими официальными наследниками. В кульминационный момент службы он взял императорскую корону из рук папы и, отвергнув божественную помощь, сам возложил ее себе на голову. Шесть месяцев спустя, взмахнув палочкой, чтобы превратить Итальянскую республику в королевство Италия, он организовал свою вторую коронацию в Милане. Затем пожаловал своей любимой сестре Элизе, синьоре Баччиоки, сначала титул принцессы Пьомбино, а затем – герцогини Лукка.

Элиза было семейным именем Марии-Анны Буонапарте, четвертого выжившего ребенка родителей Наполеона, которая была близка с Наполеоном со времен их совместной жизни в дореволюционном Париже. Она была хорошо образованна, поскольку посещала Maison Royale de Saint-Louis в Сен-Сире, и социально амбициозна, управляя литературным салоном с другим своим братом, Лучано. Но прежде всего она была вполне способна постоять за себя. Элиза являлась доминирующим партнером в долгом, хотя и неравном браке с неуклюжим корсиканским офицером Паскуале Баччиоки Левоем, который тоже изменил свое первое имя – в его случае с Паскуале на Феличе – и который после их свадьбы в 1797 году командовал цитаделью в Аяччо. Многие думали, что это была идея Элизы – превратить Италию в политическую площадку для Буонапарте и поставить ее во главе первого эксперимента. На следующий год округ Масса и Каррара, в котором находились самые ценные в Европе мраморные карьеры, был специально отделен от королевства Италия в пользу этой четы, а Феликса повысили до звания генерала дивизии.

Элиза с энтузиазмом взялась за дело. Она создала в Лукке Академию изящных искусств, основала Banque Elisienne, реформировала духовенство и издала новые правовые кодексы. Для финансирования своих дорогостоящих проектов активно использовала средства, полученные от конфискации церковной собственности. Ее действия и методы невольно сравнивали с методами королевы-регентши Этрурии. Палаццо Луккезе и Палаццо Питти открыто конкурировали. Тем не менее две женщины вели себя друг с другом вполне корректно, обмениваясь письмами и подарками. Мария-Луиза отправила в Лукку пару чистокровных лошадей, Элиза в ответ – партию прекрасных парижских тканей для одежды.

Во Флоренции можно было с легкостью почувствовать, что близость семейства Бонапарт начинает вызывать неудобства. Не секрет, что они искали для себя подходящие земли и титулы не где-нибудь еще, а именно в Италии. Однажды некто подслушал, как Наполеон сказал: «Лучано восстановит славу Медичи», – после чего поползли слухи, что второй брат императора, преуспевающий в Париже в качестве министра внутренних дел, будет назначен управлять Этрурией. В итоге Лучано (Люсьену), который был убежденным республиканцем, пришлось принять титул принца Канино. Луиджи стал королем Голландии, Джироламо – королем Вестфалии, Паолина – герцогиней Гвастальской, а пасынок Наполеона Эжен Богарне – вице-королем Италии. Император был слишком нетерпелив, чтобы иметь дело с иностранными королевскими особами.

В 1805–1807 годах Наполеон занялся делами Северной Европы. Его великие победы при Аустерлице, Йене, Ауэрштадте и Фридланде разрушили Священную Римскую империю, превратили Пруссию в руины, затянули французов в Польшу и угрожали России. Проблемы в Испании и Португалии тоже требовали внимания. В Италии, предоставленной самой себе, разорительное налогообложение и беспощадный рекрутский набор вызывали народное сопротивление. Папа Пий VII так и не смирился с французским режимом. В Риме назревал мятеж, в Южной Италии царило смятение, а французское влияние на Неаполь было шатким. Когда в таких городах, как Генуя, возникали проблемы, инстинктивной реакцией было включить их в состав Франции. Особое нетерпение у Наполеона вызывали бурбонское королевство Неаполь и, как он считал, неблагодарность его короля. И Джузеппе Буонапарте, и Иоахим Мюрат все еще ждали своих тронов. Когда Наполеон обнаружил, что неаполитанцы снова вступили в сговор с англичанами, то внезапно объявил: «Правление династии Бурбонов закончено». В феврале 1806 года Джузеппе прибыл в Неаполь, чтобы заменить их.

В том же году Наполеон систематизировал свои попытки задушить торговлю Британии с континентом. Своими Берлинскими указами (ноябрь 1806 г.) он запретил импорт британских товаров, тем самым положив начало «континентальной системе». Его Миланский указ (декабрь 1807 г.) предписывал конфисковывать любое судно, заходившее в британский порт. Система прочно держалась во Франции и Германии, но в Средиземноморье ее повсеместно обходили, и она дорого стоила. Ни одной из оккупированных Францией стран не нравилось, когда ей говорили, что они могут или не могут покупать. Королевство Этрурия, которое, как и Великое герцогство Тосканское, подозревалось французами в «австрофилии», теперь приобрело репутацию «англофильского». Ливорно рассматривался как порт, где «континентальная система» давала самую большую утечку.

Растущие проблемы Наполеона в Испании усугублялись разборками с еще одними правящими Бурбонами. Родители этрурской королевы-регентши, Карл IV и Мария-Луиза, правили с 1788 года. Короля, проводившего все время на охоте, считали «деспотичным, вялым и глупым» правителем. Королева, «грубая, необузданная и ограниченная», выступала в качестве политического руководителя. Вместе они представляли собой самую реакционную пару, все еще восседавшую на европейском троне. В 1790-х годах они были ярыми противниками Французской революции, а во время переговоров в Сан-Ильдефонсо упорно боролись, защищая интересы Бурбонов. Однако в последующие годы они искали соглашения с Францией. Их прежний главный министр, Годой, герцог Алькудии, который умудрялся одновременно быть и фаворитом короля, и любовником королевы, был восстановлен у власти первым консулом и принялся удовлетворять требования французов. Испания обязалась платить Франции ежемесячную дань в размере 6 миллионов франков и не давать Португалии прорвать континентальную блокаду. Ни одно из обязательств не было выполнено. Годой был крайне непопулярен, и наследник престола Фердинанд возглавил неудавшийся заговор против него.

В 1806–1807 годах кризис в Иберии вышел из-под контроля, и в ноябре 1807 года маршалу Жюно было приказано пройти через Испанию с французской армией и наказать португальцев. Однако ему удалось лишь спровоцировать в Испании общий коллапс и то, что затем переросло в Пиренейскую войну. В марте 1808 года испанский король отрекся от престола и нашел убежище во французской Байонне. Наполеон некоторое время играл с его сыном Фердинандом (в глазах роялистов Фердинандом VII), прежде чем заманить его присоединиться к отцу во Франции. Там он был арестован и, как и остальные испанские королевские особы, отправлен на покой. Экс-король Карл и экс-королева Мария-Луиза были отправлены в Рим, в то время как экс-короля Фердинанда на шесть лет отправили в заключение в замок Талейрана в Валансе. Наполеон хладнокровно отправил своего брата Джузеппе в Мадрид, чтобы тот занял трон заключенных, а Мюрат заменил Джузеппе на троне в Неаполе.

На эти оскорбительные события дворец Питти не мог смотреть равнодушно. Королева-регентша Этрурии была дочерью отрекшегося Карла IV, сестрой заключенного Фердинанда VII и внучатой племянницей свергнутого короля Неаполя. К осени 1807 года она оставалась последней из Бурбонов, находящейся у власти, и все сильнее ощущала изоляцию. Маркиза де Богарне отправили в Испанию, заменив куда менее подходящим для Этрурии послом графом Гектором д'Обюссон де ла Фейядом, камергером императрицы Жозефины. Королева-регентша подозревала новичка в интригах с принцессой-герцогиней Элизой. Задолго до финальной сцены она, должно быть, трепетала, глядя, как разворачивается драма.

В Париже наверняка тоже возникли сомнения относительно будущего королевства Этрурия. Хотя оно было более послушным, чем Неаполитанское, но не смогло стать оплотом французского влияния, превратившись вместо этого в последний форпост Бурбонов. Флоренция снова служила убежищем для антифранцузских беженцев, а порты Этрурии – готовыми лазейками для британских товаров. Хотя один британский историк уверенно утверждает, что королева-регентша Этрурии «была внезапно отстранена за неспособность обеспечить континентальную блокаду», этого объяснения недостаточно. Прошло еще слишком мало времени, чтобы оценить, работает ли «континентальная система». Более вероятным представляется, что Наполеон принял решение во время своего общения с Бурбонами в Байонне и просто ждал удобного момента действовать.

Таким образом, причины заката Этрурии следует искать в более широком контексте. Нарушение запрета на торговлю с Британией было важным, но не менее важным являлось осознание углубляющегося недовольства Этрурии и обостряющегося конфликта Наполеона с папством. Пий VII и его главный министр Консалви неоднократно пытались найти modus vivendi с Францией. Но в 1806 году папа отказался предоставить развод младшему брату императора Джироламо, который опрометчиво женился на американке Бетси Паттерсон, а в 1807 году в ответ на настойчивое желание Наполеона убрать Консалви отказался публично поддержать «континентальную систему». Казалось, Папские области и их соседка Этрурия становились театром антифранцузских действий в Италии, но император пошел в обход. В рамках соглашения с испанскими Бурбонами был издан малоизвестный указ, подписанный императором в конце 1807 года в Фонтенбло, в котором он объявил об упразднении королевства Этрурия. В феврале следующего года колонна французских войск отправилась повторно брать Рим. Папа выразил протест. Император присоединил четыре оставшихся Папских области к своему королевству Италия. После этого папа отлучил императора от церкви, а император отдал приказ об аресте и высылке папы.

Позже королева-регентша Этрурии утверждала, что ее застигли врасплох:

«23 ноября 1807 года, когда я находилась в одной из своих загородных резиденций [в Кастелло], французский посол д'Обюссон ла Фейяд пришел сообщить мне, что Испания уступила мое королевство Франции… и что прибыли французские войска, которым приказано взять под контроль мои владения. Я немедленно отправила курьера к королю [Испании], моему отцу, чтобы попросить объяснений… Ответ, который я получила… состоял в том, что я должна ускорить свой отъезд, поскольку страна больше не принадлежит мне, и что мне следует найти утешение в лоне своей семьи… В момент нашего отъезда французы опубликовали прокламацию, в которой они освобождали наших подданных от клятвы верности… Таким образом, в самое худшее время года я покинула страну, где с тех пор осталось мое сердце».

Размышляя о ликвидации Этрурии, французские бюрократы, несомненно, взвесили преимущества и недостатки двух решений. С одной стороны, они думали о замене Бурбонов-Парма альтернативным правителем-клиентом. С другой – обсудили преимущества присоединения королевства к Французской империи. В итоге было решено сделать и то и другое. Территорию королевства разделили на три части и присоединили к империи в качестве départements Арно, Средиземноморье и Омброне. Вскоре после этого принцессе-герцогине Элизе был дан дополнительный реанимированный титул великой герцогини Тосканской. 10 декабря 1807 года бывшая королева-регентша Этрурии Мария-Луиза ди Борбоне вместе со своими детьми покинула дворец Питти. С ее отъездом королевство, прожившее менее семи лет, прекратило свое существование.

В течение следующих восемнадцати месяцев проходила территориальная и административная реорганизация бывшего королевства, сопровождавшаяся широкомасштабным гражданским неповиновением, а в сельской местности – ростом бандитизма. В ожидании прибытия новой великой герцогини, которая серьезно болела, три новых императорских départements были подчинены военному генерал-губернаторству, которое контролировало также остров Эльбу. Были назначены гражданские префекты: в департамент Арно (во Флоренцию) – Жан-Антуан, барон Фоше, в Омброне (в Сиену) – Анж Гандольфо, в Средиземноморье (в Ливорно) – Гийом Капель. Каждый из департаментов разделили на субпрефектуры по французскому образцу (в 1811 году Эльба была передана из Лукки в Средиземноморье как округ Портоферрайо). Все эти территории были переданы под командование Giunta – Объединенного командования во главе с генерал-губернатором Жаком-Франсуа де Мену (1750–1810).

Мену был одним из самых колоритных персонажей революционной Франции. Его характеризовали как, «вероятно, самого жесткого человека в наполеоновской Европе». Будучи бароном де Буссей, он являлся дворянским депутатом Генеральных штатов 1789 года. Позже прославился как защитник Республики в страшной войне Вандеи и дослужился до звания главнокомандующего внутренних войск. Пережив суд за измену, сопровождал Наполеона в Египет, где принял ислам, а после убийства генерала Клебера принял общее командование экспедиционными силами. В соответствии с новообретенной верой изменил свое первое имя на Абдулла и назвал своего маленького сына Сулейманом в честь убийцы Клебера. Вынужденный капитулировать из-за поражения при Абукире, Мену вернулся во Францию, служил в Tribunat, а затем переехал в Турин в качестве главного управляющего военного округа Пьемонт. Там построил рядом с королевской часовней золотую мечеть для своих личных молитв.

«Когда Мену отправился во Флоренцию, то бросил свою жену, связался с ведущей танцовщицей Миланской оперы и стал устраивать потрясающие конные шоу для публики и роскошные вечеринки в прекрасном дворце Питти». Тем не менее император отправил Мену в Тоскану, чтобы восстановить дисциплину и бороться с ожидаемой реакцией на введение всеобщей мужской воинской повинности – одним из необходимых последствий ее включения в состав империи. В 1808 году он руководил формированием нескольких новых тосканских полков, среди которых была 29-я дивизия Veliti, знаменитое Velites de Florence, быстроходное пехотное подразделение, которое отличилось по всей Европе. Однако тосканцы неоднократно выражали свое недовольство тяжелым французским налогообложением, реквизициями и военным набором, а воинская повинность означала дальнейшее затягивание гаек. Мужчины, поставленные на воинский учет, скорее всего, сбежали бы, ушли в лес и стали бы жить разбоем. А если бы их заставили носить форму, они, скорее всего, дезертировали бы, забрав с собой оружие. Будучи ветераном одних из самых тяжелых боев последних двадцати лет, Мену считал, что непокорность можно преодолеть, только терроризируя население, которое давало бандитам и дезертирам пропитание. Его излюбленным методом была организация «летучих колонн», которые застигали врасплох непокорные деревни, уничтожали фермы, захватывали заложников и проводили судебные казни. Отличительным орудием его ремесла была мобильная гильотина. Его имя значится в списке на Триумфальной арке.

Правой рукой Мену в Тоскане был генерал Этьен Раде (1762–1825), его товарищ по оружию со времен усмирения Вандеи. К тому времени Раде являлся генеральным инспектором жандармерии, и его задачей было расширить службу на новые департаменты империи. Он руководил созданием 29-го легиона жандармерии Флоренции, который стал обученным военным отрядом и оружием судебной полиции. 29-й легион стремился быть вездесущим, будучи сформированным в отряды по шесть человек, которые занимали посты для наблюдения и контроля в каждом пригороде, каждой долине и каждом районе. Они жили в самом сердце бандитской страны, напрямую сталкиваясь с разбойниками, контрабандистами и дезертирами. В основном легион состоял из французских ветеранов, поскольку предложение смешать французов с местными жителями оказалось непрактичным. Два последовательных призыва в 1808 и 1809 годах обеспечили легионерам постоянную занятость.

Летом 1809 года Раде получил самый важный приказ в своей жизни: по прямому указанию императора ему было велено взять с собой 1000 человек и отправиться в Рим, чтобы похитить папу. Ночью 5 июля они взобрались на стены Квиринальского дворца, где Раде носился по темным коридорам, пока не ворвался в личные покои понтифика. «Святой отец, – начал он, – святой отец, я пришел от имени моего государя, императора французов, чтобы сказать вам, что вы должны отказаться от мирских владений церкви». «Je ne le puis, – ответил, как говорят, Пий VI, – je ne le dois pas, je ne le veux pas» («Я не могу этого сделать, я не должен этого делать, и я не хочу этого делать»). После этого группа налетчиков запихнула своего пленника в карету, Раде запер дверь и сел рядом с кучером. Перед рассветом они помчались из Рима по северной дороге.

Несмотря на политическую напряженность и социальные волнения, принцесса-герцогиня-великая герцогиня Элиза Баччиоки процветала. Расставшись с мужем, она занялась управлением и украшением своих обширных владений, проявляя энергию под стать своему брату. Ее любимым проектом стала полная реконструкция дворца Питти и садов Боболи, которые она привела в состояние, отличавшее их с тех пор, и где подготовила роскошные апартаменты для Наполеона на время его обещанного ответного визита. Она постаралась стать центром флорентийской художественной жизни. Картина «Elisa Bonaparte entourée d'artistes à Florence»[178], заказанная Пьетро Бенвенути и которая сейчас находится в Версале, может считаться ее манифестом. На ней изображена Элиза в тиаре и в ослепительном белом платье в стиле ампир, смотрящая с трона, стоящего на постаменте, на обожающую ее компанию столь же блистательных придворных, солдат, художников, скульпторов и ремесленников. На переднем плане, в треуголке, – Антонио Канова[179], вручающий великой герцогине свой последний мраморный бюст Elisa en Polymnie[180].

Флорентийцы едва ли заметили скрытый от общественности инцидент, произошедший в конце июля 1809 года, вскоре после того, как великая герцогиня приехала в город. После длительного кошмарного путешествия из Рима, во время которого пленный понтифик перенес острые желудочные приступы, а генерал Раде получил ранение, когда их карета перевернулась, Пий VII был ночью доставлен в Чертоза ди Галлуццо, тот самый монашеский дом, в котором десять лет назад проживал его покойный предшественник. Один из его сопровождающих позже опубликовал рассказ об этих событиях:

«Наше приближение к этому святому месту было заранее известно той достойной своего брата сестре Буонапарте, так называемой великой герцогине Тосканской, которая с коварной злобной любезностью послала святому отцу сообщение с вопросом… не желает ли он чего-нибудь… На столь неожиданное хитроумное сообщение папа с присущим ему мужеством ответил: „Я не знаю даму, о которой вы говорите, и мне совершенно не нужны ее услуги“».

Утром, поскольку великая герцогиня не собиралась его принимать, невольное путешествие пленника возобновилось. Его переправили через Альпы в Бриансон, а оттуда после смены приказа – в Савоне на Ривьере, чтобы посадить под домашний арест.

Тем временем судьба бывшей королевы-регентши тоже катилась от плохого к худшему. После изгнания из Флоренции она отправилась в Милан на встречу с Наполеоном. Он обещал ей компенсацию в форме княжества Северная Лузитания в Португалии (которое он не контролировал) и брака с его братом Лучано (который уже был женат). Неудивительно, что она отвергла оба предложения. Из Милана она отправилась в свой семейный дом в испанском Аранхуэсе, куда прибыла после отречения ее отца. В конце концов она догнала своих родителей и брата по пути в изгнание: «Я ничего не знала, что происходило, и первыми словами, с которыми ко мне по прибытии обратился мой отец, были: „Ты должна знать, дочь моя, что наша семья навсегда прекратила править“. Я думала, умру от этого известия… Я простилась с родителями и удалилась в свою комнату ни жива ни мертва».

Однако на этом ее мытарства не закончились. Она спланировала побег с детьми в Англию, но была поймана французской полицией и без суда и следствия депортирована в Рим, где отправлена в заключение:

«Я пробыла в этом монастыре два с половиной года и целый год не видела ни души, не разговаривала ни с одним существом, мне не разрешалось ни писать, ни получать известия, даже о моем сыне… Ровно через месяц после моего заключения в монастырь нанес мне визит интендант казначейства г-н Жане и отобрал у меня драгоценности, которые я привезла с собой… Только раз в месяц генерал Миоллис приводил ко мне моих родителей и сына, но мне не разрешалось целовать моего дорогого ребенка больше одного раза».

Пока бывшая королева-регентша томилась в заключении, французские хозяева бывшего королевства ее сына теряли способность подчинять своей воле непокорное население. В 1809 году генерал Мену уехал, генерал Раде не вернулся, и стремление построить имперские институты и обеспечить соблюдение имперского закона постепенно утратило импульс. «В Тоскане царила тишина, – писал историк 1809–1813 годов, – но это была тишина изнеможения и страха». Отчаяние наступило, когда многие из новобранцев и призывников не смогли вернуться домой. Цены на продукты питания взлетели, вспыхнули хлебные бунты, а в сельской местности начался голод. В 1812 году из России пришли плохие новости, а в 1813-м, после Битвы народов в Лейпциге, – катастрофические. Империя рушилась, ее слуги пали духом, а бандиты осмелели. Столкнувшись с могущественным разбойником Боначчо, префект Арно, становившийся все более бессильным, высказал мысль предложить ему и его банде дезертиров амнистию, если они добровольно уйдут в Испанию. Во Флоренции префект имел в своем распоряжении только один истощенный хорватский полк. Однако его начальники в Париже отклонили эту идею. «Всех правонарушителей следует схватить, – с возмущением писали они, – или выдворить за границы империи». К тому времени никто во Флоренции не знал, где проходят эти границы.

Последний акт anni francesi Тосканы – печальных «французских лет» – был разыгран весной 1814 года человеком, когда-то присутствовавшим при их начале. Маршал Мюрат, который теперь являлся «королем Неаполя», после Лейпцига оставил Наполеона и перешел на другую сторону. Австрийцы поставили его во главе смешанной армии имперских регулярных войск и пленных итальянцев. С ними он пересек половину Италии, направляясь в Рим и Неаполь и освобождая города от своих французских соотечественников. Когда 23 февраля его люди вошли во Флоренцию, принцесса и великая герцогиня Элиза бежала, администрация распалась, остаток гарнизона сдался, и почти сразу же начались переговоры о восстановлении во власти великого герцога Фердинандо.

Бывшая королева-регентша Мария-Луиза уже вышла на свободу. Ее освободили 14 января 1814 года, когда неаполитанские войска выбили французов из Рима. Воссоединившись со своими венценосными родителями, она поселилась во дворце Квиринале и была среди высокопоставленных лиц, которые в мае приветствовали папу Пия VII после его освобождения. В течение долгих недель ожидания она писала свои мемуары в надежде, что они помогут ей добраться до Англии. Они заканчиваются дерзким заявлением:

«Вот рассказанная вкратце трагическая история, которую я могла бы растянуть на тома… Я стала несчастной жертвой самого черного предательства, игры тирана, который издевался над нашими жизнями и имуществом… Я верю, что Англия, убежище несчастных принцев, не откажется взять под свою защиту несчастную вдову и мать с двумя детьми… мы трое лишены какой-либо поддержки, хотя имеем неоспоримые права суверенов на государства Парма, Пьяченца и Гвасталла, а также Этрурия…»

В это же время самого Наполеона заставляли отречься от престола. В течение многих месяцев после Лейпцига он отступал с боями из Германии. Но каждая его победа была пирровой, с каждой неделей его армии таяли, а его сторонники с каждым днем все больше теряли силы. Несмотря на блестящие маневры на северо-востоке Франции, он оказался неспособен защитить Париж. Наконец он подчинился требованию своих генералов и 11 апреля 1814 года подписал акт безоговорочного отречения. Хотя вопреки своему обещанию Наполеон так и не посетил Флоренцию, он вернулся в бывшее королевство Этрурия, причем в самых непредвиденных обстоятельствах. В обмен на его согласие отречься российский император настоял, чтобы Наполеону передали остров Эльбу в качестве его личного суверенного владения. Прибыв туда на британском военном корабле с соответствующим названием «Неустрашимый», он 4 мая сошел на берег[181]. Ему разрешили держать свиту из 500 человек и 1100 солдат для охраны. Его дом в Портоферрайо был назван императорским дворцом. Говорят, что перед прибытием Наполеона население сожгло его чучело, протестуя против высоких налогов и все еще действующей воинской повинности. Но когда они увидели его воочию, то приняли его в свои сердца, надеясь, что он сможет улучшить их участь. Организовав процессию, они отвели его в портовую церковь, спели Te Deum и представили свои петиции.

В течение 297 дней, которые Наполеон провел на Эльбе, он демонстрировал достойную подражания энергию и инициативу, подавая блестящий пример правителям малых государств и достигнув за эти десять месяцев значительно большего, чем Бурбоны-Парма сделали в Этрурии за шесть лет. Он пошел по стопам правителя острова эпохи Возрождения Козимо I де Медичи, основавшего в 1548 году город Космополис (ныне Портоферрайо). Разработал флаг, издал конституцию, построил дороги, отремонтировал гавань, организовал плантации и ирригационные схемы, провел смотр своих войск, открыл госпиталь, реорганизовал железные рудники и гранитный карьер, провел водопровод и канализацию и прекрасно отреставрировал три виллы. Конечно, в этом ему очень помог щедрый пенсион от союзников[182]. Несмотря на пристальное внимание своей матери, Madame Mère, ему даже удалось тайно провести для двухдневного свидания свою любовницу Марию Валевскую. (Его жена, дочь австрийского императора, и его сын находились в Вене.) Однако большую часть времени он провел, играя в шпионов и контршпионов, обманывая своих британских охранников везде, где можно, и собирая информацию о назревающем кризисе во Франции. Впрочем, его окружение из генералов Бертрана, Друо и Камбронна, вероятно, было встревожено сильнее, чем он.

По прибытии на Эльбу Наполеон заявил: «Ce sera l'île des repos» («Это будет остров для отдыха»). В течение двадцати лет он практически безостановочно был в пути. Он провел шестьдесят крупных сражений, пересек континент от Мадрида до Москвы и видел, как умирали миллионы людей. Перерыв был желанным, поскольку его здоровье пошатнулось. Наполеон набрал вес и страдал от задержки мочи. Он уделял большое внимание своим резиденциям, построив египетскую комнату в Палаццо Мулини и декоративный сад на вилле Сан-Мартино. В разгар лета особенно любил уединенную виллу Ла Мадонна дель Монте, где прогуливался по холмам и смотрел поверх моря на свою родную Корсику. Его любимая смотровая площадка находилась на вершине скалистого мыса, до сих пор известного как Sedia de Napoleone – «Трон Наполеона».

По словам ведущего историка империи XIX века, изгнанный экс-император проявлял прекрасные качества характера:

«Его жизнь была тихой и наполненной, поскольку в природе выдающихся умов заложено умение подчиняться суровости судьбы, особенно когда это заслуженно… Его мать, жесткая и властная, но очень совестливая… занимала почетное место… А принцесса Паолина Боргезе довела дружбу к своему брату до страсти… Она была центром небольшой компании людей на острове, которые… относились к [Наполеону] как к своему суверену. Он проявил себя мягким, воспитанным, спокойным и внимательным. Когда его монархические обязанности были выполнены, он проводил время с Бертраном и Друо, гуляя или катаясь по острову или плавая на каноэ… Он лелеял мысль написать историю своего правления, с большой откровенностью высказываясь о наиболее спорных аспектах своей карьеры. Он часто возвращался к теме неудавшегося Пражского мира – единственной ошибки, в которой с готовностью признавался… Он читал газеты с замечательной интеллектуальной проницательностью, которая помогала ему находить правду среди тысячи утверждений журналистов…

По его словам, марш Французской революции был остановлен лишь на мгновение… Ожидаются дальнейшие конфликты между [сторонниками] старого режима и революции, и они предоставят ему возможность вновь появиться на сцене».

План L'Envol de L'Aigle, «Полет орла», был окутан тайной. Бонапартисты во Франции, конечно, не теряли надежды, и возвращение тысяч французских пленных из Германии, России и Испании подпитывало большую группу обученных, но безработных ветеранов. Недавно восстановленный король Франции из династии Бурбонов Людовик XVIII не проявлял талантов. Кроме того, он нарушил обязательство выплатить бывшему императору субсидию в размере 2 миллионов франков. Союзные державы ослабили бдительность. Главный тюремщик Наполеона сэр Нил Кэмпбелл вместо того, чтобы следить за своим подопечным, имел привычку уплывать в Ливорно развлечься.

Таким образом, мог возникнуть заговор. Был ли Наполеон зачинщиком или добровольным соучастником, не имеет значения. Его войска готовились к побегу. В ночь с 25 на 26 февраля 1815 года у берега появился шлюп. Утром путь к бегству был открыт:

«Наполеон позволил солдатам продолжать выполнять свои обязанности до полудня, когда им дали немного супа. Затем их собрали в гавани с оружием и багажом… Хотя никто не говорил, что они собираются отплыть во Францию, они не сомневались в этом и пришли в восторг от такой неописуемой радости! Они были чрезвычайно взволнованы перспективой… снова увидеть Францию и снова вступить на путь власти и славы. Залив Порто-Феррайо наполнили крики „Vive l'Empereur!“»

В последний момент «король Эльбы» сел в гребную лодку, чтобы переправиться на шлюп и снова испытать свою судьбу. Высадившись недалеко от Антиба во Французской Ривьере, он двинулся по дороге в Гренобль и Париж. Где-то перед Грасом проехал мимо кареты принца Монако. «Куда вы направляетесь?» – спросил он. «Chez moi»[183], – ответил принц. «Moi aussi»[184], – сказал Наполеон.

В июне последовало сражение при Ватерлоо. Британская армия под командованием герцога Веллингтона была стянута к югу от Брюсселя. Пруссаки под командованием фельдмаршала Блюхера приближались с востока. Наполеон был уверен в победе. С ним были его товарищи по изгнанию с Эльбы. Но в конце концов военная удача отвернулась от них, и Наполеон покинул поле боя побежденным. Тяжело раненный генерал Камбронн лежал в луже собственной крови, когда британский офицер призвал его сдаться. Согласно официальной версии, он ответил: «La Garde meurt, mais ne se rend pas» («Гвардия умирает, но не сдается»). Однако ходил слух, что «le Mot de Cambronne» – это не meurt[185], а другое пятибуквенное слово на букву «m»[186]. Сто лет спустя французские энциклопедии по-прежнему отказывались цитировать его точно. Было сказано, что «ошибку можно признать и через день», «но, если отложить, правда всплывет через столетие». Бертран выжил и сопровождал своего господина во втором изгнании. Друо продолжал жить и прославился своей великой речью в 1840 году, когда останки Наполеона были захоронены в Доме инвалидов.

Дальнейшую судьбу главных действующих лиц драмы «Этрурия» можно рассказать достаточно коротко. Император Наполеон, как известно, был отправлен на остров Святой Елены, откуда он уже не сбежал. По указу Венского конгресса императрица Мария-Луиза Австрийская (1791–1847) – о которой он недоброжелательно сказал «Je marie un ventre» («Я женюсь на животе») – получила бывшее бурбонское герцогство Парма пожизненно. Ее сын, чахоточный Эглон, Орленок (1811–1832), воспитывался и получал образование в Вене, где носил титул герцога Рейхштадтского, хотя, по мнению бонапартистских пуристов, он был императором Наполеоном II. После его смерти наполеоновское наследство перешло к дядям Эглона, сначала к Джузеппе, а в 1844 году – к Луиджи. Графиня Мария Валевская, которую Наполеон в последний раз видел на Эльбе, вернулась в Польшу, развелась с мужем и снова вышла замуж за одного из маршалов Наполеона, графа Филиппа Антуана д'Орнано (1784–1863), еще одного корсиканца. Жившая за счет поместья, расположенного недалеко от Неаполя, она умерла в 1817 году, оставив троих сыновей от трех разных отцов и несколько весьма спорных мемуаров. Ее красивый сын Александр Флориан Колонна-Валевский (1810–1868), рожденный от связи с Наполеоном, бежал со службы в русской армии, эмигрировал во Францию, служил в Иностранном легионе и при Наполеоне III поднялся до сенатора, герцога и министра иностранных дел. В 1846 году во Флоренции женился на дочери принцессы Понятовской, решительно настаивая до последнего, что он сын первого мужа своей матери.

Великое герцогство Тосканское, включая Флоренцию и Эльбу, было восстановлено в 1815 году Фердинандо III Габсбург-Лотарингским, который вернулся во дворец Питти после 15-летнего отсутствия и нашел его в гораздо лучшем состоянии, чем при отъезде. Он и его потомки правили во Флоренции до 1859–1860 годов, когда вернулись французы и было образовано второе королевство Италия (см. гл. 8). Бывшая великая герцогиня Тосканская, Элиза Буонапарте-Баччиоки, которой в марте 1814 года было 38 лет, несмотря на ее беременность, была арестована и провела несколько месяцев в заключении в Австрии. Затем она поселилась недалеко от Триеста, где умерла от заразной болезни, опередив своего брата-императора. Ее муж, Феликс Баччиоки, пережил ее на двадцать один год и был похоронен рядом с ней в базилике Святого Петрония в Болонье. Ее дочь Элиза Наполеоне Баччиоки Левой (1806–1869), некогда принцесса Пьомбино, в замужестве стала герцогиней Камераты, а ее старший брат Джузеппе отплыл в Соединенные Штаты, чтобы начать там новую жизнь. Ее бывший венценосный зять Иоахим Мюрат, который в 1815 году во второй раз перешел на другую сторону, в итоге после войны был казнен неаполитанскими властями. Бесстрашный до последнего часа, он сам командовал своей расстрельной командой. «Soldats, faites votre devoir», – приказал он. «Солдаты, исполняйте свой долг. Цельтесь прямо в сердце, не беспокойтесь о лице. Огонь!»

В этой истории dramatis persona, которая вопреки всем препятствиям выздоровела, была бывшая королева и бывшая королева-регентша Этрурии Мария-Луиза. Преодолев многочисленные невзгоды, она обеспечила будущее и для себя, и для своих детей. Венский конгресс наградил ее герцогством Лукка, где она заменила свергнутого Баччиоки и где во дворце, великолепно восстановленном под ее руководством, теперь мемориал. Она построила порт Виареджо и основала семнадцать монастырей. К сожалению, она потеряла привязанность своего сына Шарля-Луи/Карло-Луиджи (1799–1884), когда-то мальчика-короля Этрурии, известного после 1815 года как принц Лукки, который утверждал, что она погубила его «физически, морально и финансово». Несмотря на напряженные старания, она не смогла найти себе нового супруга, но устроила брак своего сына с принцессой Савойи, а своей дочери Марии-Луизы-Шарлотты (1802–1857) с принцем Саксонии. Она умерла от рака в Риме в 1824 году, ее тело было доставлено в Эскориал для захоронения рядом с ее покойным мужем. У нее нет недостатка в биографах. Двадцать три года спустя ее неблагодарный сын унаследовал герцогство Пармское после наполеоновской экс-императрицы и дожил до глубокой старости.

Из тех, кто служил у нее во Флоренции, граф Фоссомброни возобновил свою прежнюю карьеру в качестве главного советника великого герцога Фердинандо. Жан-Габриэль Эйнар после 1807 года остался во Флоренции, чтобы служить великой герцогине Элизе. Затем переселился в Женеву и стал пионером дагерротипной фотографии и одним из ведущих филэллинов Европы. Кроме того, был соучредителем Банка Греции. Генерал Кларк вырос до военного министра Наполеона. Маркиз де Богарне возглавлял несколько посольств Наполеона. Генерал Мену умер на службе, покидая Флоренцию. Генерал Раде за свои подвиги в Италии удостоился титула барона империи, но затем во время Реставрации был предан военному суду и отбывал четырехлетнее тюремное заключение.

После смерти Наполеона выжившие Буонапарте чувствовали себя гораздо комфортнее в Италии, чем где-либо еще. Madame Mère с Эльбы отправилась в Рим со своей дочерью Паолиной Боргезе, которую она пережила, и умерла в 1836 году в преклонном возрасте, так и не выучив ни слова по-французски. Ее характер описал английский коллекционер произведений искусства, который встретил ее в 1817 году, когда приехал, чтобы осмотреть картины ее брата:

«Мать Наполеона… проживает со своим братом, кардиналом Фрески, в Палаццо Фальконе. Говорили, что она даже стала набожной… В некоторых вопросах она не проявляет никакой сдержанности и говорит о бывшем императоре со слезами на глазах. Она демонстрирует чувства матери на своем языке, сетует, что он не писал ей с тех пор, как оказался на острове Святой Елены, и лелеет надежду, что английское правительство наконец освободит его… Мадам, очевидно, была очень хорошенькой женщиной. Она по-прежнему хорошо выглядит, благодаря своим туалетам, и ее манеры всегда достойны. Она выглядит королевой и опровергает представления, которым так легко поверили в Британии, [о] вульгарных манерах семьи Бонапарт».

Тот же коллекционер произведений искусства сообщает, что видел «Папу Кьяромонти» – Пия VII, бывшего узника генерала Раде:

«Мы часто встречали его святейшество, совершающего свою любимую прогулку вблизи Колизея. Его утренняя одежда – алая мантия, алая шляпа с очень широкими полями, отделанными золотом, а также алые чулки и туфли. Когда его встречают римляне, то неизменно падают на колени, и он благословляет их. Британцы останавливаются и снимают шляпы, и он любезно отвечает на их поклоны… Экипаж его святейшества представляет собой безумного вида механизм, запряженный шестеркой лошадей, за которым всегда следуют всадники в фиолетовых ливреях».

Паолина, в отличие от своей матери, в последние годы стала экстравагантной. Говорили, что она требовала, чтобы в ванную ее носили африканские рабы. Бывший якобинец Лучано, принц Канино, также выбрал Рим, посвятил себя этрусской археологии и умер в Витербо в 1840 году. Его сын Шарль-Люсьен Бонапарт (1803–1857) стал всемирно известным зоологом и орнитологом и составил первый крупный обзор итальянской фауны.

Римский принц Камилло Боргезе предпочел Риму Флоренцию. Надолго разлученный с Паолиной, он провел семнадцать мирных лет, живя у Арно со своей любовницей и занимаясь бонапартистскими заговорами. На короткий период, когда Паолина была смертельно больна, папа Лев XII убедил его принять свою умирающую жену. Он так и не уехал из Флоренции, и оба были похоронены в часовне Боргезе в римской церкви Санта Мария Маджоре. Бывшая королева Неаполя Каролина Буонапарте-Мюрат во время Венского конгресса стала объектом скандальных слухов о ее предполагаемой интрижке с князем Меттернихом. Но более точно то, что сказал о ней Талейран: «На плечах красивой женщины голова Кромвеля». («Голова Кромвеля», по-види-мому, означало «безжалостный ум».) Она переехала во Флоренцию в 1830 году со своим вторым мужем Фрэнсисом Макдональдом и жила в Палаццо ди Анналена на Виа Романа. Кенотаф в ее память стоит у семейной гробницы Мюратов на кладбище Пер-Лашез в Париже. Джузеппе, старший брат и некогда король Неаполя и Испании, отплыл из Соединенных Штатов, чтобы также поселиться во Флоренции, и умер там в 1844 году. Младший брат и бывший король Вестфалии Джироламо Бонапарт жил во Флоренции со своей третьей женой до 1853 года, после чего во времена Второй империи переехал в Париж в качестве «принца империи». Луиджи, бывший король Голландии, который был изгнан из своего горячо любимого королевства Наполеоном и лишен Реставрацией всех прав, официально отказался от французского гражданства и провел вторую половину своей жизни за границей. Но он тоже нашел свой путь в Тоскану и умер в Ливорно. По иронии судьбы именно сын Луиджи Шарль Луи-Наполеон (1803–1873) в конце концов унаследовал Бонапартову мантию, поднялся по политической лестнице и стал императором Наполеоном III. Если не считать его тетю Каролину, которая когда-то искала кратковременного убежища в Аяччо, когда Мюрат был в бегах, ни один из членов клана Буонапарте никогда не возвращался на Корсику.

Набулеоне, Джузеппе и Джироламо были похоронены в парижском Доме инвалидов. В 1940 году к ним присоединился Aiglon, останки которого были отправлены в Париж из Австрии с поздравлениями от Адольфа Гитлера. В глазах некоторых людей, как ветераны французской службы, они находятся там по праву. Тем не менее, по сути, они и их родственники были чужаками и, как могли бы недобро сказать французы, des intrus[187], или, как сказала бы их мать, intrusi[188].

III

Так кто же помнит королевство Этрурию? Во всяком случае – не итальянцы, для которых оно существовало в период национального унижения. В Museo Napoleonico в Риме о нем едва упоминается. Не французы, для которых это был далекий тупиковый эпизод. Не испанцы, для которых Наполеоновская эпоха болезненна и позорна. И уж точно не флорентийцы, у которых есть много других возвышающих их вещей, о которых стоит помнить. Поэтому ответ: «Таких немного». Историки, изучающие Италию начала XIX века, делают это, «почти полностью исключая прямое и косвенное влияние Французской революции». Одной из заинтересованных сторон (можно предположить) является семья Бурбон, которая с перерывами держится на троне Испании и чьи сторонники поддерживают процветающую генеалогическую индустрию. Кроме них, есть только случайные паломники-бонапартисты и верные читатели историковнонконформистов. Эльба навсегда связана с Наполеоном. Флоренция – нет.

И все же «наполеоновский тур» по Флоренции и Тоскане может оказаться достойным дополнением к тем, которые уже существуют. Первый день можно начать на площади Пьяцца делла Синьория, чтобы выяснить, слышал ли кто-нибудь из поклонников Давида Микеланджело об Albero della Liberta или о Наполеоне в образе Марса Миротворца. Длительную остановку во дворце Питти, где Наполеон встретился с великим герцогом Тосканским, можно посвятить различию стилей управления королевы-регентши Этрурии и великой герцогини Элизы Баччиоки. Короткая поездка в прекрасную Чертозу ди Галлуццо, где содержались в плену два папы, послужит напоминанием о принуждении, характерном для наполеоновских режимов. Вечером есть время спуститься по Валь-д'Арно к разрушенному замку в Фуккекьо и церкви в Сан-Миниато, расположенных друг против друга через долину. Сан-Миниато-дель-Тедеско, если давать его полное название, когда-то был резиденцией императоров на их паломническом пути в Рим. Там Наполеон встретился с аббатом Филиппо Буонапарте, и сегодня это хорошее место для ночевки. Башня Торрионе – место самоубийства Пьера делла Винья, секретаря императора Фридриха II, описанного в «Аде» Данте. Палаццо Буонапарте по-прежнему стоит на городской площади, а неподалеку выставлена копия посмертной маски Наполеона. Лучшее время для посещения – середина ноября, когда можно совместить исторические исследования с Mostra Mercato Nazionale del Tartufo Bianco (Национальной торговой ярмаркой белого трюфеля). Рецепты на основе трюфелей можно попробовать в Ristorante Accademia degli Affidati на площади Наполеона.

Второй день можно начать с плавного спуска в Лукку, где дворец хранит не только больше воспоминаний об Элизе и Марии-Луизе, но и множество художественных сокровищ. Днем хорошо переплыть пролив на пароме из Пьомбино в Портоферрайо на Эльбе, полюбоваться виллой Сан-Мартино и завершить осмотр крутым подъемом над Марчианой к заслуженному отдыху в Ла Мадонна дель Монте. Закат над морем и вид с Sedia de Napoleone дает прекрасную возможность поразмышлять о непостоянстве удачи как для отдельных людей, так и для королевств.

По этому вопросу многое могут сказать и Данте, и Макиавелли. Последний рассматривал Удачу как создательницу возможностей, которые некоторые люди используют в своих интересах, тогда как другие пренебрегают ими в ущерб себе. Важно, чтобы правитель был гибким, адаптивным и предприимчивым. «Лучше быть смелым, чем робким и осторожным, – писал он, – потому что Удача – женщина, и мужчина, который хочет управлять ею, должен обращаться с ней грубо».

Данте, как и большинство его образованных современников, являлся наследником классической традиции, где богиня Фортуна поочередно распределяет удачу и неудачу. Как читатель Боэция, он был знаком с образом колеса Фортуны, четыре оси которого были отмечены словами regno («я царствую»), regnavi («я царствовал»), sum sine regno («я без королевства») и regnabo («я буду царствовать»). В «Аду» он вложил свои взгляды в уста своего проводника Вергилия, чье изложение при этом обретает неожиданные христианские обертоны. Данте считал, что то, что неверующие могли бы назвать Случайностью, на самом деле является работой Божественного Провидения и что его распоряжения управляют колесом Фортуны не меньше, чем движениями вселенной. Поэтому дама Фортуна достойна похвал, и люди глупы, когда «распинают ее» просто потому, что причины ее действий до конца не поняты: