На следующее утро староста деревни Вороний Холм, как всегда, сидел в собственном доме. Вот только вместо того, чтобы бороться со сном, как в другие дни, Бернард барабанил пальцами по столу и утирал испарину со лба.

Хоть за последние годы староста и привык к волнениям, от которых, как ему казалось, он и полысел, теперь они грозили переполнить чашу его терпения. Ведь к привычным заботам добавились две новые. Во-первых, с минуты на минуту мог вернуться наемник с выполненной работой. Во-вторых, староста ждал из города обоз с деньгами, чтобы этому самому наемнику заплатить.

В глубине души Бернард надеялся, что Таринор вообще не вернется, и, когда он об этом думал, по лицу пробегал стыдливый жар. А вдруг наемник впрямь пропадет? Вдруг косому Рольфу не привиделось, и в Зубатой пещере действительно засело чудище? Тогда дела совсем плохи. Деревня опустеет, промысел зачахнет, а чем придется заниматься самому старосте, лучше и вовсе не думать. От тревожных мыслей разболелась голова. Каждый удар сердца отдавался в виски, словно кувалдой.

К счастью, тревогу развеяли самые добрые вести, которых можно было сегодня ожидать. Прибыл долгожданный обоз из Майвгарда. Окрыленный Бернард помчался к воротам с совершенно несвойственной ему прытью. Вот только вид одной-единственной телеги вновь омрачил ему настроение.

– Так разве ж… Разве ж это все? – запричитал староста, оглядывая мешки и бочки. – Мы ж с голоду перемрем! А серебро? Неужто казна за зиму опустела? Я такой скудноты в жизни не видывал! Мы ж его светлости пять бочек дегтя приготовили! Доверху полнехоньких! Десяток мешков золы чистейшей! Угля… немало. А получаем шиш! И даже без масла! Куда ж это годится…

– Попридержи язык, староста! – одернул его мужчина в зеленом дублете, спрыгивая с телеги. На его шее висела серебряная роза на длинной цепочке – знак доверенного человека Дома Майвенов. – Лордская казна не бездонная бочка, да и рты есть не у вас одних. А что до денег, так другие деревни ровно столько же получают. Вы чем лучше? Вон мы давеча в Сизом Углу ночевали, так там у них хоромы светлые, люди веселые, накормили, напоили. А у вас что? Частокол с черепами – смотреть жутко. Дома – половина завалились, заборы наперекосяк. Обленились, грязью заросли, а все туда же – везите нам всякого, да побольше! Никак все добро под себя гребешь, староста? Не ровен час, сбежишь с кубышкой, только тебя и видели…

– Да как же можно?! – Бернард побледнел. – Мы ведь столько лет уголь для его светлости добываем! И побольше прочих, надо сказать. А черепа – так вы гоблинов местных видели? Чистые демоны! Каждый с кабана размером! Всякий раз чудом отбиваемся! И все ради того, чтобы у его светлости дегтя было в достатке, и золы с углем, и…

– На угле вашем свет клином не сошелся. Скажи спасибо, что хоть это получишь, а то я ведь могу в Майвгард сообщить, что помощь вам больше не нужна. Казначей, когда о Вороньем Холме услыхал, такую кислую мину состроил, будто у него живот скрутило. Вот он обрадуется, что к вам обозы не нужно отправлять…

Бернард, который за эту тираду несколько раз поменялся в лице, наконец сдержанно выдавил:

– Если лорду Майвену так угодно, я буду молиться за его здоровье. Вон там трактир, подкрепитесь с дороги. – После чего он прикрикнул на мужиков в телеге: – А вы чего уши развесили? Разгружайте, только осторожно! Чтоб ни единой крошки, ни единой капли не пропало!

Доверенный Майвенов бросил старосте мешочек с монетами и направился в трактир. Бернард же оперся боком на створ ворот и, с угрюмым видом пересчитав монеты, принялся наблюдать, как с телеги сгружают бочки с пивом и тюки ткани. Иногда он злобно махал руками и ругал мужиков, когда очередной мешок слишком сильно ударяли о землю.

Когда вдалеке, на узкой полосе дороги между озимых полей, показались двое, староста поначалу не придал этому значения и продолжал наблюдать за разгрузкой. Однако, разглядев в одном из них наемника, Бернард испустил тяжкий вздох: Таринор шел не один.

Две мысли пронзили лысую голову старосты. Первая была продиктована жадностью: платить за работу все-таки придется. Вторая – страхом: неужели он ведет за собой то самое жуткое чудовище, напугавшее всю округу? Неужто Косой прав оказался?

С виду на человека похож, только очень уж худой и бледный, будто мертвец. Руки за спиной связаны, а из одежды – только повязка, прикрывающая срамные места, да тряпка на голове.

– Здравствуй, Барни, – окликнул наемник, подойдя ближе. – Гляжу, обоз все-таки прибыл. Я, как видишь, работу тоже выполнил. Вот оно, чудище ваше, в пещере пряталось. Действительно упырь. Шустрый, надо сказать, гад, но ты не бойся, надбавки не потребую.

Упырь дергался, фыркал и рычал. Староста не решался подойти ближе чем на несколько шагов. Мужики позади и вовсе побросали мешки и теперь испуганно глядели из-за обоза.

– Рад, что ты жив-здоров, Таринор! – Бернард вымученно улыбнулся. – Никак, боги тебе помогают, ничто тебя не берет. Только вот зачем ты его сюда-то приволок? Лучше б сразу, на месте…

– Удовольствие вам портить не хотел. Даже пасть ему замотал, чтоб не укусил никого. Глянь-ка. Знакомые тряпки? Не в них ли маг в последний раз в лес уходил?

Бернард с опаской присмотрелся к изорванным лохмотьям, в которые была замотана голова чудовища, и судорожно сглотнул:

– Ох, и вправду… Его накидка. Алая, как маковый цвет…

– Ну, значит, вам больше ничего не угрожает. Ладно, теперь начистоту, – сказал наемник серьезно. – Мы с тобой оба знаем, что больше всего на свете сейчас хотели бы не видеть друг друга, так что давай деньги, и разойдемся с миром.

– Знаешь, тут такое дело… – пробормотал было Бернард, но, увидев недобрый взгляд наемника, тут же осекся: – Времена хоть непростые, но слово я свое держу! Вот, как обещал.

Староста вынул из-за пазухи мешочек с монетами и нехотя протянул наемнику.

– Теперь мы в расчете, Барни, – улыбнулся Таринор. – Кстати, советую эту сволочь сжечь. Против упыря – самое верное дело. И лучше, конечно, чтобы священник подсобил, а то еще из пепла восстанет. И селянам опять же нескучно. Можешь хоть всю деревню собрать, уверяю, зрелище будет то еще. Упыри, говорят, горят хорошо и визжат до того пронзительно, что волосы дыбом встают.

– Сжечь? – с сомнением сказал староста. – А что? Мысль хорошая… Перед храмом костер и соберем. Людям понравится, перестанут наконец бояться за частокол выходить. А ты, Таринор, хоть мы все тебе и благодарны… лучше ступай своей дорогой.

– Не волнуйся, надолго не задержусь. Но, раз уж обоз прибыл, грех в трактир напоследок не заскочить. Убить готов за кружку пенного. Заодно монетки пересчитаю. – Таринор взвесил мешочек на ладони. – Хотя погоди-ка…

Староста побледнел и испуганно уставился на наемника.

– Чуть не забыл спросить. Почему деревня зовется Вороний Холм, а вокруг ни одного ворона?

– Так их здесь… – пробормотал староста. – Их здесь отродясь не водилось… но вот когда углежоги с промысла возвращаются – все черные, как черти, от копоти. Один в один вороны.

– Вот, значит, как, – улыбнулся Таринор. – Ну, до вечера. Никогда не видел, как сжигают упырей…

Сказав это, он бодро зашагал прочь. Брыкающегося упыря увели, а Бернард облегченно вздохнул и утер лоб. Опасный все же мужик этот наемник. Хорошо, что отдал ему все, как полагается, а не утаил монетку-другую, как хотел сначала.

* * *

Вечер выдался на удивление ясным. С безоблачного неба глядели тысячи звезд, а полная луна, проводив скрывшееся за горизонтом солнце, лила на землю мягкий серебристый свет. Жители Вороньего Холма собрались перед храмом Холара, но не для молитвы, как обычно, а просто чтобы развеять скуку. Прилюдная казнь в здешних краях – диковинное развлечение, ведь казнить, как правило, было не за что: мелкие неурядицы решались на месте парой крепких слов или не менее крепких кулаков, а преступников в деревне издавна не водилось.

Все хоть сколько-нибудь ценное селяне держали под рукой. Сундуки же здесь считались чем-то из мира горожан и зажиточных купцов. Такие сокровища, как, например, доставшиеся от матери стеклянные бусы или бабкино серебряное кольцо лучше носить на себе, чем где-то хранить. А карманничать там, где все знают друг друга в лицо, было бы по меньшей мере неразумно.

Но сейчас все они, пастухи и углежоги, хотели лишь одного – зрелища. По правде сказать, им было даже все равно, кого и за что жгут. Столб, обложенный хворостом, красноречиво обещал простому люду нехитрое удовольствие понаблюдать, как языки пламени пожрут несчастного, начиная с ног, а его предсмертный хрип утонет в гомоне толпы. Нетерпения добавляло то, что староста обещал не простую казнь. Жечь будут даже не человека, а самого настоящего упыря, убийцу и людоеда.

Весть о казни собрала люд из окрестных деревень, так что места хватало с трудом и кому-то пришлось влезть на крыши ближайших домов. Даже обозный из Майвгарда задержался до вечера специально ради этого зрелища. Рольф Косой стоял на ногах нетвердо, но зато с гордым видом. Ведь это благодаря ему изловили упыря, а если б не он, никто и пальцем бы не пошевелил. Тем временем виновник торжества, брыкаясь и рыча, следовал к месту казни в сопровождении нескольких крепких мужиков.

Драм изображал упыря более чем убедительно. Рычал, шипел, неистово пучил глаза, а накануне казни даже укусил за палец одного из сторожей, отчего тот упал в обморок. Худоба и бледность, острые черты эльфийского лица, перемазанного грязью, чтобы скрыть рисунок, – для крестьян он был неотличим от настоящего умертвия. Пусть даже они никогда ничего подобного не видели.

По совету отца Дормия упыря обрядили в рубаху и штаны, дабы не смущать селян нечестивой наготой. Толпа боязливо расступалась перед упырем, а позади шли трое: сам святой отец с книгой в руках, беспокойно озирающийся староста Бернард и наемник Таринор, изловивший чудище.

Когда процессия добралась до столба, священник с размаху окатил эльфа из ведра.

– Да очистится мир именем Холара! – провозгласил Дормий, пока промокший до нитки Драм отплевывался и стряхивал мокрые волосы с лица. – Пусть союз воды и огня изгонит нечистое создание!

Эльфа привязали к столбу под свист и нетерпеливые выкрики, а староста взобрался на помост, наспех сколоченный из бочек и досок. С трудом удержав равновесие, он прокашлялся и завел речь:

– Значит, это… Народ! Сегодня день, когда все мы наконец-то сможем зажить спокойно! И вот он, тот человек, который, с моей помощью конечно же, избавил нас от чудовища. – Староста указал пухлым пальцем на наемника. – Пусть имя Таринора запомнят как доброе и честное! Ну а теперь… Все ведь готово? Хорошо. А теперь давайте отправим чудище в адские бездны, откуда оно родом!

Отец Дормий принял зажженный факел из рук старосты. Вспыхнули ветки хвороста у столба, следом занялось и остальное. Священник заранее велел положить дрова посуше, ведь от сырого дерева сжигаемый быстро задыхался, а упырю, по его словам, это не грозило. К тому же он отмел предложение обмазать упыря дегтем. Мол, нечисть и без того прекрасно горит в очистительном пламени.

– Внимайте мне, добрые люди! – воскликнул отец Дормий. – Пред ликом богов и людей, Троих и многих! Да пропадет вовек зло из этого мира, окропленное водой из чаши Отца Чистоты!

С этими словами он извлек из-за пазухи склянку и выплеснул ее в огонь. Драм же в свою очередь взвыл и зарычал сильнее прежнего: пламя почти достигло ног эльфа, так что он уже явно не притворялся.

– Пали его, сволочь такую! – крикнул осмелевший Рольф, грозя кулаком. – Пущай помучается!

Вдруг одобрительный гул толпы селян прорезал истошный вопль: «Пожар! Люди! Дом мага горит!» Все собравшиеся, словно по команде, обернулись и увидели, как из-под крыши заброшенного дома валит дым, как вырываются языки пламени из заколоченных окон. И в этот момент отец Дормий тихонько швырнул в костер едва заметный холщовый мешочек.

Кто-то бросился тушить пожар, кто-то – спасать добро из соседних домов. Казнь, только что занимавшая умы селян, в одночасье перестала их интересовать, а дым из-под ног эльфа тем временем окрасился в кроваво-красный цвет. Вскоре алый туман уже окутал все вокруг, началась толкотня и давка, селян охватил суеверный ужас. Его подогревал голос священника, проклинающего темные силы и взывающего к свету.

– Козни тьмы! – зычно кричал отец Дормий. – Проклятья адской бездны! Холар Всемилостивый, помоги нам в этот страшный час! Да сгинет мрак на веки вечные!

Бернард тщетно пытался воззвать к порядку. Люди сбивали друг друга с ног, метались, кричали. Косой Рольф упал на колени и принялся исступленно молиться, но добился лишь того, что об него споткнулись несколько человек, и молитва смешалась с грязной руганью.

Селяне носились с ведрами и кадками к колодцу и обратно, врезались друг в друга и расплескивали воду на землю. Кто-то кричал, что огонь вот-вот перекинется на частокол, кто-то голосил, будто заполыхала еще одна крыша…

Постепенно суматоха утихла. Алый дым рассеялся, пожар удалось потушить, а уставшие и промокшие люди расходились по домам и своим деревням. Староста вернулся к себе в прескверном настроении. Его несколько раз сбили с ног, и теперь красный кафтан сделался грязно-серым. День оказался еще хуже, чем он ожидал с утра.

Мало того что такое хорошее, по задумке, дело, как публичное сожжение упыря, обернулось пожаром, так еще и человек лорда Майвена, приехавший с обозом, в беготне подвернул ногу. Одним богам теперь известно, что он расскажет в замке.

«Хоть от чудища избавились», – утешал себя Бернард. Священник показал ему прах сожженного упыря, до странного напоминавший обычную древесную золу. О бесследно пропавшем в неразберихе наемнике староста вовсе забыл. Дело сделал, плату получил, и скатертью дорога – от наемников большего не требуется.

Испустив, наверное, самый тяжелый вздох в жизни, Бернард упал на кровать. Сейчас ему как никогда раньше хотелось уповать на простые житейские мудрости, что утро вечера мудренее и завтра будет лучше, чем вчера. Только вот сам он в это уже вряд ли верил.

Пока Вороний Холм засыпал, отец Дормий стоял на коленях у алтаря Холара. Слова его молитвы были просты и незатейливы. Священник просил божество даровать добрую дорогу наемнику Таринору и темному эльфу по имени Драм Дирен.