Егор и Николай Гнедич исчезают — словно два отражения в повернутой створке трельяжа.

Степка ахает.

Мы остаемся в кабинете Олимпиады Евграфовны вдвоем с гоблином; с картины надменно глядит волосатый слон.

Степка рефлекторно шарахается к двери, я ловлю его за шкирку:

— Куда! В коридоре камеры, а тут нет.

— Сейчас охрана придет! — паникует пацан.

— Никто не придет, не шуми. Закрой дверь аккуратно.

Кто мог явиться не вовремя, тот уже явился — я про Гнедича. Кроме Николая, в кабинет попечителя вряд ли кто-то сунется. Ну, может быть, Дормидонтыч. Или Гром со Щукой пойдут искать своего патрона. Но этим риском придется пренебречь.

— Так, слушай меня внимательно, Степан. Для начала… Да не ешь ты козюли, я тебя умоляю!

— Это я потому что нервничаю-ять…

— Для начала запри сейф «как было». Ну то есть, сделай так, чтобы следы взлома были максимально незаметны. Понял?

— Конечно, чего тут не понять, база…

Занявшись несгораемым шкафом, Степка немедленно перестает «нервничать» и становится точным, плавным, скупым на движения, точно микрохирург.

А я, напротив, начинаю метаться по кабинету.

Так. Жесткий диск — на дно ящика с инструментом, удачно мы его взяли.

Бумаги… а что это за бумаги, кстати? Просматриваю. Етижи пассатижи! Да и весь остальной ящик! Вот оно, значит, как — госпожа попечительница решила идти ва-банк.

Кипу листов из сейфа засовываю под куртку. Но, как бы они ни были интересны и важны, меня-то интересуют совсем другие бумаги. И они тоже должны быть где-то здесь. Не верю, что нет никаких следов, проливающих свет на эту интригу…

— Я закончил, — информирует гоблин, отрываясь от сейфа, дверца которого опять заперта. — А вы чего ищете?

— Я сам точно не знаю, — признаюсь ему. — Но тут должны быть какие-то материалы, связанные с раскопками при строительстве. Ну там, где старый корпус восстанавливали и где «виллу» строят. Есть у меня, Степан, основания полагать, что там нашли… кое-что. Покуда я в карцере сидел.

* * *

Первые два дня в изоляторе были самыми паскудными.

Я очнулся на хорошо знакомой мне жесткой койке, в комнате без окон: камера №1. Работал негатор, живо напомнив, как я сидел без магии в другом изоляторе — на Сахалине — и ждал следствия и суда.

Болело все: рука, на которой браслет, колено, в которое меня пнули во время драки, ну и голова, конечно же. Зверски!

Потолок в этой камере я уже изучил наизусть давно. Семнадцать трещин, пятно, похожее на Австралию, и чья-то надпись, выцарапанная прямо над головой: «ТЕРПИ» с перечеркнутым окончанием «ЛА». Мудрый совет, ага. Других вариантов все равно нет.

Без магии у меня не было никакой возможности себе помочь в смысле самочувствия.

Но самое-то ужасное было не это, а то, что я понимал: не справился!

Меня сшибли, скрутили, засунули в изолятор. Почти без свидетелей — не считать же за такового Эдика Гортолчука. Клятый «Мост взаимопомощи» продолжил свою работу. Элементаль, созданный, Максимом Саратовым, вероятно, просто рассыпался. В пыль.

Я орал, колотил в дверь камеры, требовал медицинской помощи и встречи с Дормидонтычем.

Куда там!

Изолятор на то и изолятор, чтобы тут… изолировали. Мое бушевание просто не никто не заметил. Даже преимущество одиночки — наличие унитаза — обернулось не в мою пользу, ведь и по нужде не попросишься!

Из камеры №1 можно было по вентиляции поговорить с узником камеры №2, но та стояла пустая.

Утром второго дня ко мне прорвалась Пелагея.

Лечение, охи и ахи. Скомканные благодарности за спасение Лизаветы.

За процессом оказания медпомощи заключенному Немцову бдительно наблюдали аж трое незнакомых мне охранников. Явно проинструктированных, что никаких разговоров, помимо вопросов о самочувствии, тут быть не должно. Но все-таки из намеков Пелагеи я выяснил, что она намерена натравить на «Мост взаимопомощи» Егора Строганова, когда тот вернется — то есть через пару дней. Это было правильное решение, потому что мне в карцере куковать предстояло аж две недели.

На следующий день в камеру №2 сунули… Солтыка Маратовича.

Его я точно не ожидал тут увидеть, а вернее, услышать: Маратыч, в отличие от вспыльчивого кхазада Лукича, был образцовым заключенным. Медитация за простынкой — тяжелейшее из нарушений, что он на моей памяти совершал. Мыслепреступление, попытка духовного побега!

— Какими судьбами, коллега? — поинтересовался я в вентиляцию, стараясь не давать вес на больное колено.

Представляю, как наш медитирующий мутант подпрыгнул!

— Макар!!! Фу, черт, напугал! Ты, что ли⁈

— Ну а кто же еще… Ты-то как сюда загремел, Солтык? Снова шерше ля фам?

— Может быть, в некотором роде, — проблеял Маратыч. — Из-за драки с этим бородатым электрочайником я тут, да!!!

С Лукичом, то есть.

— А он, видимо, из-за ревности на меня напал, все верно! Но вот что странно, Макар! Напал на меня — он, избил — тоже он, а в карцер меня засунули!

И это было действительно странно. Наш тюремный искин прекрасно умел определять зачинщиков драк. И в изолятор всегда отправлялся настоящий виновник — по меньшей мере, формальный зачинщик, — кроме тех случаев, когда кто-то снаружи подкручивал это решение… зачем-то.

Но кому и зачем потребовалось упечь в изолятор преподавателя магхимии?

— Иди сюда, к решетке.…В смысле, к вентиляционной, конечно! Не ори, просто говори четче. Рассказывай.

Но рассказывать Солтык не хотел — он хотел расспрашивать. Случилось что-то для него важное.

— Макар, — произнес мутант в вентиляцию, и в его голосе появились необычные нотки, — скажи… А ты в последние дни, занимаясь инвентаризацией на раскопках, ни с чем необычным не сталкивался?

— Гхм, да вроде бы нет. А почему спрашиваешь?

— Нет-нет, я просто так. Водой интересуюсь, ты же помнишь. Кстати про воду: слушай, а здесь полотенце имеется? — тут же переключился Солтык.

Ага, как же, помню.

…Раскопки. Ну да, Маратыч всегда насчет этого любопытствовал.

Пожалуй, с самого начала этой истории. Когда только пошли разговоры про старинные подземелья в северной части колонии. Уже тогда Солтык при любом их упоминании вострил уши!…Потом неожиданно выяснилось, что наш четвертый сокамерник Шурик Чернозуб был туда вхож. Потом Строганов напинал администрацию, чтобы там начали ремонтные работы, восстановили корпус с заброшенными купальнями. А рядом Гнедич стал строить свое бунгало — то есть виллу, конечно же.

…Все это время Маратыч ненавязчиво эдак расспрашивал и меня, и всех остальных про подземелья.

Причем йар-хасут его вроде как не очень интересовали. Я пару раз при Маратыче оговорился насчет «князя Чугая» — бывшего хозяина катакомб, — так нет, с расспросами Солтык не полез.

Но вот сами по себе подвалы, заброшенный корпус, находки и инвентаризация всякого антикварного хлама, который там находили — это Маратыча интересовало давно.

Он неоднократно и явно пытался влиться в какой-нибудь из коллективов, имеющих доступ к той территории, но все как-то не складывалось. Слишком уж интеллигентным мутантом был коллега Солтык.

С бригадой вольных рабочих-снага под руководством Шагратыча, которые реставрировали купальни, он явно не был способен сдружиться. Свита Гнедича, обитавшая рядом с виллой, предавалась чересчур обильным возлияниям. Историк Лев Бонифатьевич там был как рыба в воде, а непьющий Солтык Маратович — как прыщ на носу. К тому же, недруг Солтыка, кхазад Лукич, водил дружбу с киборгом Громом, и поэтому Гром со Щукой мутанта не очень жаловали. Наконец, Маратыч мог попасть в рабочую группу, которая, собственно, вела опись вещиц, найденных при строительных работах. Я в этой группе состоял, и Маратыч неоднократно ко мне просился. Только вот состав группы определяла администрация, и Маратыч там нужен был, как собаке пятая нога. Он ведь не маг, а химик. И зачем тогда?..

Сам Солтык уверял, что его интересует вода. Та самая, что в купальнях, минеральный источник. Но, насколько я знаю, воду отправляли в Омск на экспертизу и ничего особенного не нашли.

Минералка.

Невкусная, но полезная.

Не магическая.

На следующий день, подпустив в голос загадочности, я спросил:

— Солтык… Вот ты меня просишь, «если найдется что-нибудь интересное на раскопках, сразу сообщай…» Но это же как черную кошку ловить в темной комнате. О чем сообщать-то? Что тебя конкретно интересует? Ну, кроме минералки. Дай наводку!

Солтык с той стороны завозился.

— Слушай, Макар. Ну… Ты же умный человек.

— Был бы умный — тут бы не оказался.

— Ой, я тебя умоляю. Ты умный человек, Макар. Ты должен понимать, что я… Не для себя спрашиваю.

Ну, положим, некоторые подозрения у меня были. Озвучивать их я не спешил.

— Ну а для кого же?

— Есть одна… организация, с которой я сотрудничаю.

— Научная?

— Безусловно. И это тоже.

— Нет у меня, Солтык, доверия к сторонним организациям.

Помня, что вытворяют волонтеры «Моста»…

— Очень зря. Та, о которой я говорю… Ну в общем, нас очень интересуют практики, целью которых является трансформация.

— Так-так. Ты про магию Мены? — я, разумеется, не рассказывал никому из сокамерников историю Егора, но в общих чертах Солтык в курсе про йар-хасут — как и Лукич, например.

— Про нее, да. Но не про тех карликовых антропоморфов из аномалии.

— А о чем тогда?

Гулко вздохнув в вентиляцию, Солтык решился.

— Макар, это между нами.

— Хорошо.

— Ты должен понимать, такими вещами не шутят. Организация, которую я представляю, она… чувствительна к утечкам информации.

— Я, Солтык, в отличие от тебя, не представляю никакую организацию. И не болтун.

— Я знаю, Макар. Именно поэтому я с тобой сейчас и общаюсь. В общем… Ты же знаешь, что эта колония существует на месте некой частной магической школы, закрытой в пятидесятые… — Солтык делает паузу, понижает голос и произносит драматическим шепотом: — Закрытой Грозными⁈

Я издал некий звук, средний между покашливанием и «да».

— Ну разумеется, ты ведь приятельствуешь с Егором Строгановым… Он наверняка рассказывал. Школой ведала отдельная ветвь их клана, но не Гнедичи, которые сейчас попечители, и не сами Строгановы.

…Бельские, что ли?

— Ветвь, которая тогда пресеклась, — многозначительно закончил Маратыч.

…А, нет, не Бельские.

— Ну-у, Егор в общих чертах рассказывал, — наврал я в решетку.

Егор еще полгода назад не знал даже, что такое негатор, и путал уруков со снага, но Маратычу эти сведения ни к чему.

— Так вот. Здешняя школа, Макар… Они изучали практики трансформации, в том числе и биологической — что мне особенно интересно! — однако, гм, нарушили некую технику безопасности.

— Очень интересно.

— Да-да. Закрытие учреждения было скандальным и спешным. Но, как ты понимаешь…

— Я же умный человек!

— Именно! Как ты понимаешь, и еще получше меня — здешняя территория с ее мощными защитными контурами, на краю Васюганья, вблизи интереснейшей микроаномалии, где проживают, как они правильно называются? — йар-хасут? — эту территорию забрасывать было нельзя. Поэтому здесь основали колонию для юнцов-пустоцветов. Под патронажем уже непосредственно сибирского рода Строгановых — главных хозяев этих земель.

Опять откашливаюсь.

— Впечатляющий исторический экскурс, коллега. И вот что мне кажется удивительным: для случайного заключенного этого заведения вы как-то чересчур хорошо осведомлены о его истории.

Солтык недовольно сопит:

— Ой, все, Макар! Не юродствуй! Короче, мне интересно все, связанное с историей школы. В особенности… Найденные на территории старых корпусов артефакты. Наша организация щедро оплатит любые сведения об этом!

— Тогда буду честен, Солтык. За все время, которое там ковырялись, ничего особенного через мои руки не проходило. Может, конечно, какую-то находку от меня утаили. Но непохоже на то! Гнедичи этими корпусами занимаются по остаточному принципу. Спустя рукава. Если б они там что-то искали — иначе было бы организовано.

Кажется, я услышал, как Маратыч скрипнул зубами.

— Верю, Макар! Верю! Это и обидно… Несколько месяцев там возились, ничего не попадалось. Я уж расслабился. И вот, именно когда ты в карцере! И я тоже сюда загремел! А ведь я в этой драке, Макар, не был зачинщиком!!! Очень подозрительно…

— Погоди, Солтык! Погоди! Ты хочешь сказать, там… нашли что-то? Что-то, имеющее отношение к старой школе?

— Я не уверен, Макар. Сам не понял! Но эта провокация с дракой… Впрочем, хватит. Я и так уже много наболтал. Ты, главное, Макар, помни: если что-то узнаешь, сразу ко мне! Организация, которую я представляю…

— Она очень щедрая, ага. И чувствительная. Как живая клетка к радиации. Я понял, коллега.

Больше мне из него ничего не удалось вытянуть, как я ни пытался.

* * *

На следующий день Маратыча увели.

Я слышал, как он сначала засуетился, но охранник рявкнул: «Без вещей! В административный!» — и дверь хлопнула.

Через пару часов Маратыч вернулся за вещами и сам вызвал меня через вентиляцию, в голосе ликование.

— Макар Ильич, поздравьте меня! Все разрешилось благополучно! Мы нашли полное взаимопонимание с госпожой Гнедич! К обоюдной выгоде, хе-хе-хе!

— Подробности, коллега! Мне нужны подробности!

— Сами понимаете, не могу! Да и ждут меня уже, обратно в родную камеру… Скажу только, что объект, о котором я вел речь, будет мною всесторонне исследован! А Олимпиада Евграфовна проявила недюжинный стратегический ум, согласившись сотрудничать с нашей организацией…

— Маратыч, блин! Елки-палки! Скажи хоть — Строганов там вернулся?

— Вроде бы да, вернулся… Какая-то там забастовка еще… Эльфа арестовали, который волонтер…

— МАРАТЫЧ!..

Но коллегу-мутанта увели.

Через пару часов в камере №2 оказался Лукич — злой, как разбуженный балрог.

— Лукич! — позвал я в вентиляцию. — За что тебя? Что там снаружи творится?

— Беспредел творится, Макар! — в ответ заорал кхазад, он-то про связь через вентиляцию хорошо знал. — Прикинь, чо: меня урод этот волосатый спровоцировал, первый мне дал по роже, и ему ничего, а меня сюда посадили! Как есть беспредел!

— Погоди, я про ребят-воспитанников. И про «Мост взаимопомощи».

— Не знаю, ну их к Саурону в задницу! Я тебе говорю, Солтык мне по роже дал, едва отседова вышел! И сам типа ни при чем, а меня на его место сунули! Это как так⁈ У меня там, между прочим, дела важные решались!

Орал он так громко, что загрохотала дверь и я услыхал голоса охраны:

— Так! Этого, горластого, переводим отсюда!…Куда? В четвертую! Там глухо, как в танке… А сюда эльфа давай, как его… Аметиста Сапфировича? Не, эльфа сказали в шестую, где кровать сломана…

Лукича увели, глава мошенников-волонтеров мне в соседи тоже не достался. Может, это и к лучшему.

Вечером того же дня меня вызвали на допрос.

Он происходил тут же, в специальной комнате при карцере.

Жандарм в чине поручика, флегматичный, с водянистыми глазами, коротко опросил меня обо всем, что я знаю насчет «Моста».

«Коротко» значит, что подробности его не заинтересовали.

Я начал бузить, тогда мне вручили листок бумаги и коротенький карандаш — и велели все записать, дескать, «приложим к делу».

И опять отвели в камеру №1, заявив, что освобождать меня рано.

Остаток штрафного срока я чалился совершенно бездарно: ни визитов доктора, ни котлет. Ни вызовов, ни допросов.

Иногда мне казалось, что из коридора доносится то ругань Лукича, то протестующее блеяние Маратыча, то заискивающий тенорок Амантиэля Сильмарановича.

Но камера №2 пустовала.

Наконец, когда я уже поверил, что буду сидеть полных пятнадцать суток, меня все-таки освободили.

Закатное сибирское солнце после карцера без окон было как благодать.

— Конвоировать не станем. Но прямиком в свой корпус, не задерживаясь, понял? — выдал напутствие мне охранник. — По браслету чекну.

— Так точно, господин начальник.

— Пошел!

Ну я и пошел.