Слобода была муравейником. Нижний Город скорее напоминает скальные утесы — с ярусами из ласточкиных гнезд.

Дома сложены из мшистого камня, мостовые — тоже. В сумерках горят фонари — и не какие-нибудь гнилушки в трухлявых пнях, а самые настоящие фонари — мерцающие шары одного размера, тянутся по линеечке. Урбанистика, понимаешь!

В одном месте вижу карету, в которую впряжена гигантская многоножка, в другом по улице пыхтит тарантас как бы ни на паровой тяге, этакий винтажный пепелац с колесами точно от старого велика.

Но это все вдалеке. А тут у нас площадь перед воротами — обширная! куда шире, нежели пятачок с той стороны! и стена с этой стороны выше, и ворота богаче: кованые!

Посреди площади стоит постамент со статуей: фигура в капюшоне с весами. И почему я не удивлен? Статуя здоровенная, в полтора человеческих роста.

В общем, впечатляет локация.

Но вот никаких стражников здесь на площади не наблюдается, а наблюдаются Вышние йар-хасут, в мерцании магических фонарей затеявшие громкую свару. Четверо с одной стороны, и трое — с другой; у них явно конфликт лагерей.

На нас Вышние внимания на обращают: увлеклись.

— Кукиш скрутил мне кукиш, клянусь жабьими потрохами! — верещит один, в чепчике. — Я его самого скручу! Башку под коленку засуну, а эту коленку согну! Два раза! Понял, да? Понял?

— А я не тебе крутил кукиш, Щепка! Я просто кукиш крутил! А ты, видать, невысокого о себе мнения, коли сразу примерил! Ну, оно и понятно!

— Я тебя на твоих же патлах повешу, Кукиш — не смей эдак оскорблять моего братца!

— А ты, Мочалка, не разевай пасть на Кукиша! У самого патлы как морская капуста! Сожрать бы тебя их заставить!

— Ну попробуй!

— Хэй, у него дубинка!

— Н-на!

Гнедич безмолвно указывает мне прямо по улице, я согласно киваю. Лезть в эту эпическую разборку совсем не с руки; Олимпиада Евграфовна явно не стала бы тратить на это время.

Но неожиданно появляются новые действующие лица.

— Прекр-р-ратить! — раскатывается над площадью, и мы видим, как из переулка появляются трое… Срединных. Совершенно точно — Срединных.

То есть, болотников, выглядящих как персонажи из фэнтези-фильма, а не как пациенты дурдома.

Один из них — этакий граф в камзоле, у него даже ножны на боку висят, а в руках — шпага! Штанишки короткие, под ними чулки — в цвет. Второй — что-то среднее между байкером и ведьмаком: куртка с шипами, ботинки, короткий меч за плечом — один. На глазах у обоих одинаковые очки-гоглы. В стимпанк мы с дядей Колей попали, стало быть.

Болотный стимпанк.

Третий Срединный вообще одет в скинни-джинсы и кургузый модный пиджачок, гоглов у него нет, а бельма завешаны такой длинной челкой, словно парень явился к нам прямиком из 2007 года.

— Что здесь происходит, Вышние? Кто затеял драку? — допытывается тот, который в сюртуке, потрясая шпагой.

«Кукиш показал кукиш!» «Вонючка достал дубинку!» «Да мы просто в хозяйский дом шли!» — доносится от карликов.

— Безмозглые Вышние! Принц Аспид запретил вашим хозяевам ссоры, дуэли и тем более драки на городских улицах! А ну, разойтись немедля! Иначе — клянусь недрами Нижнего Дворца! — мой благородный клинок пройдется по вашим спинам!

— Аккуратнее с клятвами, Байлоо! — рычит байкер. — Не поминал бы ты всуе чужие недра — не придется расстаться с ядрами! Собственными, ха-ха!

— Эти повеселее, чем стражники! — одобрительно замечает Гнедич. — Может, у них, того? Спросить, как попасть во дворец-то? Кто путь вопрошает — тому не откажут в ответе!

Но в это время из противоположного переулка является другая компания — и тоже трое. У них костюмы без коротких штанишек, зато с пышными воротниками: двое болотников с кружевными жабо, а у третьего вычурный воротник вообще похож на тарелку, на которой лежит голова.

Вот он и начинает орать:

— Ба-а! Кого мы тут встретили! Это же Аймор, Байлоо и Меркут! Как ты смеешь угрожать шпагой слугам нашего дома, ублюдок⁈

На его месте, будь у меня самого на шею надето блюдо для пиццы, я бы этим словом не бросался.

А байкер, сделав полшага в сторону, носком ботинка постукивает по тяжелой кованой урне и произносит:

— Как думаешь, друг Байлоо, если это надеть Тибату на голову, будет оно держаться на воротнике?

И меч у него между делом тоже оказывается в руке.

Мы стоим поодаль.

— Чувствую прямо конкретный дух керосина, — хмыкаю я в ухо Гнедичу. — Оно нам надо?

— Кто отступает — теряет честь! Стойкость — дороже жизни самой! — бормочет дядя Коля.

Интересно ему, понимаешь ли, стало!

Но мне тоже интересно. Раньше я со Срединными сталкивался… ну, только по одному. Лично. А тут их шестеро, и у них между собою замес. Это может быть познавательно! Кстати, Вышние йар-хасут оперативно слиняли, растворились в тенях. Остались только вот эти… и мы. С краю площади.

…Но драка, быть может, и отменяется? Потому что вперед неожиданно выступает третий, бывший с Байлоо и байкером, тот самый юноша в пиджачке.

— Хорош, парни! — довольно приятным голосом восклицает он. — Тибат! Послушай меня, дружище! Я знаю, ты на меня очень злой. И я готов извиниться! Честно! Разойдемся мирно, народ.

— Что-о? Извиниться? — удивляется голова на блюде. Сплевывает: аккуратно, чтобы не заляпать воротник. — С чего такая благость, Аймор?

— Ты пока не знаешь. Но я надеюсь, что вскоре…

— Да в задницу себе засунь извинения, головастик. Меркут оскорбил меня прямо тут! Посмеялся над моим новым нарядом!

— Какие насмешки, Тибат! Мне с чисто технической стороны интересно… — отзывается байкер и снова глядит на урну. — Хм-хм…

— А ну-ка, иди сюда, ащеул! — рыкает Тибат, и в руках у него тоже оказываются кинжал и шпага. Откуда они взялись — неясно, но металл блестит в неверном свете фонарей. Магия! — Я тебя проучу!

— Х-ха! — байкер пинает урну.

Та с грохотом переворачивается, катится под ноги Тибату; он грациозно перепрыгивает, но едва успевает увернуться от меча Меркута, который ринулся следом.

— Сым! Тын! Шор! — восклицает Тибат, отскакивая, группируясь и контратакуя.

— Клянусь корнями Изгноя, вы пожалеете! — восклицает Байлоо, с саблей наскакивая на сподвижников Тибата; в руках двоицы в белых жабо тоже возникают клинки — звон! Лязг!

Скорость и силушка Срединных болотников впечатляют: крутые бойцы, без шуток. Как Гундрук! Только по-другому.

Мелькают шпаги, топочут по мостовой сапоги, взметаются полы плащей.

— Шор! Су! Кай! Хар! — рявкает Тибат, наступая на Меркута-байкера.

Выпад! Финт! Натиск!

И только эмотичный Аймор, или как его там, вырвав клинок из ножен, не решается присоединиться к схватке, хотя шпагу держит уверенно.

— Остановитесь! — … куда там.

— Хар! — с этим возгласом Тибат-голова-на-тарелке теснит Меркута к бордюру — ровно в том месте, где была урна.

Байкер спотыкается.

— Нет, я сказал! Нет! — Аймор, так и не разобравшись, что ему делать, бросается к этим двоим — на самом деле, только мешает Меркуту, который и и так пошатнулся, запнувшись.

И…

— Кыр! — вскрикивает Тибат, проводя мощный финальный выпад.

Его шпага целит Меркуту в правый бок, потому что Тибат — левша. Увернуться тому не успеть. И…

— Тыщ! — говорю я вполголоса, когда Тибату в лицо врезается мяч для лапты.

Спасибо, Гундрук, за твои тренировки. Битой я бы послал мяч сильнее, но и так бросок вышел неплохой. А главное — неожиданный!

Шпага Тибата виляет; Меркут, зажимая бок, с руганью отступает назад. Цел.

…Грохот.

Тибат со звоном роняет оружие на брусчатку.

— Клинки — в землю! Не то стрелять буду!

В руке у дяди Коли дымится револьвер. Здоровенный! Не какой-то там макар или глок, пускай и с поправкой на Твердь, а вот прям настоящий револьвер с барабаном, весьма винтажного вида.

— С тридцати шагов бубнового туза бью! — ухмыляется Гнедич, свирепо глядя на драчунов. — Кто хочет пулю в коленку? После нее, судари мои, фехтовать не так ловко будет! Ранен в ногу стрелою Париса, Диомед удалился из боя! — а?

Под памятником фигуры с весами происходит немая сцена.

Недолго, впрочем.

Спустя несколько длинных, тягучих секунд, йар-хасут начинают орать.

— Вер-р-рхние⁈ Откуда вы вылезли, лупоглазые? — обидно, кстати.

— Ты себе приговор подписал, усатый! И ты тоже, метатель!

— Дом Черного Ила объявляет вас, Верхние, врагами дома!

Приятно, что они хоть и орут, однако с места не сходят: выстрел Гнедича произвел впечатление.

— Внимательнее, Николай, — говорю вполголоса, — они так-то маги.

Помню, как «госпожа Лозысян» мне мозги кипятила.

— Ну так и мы маги, — ухмыляется дядя, — и я вот пока что аэромантию не подключал! Но могу.

А я делаю шаг вперед.

— Мое имя Егор Строганов, — веско произношу я, — и я наследник Договора Строганова с Нижними Владыками. Хозяин тех Верхних земель, что лежат над Изгноем, по ту сторону порталов. Я прибыл сюда с визитом — и что я вижу? Свару на площади! В нарушение прямого запрета принца Аспида, — знать бы еще, кто этот Аспид! имечко мне не очень нравится, — запрета на кровопролитие между домом Черного Ила и… э… другим равно уважаемым семейством. Срединные, я не мог не вмешаться! А теперь предлагаю считать инцидент исчерпанным. Проводите меня к Владыкам.

— Дом Изумрудной Ряски рад приветствовать Наследника Договора в Нижнем Городе! — немедленно подхватывает Аймор и трясет челкой в полупоклоне. — Я с радостью называю вас друзьями дома! Буду рад, если вы сегодня воспользуетесь нашим гостеприимством. Ведь попасть на прием к Владыкам… хм… задача неординарная.

Ну да, ну да. Об этом меня еще Кыштыган предупреждал. И подарков нужных у нас нет. И вообще!

Тибат и двое других болотников из дома Черного Ила злобно скалятся. Гнедич не спешит опускать ствол. И в это время…

— Во имя мутных глубин! Ряска! Черный Ил! Что вы опять здесь устроили? Почему с оружием⁈ Разве принц Аспид вам не велел прекратить вашу отвратительную грызню, тревожащую покой горожан? Разве он не сказал, в прошлый раз: последнее предупреждение!..

— Китайское, ну, — бурчу я. — Последняя красная линия.

Это нервное.

Потому что из створа центральной улицы въезжает на площадь кавалькада — явно местные стражи порядка, наконец-то. Но я как-то уже привык к тому, что тут на площади периодически появляются новые группы лиц, и все начинают со «что вы устроили», а потом сами лезут в драку.…Не такова ли и жизнь наша?

Тибат, Байлоо и все остальные принимаются наперебой оправдываться, сразу сделавшись очень единодушными, невинными и миролюбивыми.

— Может, улизнем под шумок? — предлагает Гнедич. Его монструозная волына куда-то немедленно испарилась. — Я хотел сказать, проведем тактическое отступление. Полчаса у ворот топчемся, никуда не продвинулись!

— Поздновато, дядь Коль…

Нас окружают четверо всадников верхом на огромных ящерицах. Я бы сказал «на варанах», но не водится в Сибири варанов.

На ящерицах. Здоровенных.

Полицейские, городская стража или как они тут называются, носят одинаковую броню — кожаные куртки с чешуйками. Лица закрыты масками, похожими на фехтовальные — тоже одинаковыми. Волосы забраны в хвост. В руках у каждого — легкое копьецо, в ножнах на боку тесаки. У одного за спиной арбалет.

Огнестрела не видно, однако острия копий недвусмысленно глядят в нашу сторону.

Командир этой конной милиции — его отличает шлем с перьевым веником на макушке, и бунчук, тоже похожий на веник, а еще маска у него без нижней половины, и усы тоже как веник, на редкость гармоничная личность — подъезжает к нам.

— Верхние.

Таким тоном американский шериф мог бы сказать, например, «мексиканцы». Восторга в нем не звучит. Звучит усталое «ну понятно, опять в мою смену».

Набираю воздуху в грудь:

— Я — Егор Строганов! Я спустился сюда, чтобы говорить со Владыками…

— А-а, — тянет командир стражи, — Наследник… Видал как-то твоего отца во Дворце. И мамку видал. И те…

— Вот и ведите нас во Дворец! — встревает Гнедич.

Стражник шевелит усами.

— Ишь, какой ты борзый… Сейчас вас в Ратушу доставим. Там, не боись, разберутся — во Дворец или еще куда. Так-то у меня сноха во Дворец десять лет в очереди стоит!

— Но мы знаем, что моя бабушка — Олимпиада Евграфовна Гнедич, на минуточку! — направилась именно туда! — упорствует дядя. — Мы идем за ней!

— Разберемся, тебе говорю, кто кому бабушка и куда там она идет. Ты не ерепенься, Верхний. Не создавай мне хлопот. Ежели тебе во Дворец положено, там и окажешься. Но сперва — в Ратушу. Ну-ка, парни, ведите их! Здесь недалеко.

— Это Верхние тут разборку устроили, — напоследок наябедничал Тибат. — А усатый под сюртуком пистоль прячет! Или в брюках.

— За своим пистолем приглядывай, — огрызнулся Гнедич, — да и за языком, раз такое дело. Глупый, безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся!

Тибат от цитаты опешил, последнее слово осталось за дядей Колей, и мы под конвоем двинулись в сторону Ратуши, чем бы она ни была.

Кажется, это все равно в нужном направлении.

Ящерицы неторопливо топают за спиной.

* * *

Не знаю, радоваться ли мне, что Изгной внутри городской стены оказался намного более человечным — вон, у капитана городской стражи, оказывается, сноха есть! — или не радоваться.

Вышних йар-хасут на болоте или в Слободе можно было легко запутать словесной игрой. Стражников на воротах получилось «сломать» только философскими парадоксами.

Йар-хасут, у которого есть усы и сноха, очевидно, уже не поймаешь в семантическую ловушку. Так это работает. Наличие снохи… приземляет.

А что там за Нижние Владыки, я и вовсе боюсь представить.

Гнедич шагает бодро, с любопытством вертит по сторонам рыжей головой.

Город болотников раскрывается перед нами в самых причудливых ракурсах. Жители этого мегаполиса выглядят еще причудливее. Срединные не уродливы — ростом как мы, люди, сложены пропорционально. Только вот одеваются… своеобразно.

Впечатление, будто взяли гардероб провинциального театра — вместе с бутафорским цехом, — и вообще все, что там есть, раздали горожанам. И в этом присутствует даже некоторый стиль.

Главный модный тренд йар-хасут — закрывать глаза, ну или все лицо целиком. Бал правят очки, вуали и маски. Хотя некоторые Срединные ничего не носят, и них есть даже есть некое подобие глаз, довольно тщательно прорисованных и подвижных.

Среди вычурных, но все-таки не трешовых Срединных шныряют карлики-Вышние: эти по-прежнему выглядят как безумные бездомные. Бельма они, как правило, ничем не маскируют, а уж если решают — то тут и коробку на голове можно встретить, и пакет с надписью Gusi-Lebedi. И вообще, грязные они все, пыльные… Облезлые. «Изгной для облезлых» — не удивлюсь, если где-то на стене будет написано.

— А ты ведь, Егор, слабо знаком с корпусом ближневосточных античных текстов? — вполголоса произносит Гнедич.

Я, засмотревшись на барышню с совсем недурной фигурой — но в ироничной маске коня, — даже не сразу соображаю, о чем он спрашивает.

— Ну я греческие мифы читал… Или ты о чем? Какие ближневосточные тексты? Ты про Библию?

— Я про древнейший человеческий эпос, записанный на глиняных табличках, — изрекает дядя. — Шумерский, слышал?

— Ну-у…

— Все ясно. Древние мифы людей тонут в легендах кхазадов и особенно эльфов. Это беда, Егор! Все жители Тверди знают про Гиль-Галада, а многие ли знают про Гильгамеша? То-то и оно.

Не то чтобы я тут видел прямо беду-беду, но поддерживаю разговор:

— Ты это, Коля, к чему?

— На табличках древних шумеров описан Кур, подземное царство мертвых. «Страна-без-возврата». Знаешь, как там?

И Гнедич распевно читает:

— Напрасно вошедшие жаждут света,

Где пища их — прах, где еда их — глина,

Где света не видя, живут во мраке,

Как птицы, одеты одеждою крыльев,

На дверях и засовах стелется пыль…

…Ничего не напоминает, а? Тут у них, в городе, конечно, театр: вроде бы как у людей все устроено. Но мы-то с тобой понимаем, что это тоже лишь декорации, обезьянничанье, просто оно чуть-чуть более умелое, чем у мелочи на болотах… А что за задником? Пыль, глина, кости…

Не рассказывать же ему сейчас, что Хтонь на Тверди — воплощение разных мифологических образов моего мира? Может и эти, как их, шумеры тут отметились.

— А что там еще написано было? Содержательное? Такое, чтобы могло нам помочь сейчас?

Гнедич выдыхает сквозь зубы.

— У шумерского мира мертвых двое владык — Нергал, божество ярости и войны, демон с разинутой пастью. И его супруга Эрешкигаль, «великая подземная госпожа». Известна тем, что повесила собственную сестру на крюк.

— За что?

— За пузо! Кх-кх, ладно, извини. За попытку захвата власти. И нарушение извечного миропорядка. У них там очень суровый порядок, Егор! И у любого деяния своя цена есть. Ты почитай, когда выберемся! Пять тыщ лет назад люди уже все написали.…Хотя, кстати, оттуда выбраться почти невозможно. Есть только одна уловка.

— Какая?

Гнедич усмехается.

— Обмен. И не всегда добровольный. Вот так!

Тот, кто покинет страну-без-возврата —

За голову голову пусть оставит! — цитирует он.

На фразе «за голову — голову!» капитан стражи вздрагивает и снова неодобрительно на нас косится.

— А не болтайте-ка, Верхние! Пришли мы.