И вот медблок, родимый.

Попискивает аппаратура для эфирной стабилизации — похожа на старый системник со старым ламповым монитором и гроздью проводов с присосками. Присоски все снова на мне. В правой руке — игла капельницы.

На соседней — пустой — кровати нагло дрыхнет Лизавета.

Входит Немцов.

— Как здоровье, боец?

— Нормально.

— Ну да, вроде порозовел. А не передумал вообще?

— Макар Ильич, только снова не начинайте.

— Ладно, прости, Егор. Это меня Прасковья всю ночь колупала. В общем, все готово для ритуала.

Прячу усмешку. Всю ночь, значит… Кстати, докторица наша больше не выглядит женщиной с разбитым сердцем. А у Немцова на запястье нет тюремного браслета. Ну да, он же дворянин, значит, дело о его помиловании за проявленный в Инциденте героизм было рассмотрено в ускоренном порядке, без волокиты.

Как, кстати, и мое — адвокаты от «Шварцштайн и Айзенфауст» приезжали три раза, судебное заседание пройдет послезавтра в Омске, мне уже заказан транспорт. Но это формальность — адвокаты уверяют, что я выйду из зала суда свободным и полностью оправданным, даже браслет там же снимут, в суде есть специальное оборудование. Уже подготовили заявление на истребование от Государства компенсации за судебную ошибку. Это хорошо, средства колонии нужны всегда — на приличное жилье для сотрудников, например, а то нельзя же требовать от разумных человеческого отношения к работе и при этом содержать их в скотских условиях.

Это все очень славно, но пока у меня есть тут незавершенное дело, я не могу считать себя свободным.

А Немцов — он может, наверное.

— А вы уже небось чемоданы пакуете, Макар Ильич?

— Чемоданы? Хм… Право же, какие у арестанта чемоданы? Все мое имущество — памятная кружка. Только не дело это — бросать класс за неполный год до выпуска. И с самоуправлением все только началось, заглохнет же без меня… В общем, Ученой Страже придется обождать.

— Понятно… Спасибо.

Появляется Прасковья Никитична. Окидывает Немцова нежным взглядом, а потом меня — критическим. Извлекает иглу из вены.

— Локоть сожми! Голова не кружится?…Лизка, брысь с кровати!

— Не кружится.

— Ладно, вставай потихоньку. В глазах не темнеет?

— Нет.

— Одевайся. Сейчас тебя через систему оформлю — и можно в корпус.

Встаю на ноги, натягиваю штаны, ботинки и куртку.

Все нормально. Вторая мощная кровопотеря за короткий период — на Земле я бы просто откинулся. Хорошо жить в мире меча — я сам видел меч Гундука! — и, главное, магии.

— Пелагея Никитишна, спасибо. А можно перед уходом в корпус чего-нибудь перекусить?

— Спрашиваешь! Не можно, а нужно! Первым делом — сладкий чай с сухарями, простые углеводы нужны. На обед бы тебе, конечно, говядины… Но и куриные котлетки на пользу пойдут.

— Пойду чайник поставлю, — говорит Макар, и выходит за дверь — в дежурку.

Пелагея стучит ноготочками по планшету.

— А я в уборную, — говорю я самым спокойным голосом, и опять добавляю, не удержавшись: — Спасибо.

И докторице, и Макару — в широкую спину.

Может быть, больше не увидимся.

Сделав по коридору пару шагов, открываю дверь. Не уборной, а процедурного кабинета.

Так… Холодильник… И вот — оно.

Пакет с кровью Строганова.

Вчера, после того удивительного собрания, где Боря Юсупов организовал мне дары для Владык, мы совещались около часа. Судили да рядили: кто пойдет со мной в Изгной, как пойдем. Хотели Макар, Карлос, Степка, Борис… В итоге решили, что пойдут Аглая и Гундрук.

Больше двоих, как нам Сопля объяснил, нельзя было. А двое — это мои секунданты, можно.

Потом Немцов совершил отдельный маленький подвиг, уговорив Прасковью Никитичну отлить у меня столько крови. Докторица бы в жизни на это не согласилась, если б не видела своими глазами, как попущением Олимпиады Евграфовны колонию атаковала Хтонь.

Было понятно, что непотопляемая госпожа Гнедич опять вывернется, сохранит свое положение и продолжит пакостить. Если б она хоть бабкой осталась, народ бы не так охренел. Но теперь очевиден стал масштаб сделки — и что бонусом к молодости бабуля явно себе наменяла и других ништяков. Подготовилась к операции, прикрыла тылы соломкой. Поэтому в то, что жандармская комиссия всех спасет и арестует Олимпиаду, больше никто не верил. И хотя видео с компроматом у нее больше не имелось, но и позволить юной старухе оставаться хозяйкой колонии было нельзя.

Я всерьез полагал — и остальные со мной согласились — что следующим ходом бабули станет покушение на мою жизнь. Тут ей даже на руку, что меня на днях освободят — это в колонии камеры и считыватели эфира на каждом углу, а свободная жизнь, она… посвободнее. И если покушение удастся — ну, все, колония навсегда под Олимпиадой. Да и за жизнь Ульяны я бы тогда много не дал.

Надо было действовать.

Пользуясь той же неразберихой, что позволила нам собраться в актовом зале, Прасковья оформила мне ночь в медблоке. Экстренный забор крови, экстренные процедуры восстановления.

И вот я как огурец, и с пакетом в руке.

В нашем корпусе, пока я лежал на больничной койке, ребята должны были подготовить какой-то там ритуал, чертеж с рунами. Интересно, он считается магией крови — ха-ха! — или нет? Полагаю, что да — и это дополнительная причина сей чертеж не использовать.

Ритуал должен был четенько отправить вниз меня и Гундрука с Аглаей. Как тогда в кабинете Олимпиады. Немцов клялся, что все будет максимально эргономично — и крови потребует сильно меньше, чем забрали тогда, не рыбалке.

…Только ведь чертежи не нужны. Как сказал мне Сопля тогда, в Таре: «Это ваша человечья магия. Она — поверх накручена».

Нужен один лишь камень, который сейчас у меня. Он — и кровь Строганова.

Я мог бы просто сжать камень в руке — опять же, как в Таре, когда отправил Соплю на родные болота, — но это значит, что, перенесшись в Изгной, я бы просто свалился.

Поэтому — пакет. Кровь отлили, она у меня в руках. Я — восстановился.

Пора идти.

Спутники мне не нужны, потому что я сам не знаю, вернусь или нет.

Простите, друзья, я не должен тащить туда никого из вас. Я — Егор Строганов, и это моя мена. А за мной никто отправиться не сможет, ведь у вас больше не будет ни свежей крови, ни Строганова.

Скальпелем, который лежит в эмалированном белом лотке, вскрываю пакет.

Руки, кстати, не дрожат. Это хорошо или плохо? Платить собственной кровью за телепорт к чертям на кулички — даже не в топь Васюганскую, а куда-то за подкладку, на изнанку Хтони — у меня словно входит в привычку. Пора это прекращать.

Достаю камень из кармана куртки.

Переход всегда начинается одинаково — с ощущения, что мир вдруг перестал быть твердым, как положено приличному миру, и стал каким-то полупрозрачным, текучим. Секунду назад у меня под ногами был линолеум медблока, пахло хлоркой и котлетами Пелагеи Никитишны, а теперь все это будто за мутным стеклом.

— Егор, ты где там? — доносится из коридора.

Плюх.

Оплавленное метеоритное железо медленно погружается в вязкую и холодную алую жидкость. К горлу подкатывает тошнота — бывает при телепорте. Мир вокруг — квадраты на желтом линолеуме, кушетка и белые шкафчики, запах недавнего кварцевания — отслаивается кусками, будто лохмотья краски.

…И Егор уже немножко не «там».

* * *

…А тут.

Хижина на побережье реки. Вечные сумерки и туман. Громоздятся горы барахла. Тихий плеск воды.

Иду прямо к хижине, камни — черные, белые, серые — хрустят под ногами.

Мне навстречу вылетает ошалевший Лодочник — тот самый.

— Ты! — орет йар-хасут. — Ты! То есть… Некто…

— Я Егор Строганов, — перебиваю его, сделав шаг вплотную, — Наследник договора моего рода с Нижним Владыкой. Иду, чтобы вызвать на поединок Рядника Договора. Дары Владыкам — при мне. Перевези меня на тот берег!

Болотник пару секунд в изумлении жует губами, потом произносит — с некоторой даже робостью:

— А. Ну. Ежели вот так ставится вопрос. Тогда, конечно, оно совсем по-другому будет.

Стою молча, жду.

— Добро пожаловать в лодку, стало быть… Или не в лодку… В лодке-то у меня уключина сильно громко скрипит, левая… Это неуважительно будет, нехорошо…

Он тоже выпрямляется, сует два грязных пальца себе в рот — и свистит, оглушительно!

Кажется, даже туман от этого свиста немного снесло.

— Хэ-хэй, Карбалык! Ко мне!

Островок посредине реки оживает.

— Оуоуоуоу-у! — гудит из сумерек.

Рокот.

На берег накатывает волна — точно баржа тронулась.

И вот из остатков тумана выплывает он. А впрочем, сейчас скорее оно — мое транспортное средство.

«Ты если четко все это скажешь, Егор Парфеныч — никто не тронет тебя, не бойся. Ни паромщик, ни сам паром».

Не трогают.

Карбалык — тварина величиной с дачный домик, на загривке растут чахлые болотные деревца, а с боков свешиваются в огромном количестве уже знакомые мне раки и угри, извиваются и шлепаются в бурлящую воду. Что любопытно, буркала болотного чуда-юда — размером с мельничные колеса — тоже затянуты бельмами. Он тоже, блин, йар-хасут? — ай, неважно.

Плоский хвост Карбалыка ложится на берег — как трап, — и Лодочник делает приглашающий жест:

— Просим! Просим… Только не обессудьте, линяет он у меня! Третий век уже…

Раками, что ли, линяет? Волшебными… Ладно, тоже неважно. Пускай биологические циклы здешних раков беспокоят друзей Сопли.

Поднимаюсь на борт, или как это можно назвать; Лодочник рядом со мной.

Очень удачно, стоя на макушке у Карбалыка, можно ухватиться за березку. А Лодочник пусть за елку держится, он небось привычный. А еще, надеюсь, бельмастый левиафан не станет фонтанчик пускать, решив, что он — кит. Совсем не хотелось бы.

— Оуоуоуоу-у! — вибрация палубы, разворот корпуса судна.

— Ай, молодец, Карбалык! Уважим гостя!

— Уоур-р-р!

Плывем. То бишь «идем», да? Без компа́са, на опыте. Через мглу.

Наконец, с другой стороны проступает берег, и вроде как светлее становится — сумерки помаленьку становятся не такими густые, рассеиваются.

— Откуда в Изгное свет? — спрашиваю я неожиданно для себя.

— Ну так это самое, от Налима. Гля, сегодня хорошо видно, — и Лодочник тычет пальцем в небо над подплывающим берегом.

Точно. И как я раньше не замечал.

В серых небесах висит рыбина. Висит и светится, и даже как будто немного шевелится.

Жирная такая рыбина, с усиками на подбородке — Налим!

…И черт с ним.

Ладно, вообще-то не черт с ним, конечно. Вообще-то нормальный человек, увидев в небе светящегося налима размером с дирижабль, должен хотя бы на секунду остановиться и заново пересмотреть всю свою жизнь. Но у меня как-то уже кончился запас изумления на эту командировку. Есть сумеречное небо, в небе рыба, под ногами милаха Карабалык, впереди город шекспировских страстей на болоте. Ну да. Значит, так теперь выглядит вторник.

Карбалык приближается к берегу, разворачивается задом, снова кладет хвостяру на полусгнившую пристань.

— Уо!

Не прощаясь, сбегаю на землю.

— Буду потом рассказывать, как Наследника на поединок вез… — бормочет мне в спину Лодочник, но я не слушаю.

Слобода.

Ярусы циклопической барахолки начинаются в полусотне шагов от пристани, и громоздятся все выше, тянутся все дальше, так что отсюда даже городской стены не видно. Но я-то знаю, что город есть — там, в глубине обмотки из этих безумных торговых рядов, памяти, смеха, слез, забвения. Как ракушка в спутанных водорослях.

Хватаю ближайшего йар-хасут за плечо.

— Я Егор Строганов! Наследник договора моего рода с Нижним Владыкой. Иду, чтобы вызвать на поединок Рядника Договора. Дары Владыкам — при мне. Сопроводи меня к городским воротам.

— Большая честь для меня, — бормочет пойманный Вышний, и указывает рукой в дальний проулок. — За мной, господин Строганов! Доверьтесь.

«Тогда они тебя не обманут, Егор Парфеныч, и платы не станут требовать, кратчайшим путем проведут» — учил Сопля.

Поворот, поворот, лесенка. Несет квашеной капустой. Ну, или чьей-то памятью о квашеной капусте, тут не угадаешь.

Кратчайший путь — самый узкий, через самую задницу, это я уже понял. Мой проводник лезет в щели, подныривает под грязные тряпки на веревках, из которых тут состоят целые кварталы. Дырявые сапоги, подвешенные на столбиках, стукаются об дерево.

Вот и городская стена вдали. Дальше сам.

— Как там Кыштыган? — напоследок интересуюсь у провожатого. — Отстроил трактир?

— Не, — машет лапкой карлик. — Его в Вышние обратно перевели, теперь он не Кыштыган, а просто Кыш. Служит в городе трубочистом.

Хм.

Кивнув мелкому — не благодаря его, — шагаю к воротам.

Ба-а, старые знакомые! Мечник и копейщик.

— Опять ты! — доносится из-под шлема. — Учти, в этот раз…

— Я — Егор Строганов. Наследник…

Произношу мантру до конца — стражники с грохотом распахивают обе половинки ворот.

— Проходи!

Не удерживаюсь — напоследок оборачиваюсь через плечо и роняю:

— Запомните, мужики! Правильный ответ — сорок два. Его надо только понять.

Стражники не отвечают, но чувствую, как повисло в воздухе заинтересованное недоумение. Ну, будет ребятам, что обсудить ближайшую сотню лет, которая один миг.

Топаю мимо статуи, по улицам-расщелинам — вперед! О, вот и конная милиция из-за леса, верхом на ящерицах.

— Я — Егор Строганов!.. — и дальше по тексту.

— Сади его в седло, Тарган! Скачи в Ратушу!

«Они должны будут тебе помогать, Егор Парфеныч. Иначе — кара… Да и не смогут они иначе. Только спасиба не говори, спасибо — оно вроде как отдарок. А там будет не мена. Там будет… исполнение».

Ну вот меня парни, которые при исполнении, и домчат. Никогда еще не приходилось ездить верхом на ящерице, да уж.

И вот холл Ратуши. Сотни бедолаг Вышних корячятся в очередях. Скрипят перья. Звучит унылая ругань.

В очереди к окошку «Прием жалоб на прием жалоб» замечаю коротышку с табличкой «Был здесь до вас». Глубоко.

Я тоже встаю — в центре холла, — поднимаю голову к засиженной мухами люстре.

— Я! Егор! Строганов! Наследник! Договора моего рода!..

В Ратуше поднимается паника: начинают метаться и клерки — в нарукавниках и пенсне, — и посетители — с воплями «вас тут не стояло!» Падает какой-то шкаф.

Ну, думаю, немного бодрящего хаоса здешней трясине на пользу.

— Требую проводить меня ко Дворцовому Секретарю! — завершаю я. — Немедля!

Меня даже слегка самого пробрало значимостью момента — для них. Именно сейчас, в давке среди взбудораженных Вышних. История Изгноя, блин, творится! И круги от этого камня, брошенного в болото, пойдут очень далеко.

Сопровождает меня целая делегация, в которой даже мелькают, кажется, изумленные рыла Шамота и Моквы.

Лестница, лестница, лестница.

«Я за бабушкой, полтора года уже стою!» «А я за теткой в кофте в горошек, а вас не помню!» — гомон Вышних несется со всех сторон. — «Ты за мной!» — «Вот и нет!» — «Вот и да!» — «Играем?» — "Еще как играем!'

Напоминает разворошенный муравейник, в котором исчезли вдруг все муравьиные дорожки — и муравьи решили вместо работы играть в азартные игры.

…Вот и дверь в нужный кабинет.

Секретарь поднимает голову от стола.

— Я Егор Строганов…

— Вы принесли Владыкам Изгноя дары? — перебивает меня болотник.

— О да. Только не обоим. Мои дары для Владчицы.

Стопки бумажек у меня с собой нету, да и не нужны на самом деле они.

Но важно, что я не вру.

У меня за спиной, за распахнутой дверью, в коридоре — повисает молчание. Мертвая тишина. Карлики в кабинете — на лесенках у стеллажей — замирают тоже.

Секретарь сканирует меня взглядом, белая пленка истаивает, как тонкий лед на глубокой луже.

Тянутся мгновения.

— Двадцать три добровольных сделки зафиксированы, — шелестит Секретарь, — это достаточная плата за аудиенцию. Хочу уточнить еще раз: дары для Владычицы?

— Да. Только лишь. Не для Владыки!

— Зафиксировано.

Он отставляет в сторону печать с изображением песочных часов. Берет другую — ту, где две чаши весов.

— Вашу руку.

«Послушай, сосед Сопля, то есть, конечно, Ялпос. А ведь ты мне сливаешь сведения, которые… очень дорого стоят».

«Все так, Егор Парфеныч, все так. Олимпиада Евграфовна не смогла расплатиться бы».

«Ну а я чем с тобой должен расплачиваться? Неужто все эти инсайды — за счет пятка кухонных работников?»

«Не просто работников, а партнеров, — поднимает палец Сопля; теперь ноготь на нем нормальный, хоть и обгрызенный, а не как на куриной лапе. — Во-вторых же, Егор Парфеныч… Я с вас по нижней планке беру. Знаете, почему?»

«В знак наших добрососедских отношений».

«Не только. Я, понимаете ли, вот что осознал. Не хочу становиться Нижним. Я теперь этого боюсь, пуще смерти! И вот держу цены крохотными. Не нужны мне сильные мены. Ни с кем!»

«Почему боишься-то, Ялпос?»

«Увидите Нижних — сами поймете, Егор Парфеныч».

Между тем Секретарь сжимает мое запястье железной хваткой. Пожалуй, реши я сейчас посопротивляться — не вышло бы. Поздно!

— Вот ваша виза, Строганов, — скрипуче произносит болотник, и штампует весы на тыльную сторону моей правой ладони.

Рука вспыхивает зеленым огнем, да и весь я — тоже.

Боль пронзает все тело, каждый нерв.

Логично: к престолу Владык положено прибывать в скрюченном состоянии.

Я со стоном пытаюсь выпрямиться, а стены канцелярии тают. Карлики на лесенках возвращаются к работе, как не было ничего. «Строганов Е. П., дело закрыто в связи с самовозгоранием».

А вокруг меня — тронный зал!

Наконец-то.