Пост охранника на входе в административный корпус пуст, на столе валяется наполовину решенный кроссворд. Я иду по коридору — кажется, половина жизни у меня проходит в этих казенных коридорах — и думаю почему-то не об Олимпиаде и даже не о себе, а о Немцове. Он же рассказывал, за что его посадили — он преднамеренно и целенаправленно вот так же куда-то шел, чтобы убить очень плохого человека. Немцов, правда, говорит об этом как о неправильном решении.

Да ясный пень, это неправильное решение.

Но иногда единственно возможное.

А то как-то глупо, действительно — я мотаю срок за убийство, а сам так никого и не убил.

Кстати и камера над кабинетом выключена. Помнится, один из охранников жаловался, что система наблюдения всегда очень долго загружается. Кажется, этого парня мы утром нашли на посту с перегрызенной глоткой.

Дверь в кабинет бабушки попечителя не заперта. Как будто только меня и ждут.

— А, вот и ты, Егор, — Олимпиада Евграфовна радушно улыбается. — Заходи, заходи. Извини, тут не прибрано, гости только что отбыли…

Действительно, стол накрыт к чаю, и явно на несколько персон. Кто мог посещать замурованное снаружи помещение в разгар Инцидента? Да ясно, кто, бабуля связи налаживает с новыми деловыми партнерами. Не суть важно.

Вроде я и помню, что случилось с Олимпиадой, а все равно трудно отвести от нее взгляд. Она успела переодеться из старушечьего платья в такое… вроде и строгое, а не очень. Мертвые косметические глаза — мода, доступная только Срединным! — очень подвижны, так и стреляют во все стороны. Какая же она теперь молодая, привлекательная… и омерзительная.

— Ты что творишь, сука старая? — как-то мне не до расшаркиваний. — Знаешь, что погибли разумные?

Олимпиада приподнимает точеную бровь:

— Неужто погиб кто-нибудь из магов?

— Нет, цивильные. Но…

— А, простецы. Что поделать, судьба их такая, лес рубят — щепки летят. Не бери в голову, Егорушка. Главное — чтоб сильные возвысились. Надеюсь, у нас свершилось хотя бы несколько инициаций. Впрочем, не в том цель…

— Да какая, нахрен, цель? — вспоминаю, как Коля лежал лицом вниз под густым ковром дрожнецов и даже не пытался пошевелиться. — Твой внук едва не погиб, ты это понимаешь?

— Брось, Николай сильный, я знала, что он сможет за себя постоять. Какой же ты пылкий юноша, Егор… Я ведь тебе уже объясняла, Договор — дело конфиденциальное. Мена, как и счастье, любит тишину.

— Как ты вообще смогла заключить свой Договор в обход моего?

— Так уж и твоего, — Олимпиада усмехается. — Договора твоего рода, Егор. Ты — всего лишь наследник, а дела решаются с Рядником… если, конечно, ты не одолеешь его в поединке на Арене. Но это едва ли, Егорушка, Парфен врос в Изгной крепко, он теперь Низший, а Низшие несокрушимы. Он тебя как комара прихолопнет, если станешь его раздражать. Так что не бери на себя лишнего, живи свою жизнь… у твоих друзей ведь все хорошо? И в дальнейшем будет хорошо, если ты не наделаешь глупостей, охладишь горячую свою головушку…

Я вдыхаю воздух сквозь стиснутые зубы. Руки сами берут наизготовку автомат и сдвигают рычаг предохранителя.

Нет, ну это же со всех сторон правильное решение. Смерть Олимпиады либо растрогнет ее Договор, либо его унаследует Коля, с ним мы все уладим миром, его самого тошнит от этих интриг. Мерзко, конечно, что она — женщина… Останься она бабулей, я бы, наверное, не сдюжил. Но эти молодость и красота — я же помню, что они оплачены мечтами и сокровенными воспоминаниями пары десятков обманутых подростков. А сверх того, как бы на сдачу — жизнями девяти мужчин и женщин, вся вина которых заключается в том, что они работали в Тарской колонии. И все это будет продолжаться, если я не…

Поднимаю ствол.

— Не бери на себя много, Егорушка, — Олимпиада тонко улыбается. — Ничего-то ты не изменишь, милый мой отважный, но глупый мальчик…

Палец ложится на спуск… Так, стоп. Возьми себя в руки, Строганов. Эта стерва меня провоцирует, причем очень грубо. На самоубийцу она меньше всего похожа, значит…

Формирую эфирный шарик — совсем хилый, такой разве что прическу растрепать может — и направляю прямо в лицо победно улыбающейся красавице. Не долетев до ее мертвых глаз несколько сантиметров, мой символически снаряд вопреки заданному импульсу резко уходит в сторону. То же самое происходило, когда йар-хасут явились в нашу казарму, чтобы забрать то, на что имели право по Договору.

И еще раньше… когда я, свежеиницированный маг второй ступени, верил, будто смогу забороть князя Чугая. На самом деле даже если бы я тогда обрел не вторую, а двести двадцать вторую ступень, и еще притащил бы пару ядерных бомб в карманах, с головы Чугая не упало бы ни волоса. С тем же успехом можно вести армию в бой за то, чтобы изменить значение числа π. Йар-хасут, которые действуют согласно условиям сделки — все равно что закон природы.

Вот оно как! Возвращаю 'татаринов’на предохранитель и плюхаюсь в кресло, закинув ногу на ногу.

— Слушай, Липочка, а какой смысл вообще тебе так здорово выглядеть, если это все равно… одна видимость? Ты теперь будешь жить вечно, да? Но разве это можно назвать жизнью? Станешь вечно собирать чужие чувства и воспоминания, как бомжиха на помойке — пустые бутылки…

— А это не твоего ума дело, Егор.

Молодая старуха недовольно кривит губы. Может, насчет эмоций я погорячился — она и правда раздосадована. Хотела спровоцировать меня на выстрел. Я ведь тогда действительно стал бы убийцей, пусть и несостоявшимся… так даже обиднее. Психологические игры, ять…

— Я знаю, что вы покопались в моем сейфе, — цедит Олимпиада. — Весьма предосудительный поступок. А главное — бесполезный. Ты должен понимать, что информация скопирована в надежное место. Но мы же не хотим испортить этим молодым магам будущее, правда, Егор?

Ну да, старуха еще не знает, что файлы с записями удалены из облачного хранилища. Что ж, не буду портить ей сюрприз. Вряд ли она проверяет их каждый день, так что пусть какое-то время проведет в уверенности, что все у нее под контролем. Это стоит минуты морального торжества, которую я мог бы получить прямо сейчас. Пытаюсь придать своему голосу нотку неуверенности:

— Чего ты от меня хочешь, что я должен сделать?

— Ты должен ровным счетом ничего не делать, Егорушка, — Олимпиада тепло, душевно улыбается. — С минуты на минуту прибудет опричная инспекция. Спокойно и честно рассказывай все как было… по эту сторону, понимаешь меня? Инцидент на то и инцидент, чтобы просто произойти. Хтонь-матушка непредсказуема, а защита колонии, должно быть, обветшала. Уверена, ты и твои друзья сражались героически, это отличный повод поднять вопрос о вашем досрочном освобождении. А дела Изгноя государевых людей не касаются. Понимаешь меня, Егор?

— Чего тут не понять.

Как то ни странно, в этом я вполне с Олимпиадой солидарен — ни к чему втягивать власти в наши… внутренние дела.

— Вот и славно. Ты такой умный мальчик, Егор… Не веришь, наверное — но я в самом деле не желаю тебе зла. У тебя вся жизнь впереди, так постарайся же не испортить ее. А теперь ступай.

Ухожу, не прощаясь. Обойдемся без политесов.

Едва я выхожу из корпуса, небо наполняется низким гулом, но в этот раз у него самое что ни на есть немагическое происхождение: это пять… нет, семь конвертопланов. Определяю по раскраске машин: спасатели, парамедики, опричные боевики и инспектора. Явились — не запылились…

Ладно, эти уж как-нибудь управятся без меня. Я наконец доберусь до койки.

* * *

С нашествием тварей из аномалии было покончено, и нас затопила хтонь иного плана — бюрократическая. В колонии стало не протолкнуться от разного рода чиновников: дознавателей, ревизоров, экспертов по аномальной активности, санитарных, медицинских и пожарных инспекторов. Прибыли еще какие-то педагоги-методисты и социальные психологи, о существовании которых раньше никто не подозревал. Все они бесконечно задавали вопросы, заполняли чертову прорву документов, затянули все красно-белой лентой и табличками вроде «Не входить», «Зона следственных действий», «Особая санитарная обработка» — нечеловечески бесило, когда они перегораживали проходы в уборную. Но сильнее всех достала непомерно активная дамочка, которая составляла двухсотстраничный отчет о «морально-психологическом климате в коллективе». Быстро сделалось ясно, что до ее прибытия этот климат был в общем-то ничего, терпимый.

Разумеется, вся эта ученая и бюрократическая рать о причинах Инцидента ничего не выяснила, зато все наши действия были восстановлены поминутно, чтобы, как водится, разобраться как следует и наказать кого попало. Крайним за неготовность учреждения к чрезвычайной ситуации назначили старину Дормидонтыча. Его отстранили от должности, и он бродил повсюду с потерянным видом, обжигая нас полными горечи и отчаяния взорами.

Зато всем, кто участвовал в спасательной операции, вышло поощрение. Ротмистра Леху повысили до майора — он таки выбился из обер-офицеров в штаб-офицеры, хотя мордастый мужик в телевизоре и обещал, что этого никогда не произойдет. Отличившимся при обороне колонии почти прямым текстом обещали скорое досрочное освобождение — разумеется, в том числе мне и моей команде, кроме Саратова, который и так уже со дня на день должен был выйти на волю. По всему выходило, что следующий учебный год Тарская колония встретит без нас.

Но главным героем оказался Немцов с его действиями по защите воспитанников. К нему дважды приезжали большие группы фриковатого вида дядечек и тетечек из государственных научных структур — здесь это называлось Ученая Стража. Все это было, конечно, ужасно секретно, но слухами Твердь полнится — кажется, нашему преподавателю магии настойчиво предлагали досрочное освобождение и важную должность в какой-то престижной конторе. Пелагея ходила с красными глазами и разговаривала неестественно ровным голосом; жаль было ее, она ведь тоже как кремень себя проявила в чрезвычайной ситуации, несколько жизней спасла — все раненые в Инциденте уже встали на ноги. Да и колонию в целом было жаль, у Немцова, конечно, хватает своих тараканов — но где найти преподавателя ему на замену? И в целом без него будет уже… не то. Но понятно, что ему следует в первую очередь думать о себе — не старый еще мужик, башковитый, талантливый. Не тухнуть же ему всю жизнь в наших пердях, обучая юных уголовников основам академической магии.

Единственное, в чем все мы дружно соврали, и сокамерники Немцова нас с этом поддержали — доложили, будто нашли карцер номер семь пустым. Бугрова записали в пропавшие без вести при Инциденте, о Бледном и вовсе никто не вспомнил. Я больше о них не слышал — и надеялся не услышать никогда.

За всей этой суетой я совершенно позабыл про Колю Гнедича. Он со своими приспешниками засел на вилле и не высовывался оттуда. Однако в пятницу Щука разыскал меня в столовой и сказал:

— Дядюшка тебя кличет, срочное дело, говорит.

— Он там как, трезвый?

— Не поверишь — как стеклышко!

— Ладно, доем и сразу к нему.

На вилле хаос — разбросаны строительные материалы и отчего-то… чемоданы с сумками. Это еще что значит? Но прежде чем я успеваю задать вопрос дядюшке, который с суровым видом заталкивает клетчатый чемодан в оливкового цвета рюкзак — в другой двери появляется Гром, о руку которого опирается Олимпиада Евграфовна.

Она с недовольным выражением переступает через груды мусора.

— Николай! Как это понимать? Я тебя трижды — трижды! — приглашала к себе в кабинет, а вместо этого твой фелефей тащит меня на эту помойку! Я…

— Хочу кое-что сообщить вам обоим, — перебивает ее Николай.

И, вздохнув, дергает рюкзак так, что чемодан наконец исчезает в недрах «оливы».

— Я уезжаю.

— Куда это ты собрался, — ядовито усмехается Олимпиада, — господин попечитель?

— А вот попечителя тебе, бабушка, придется найти другого, — ответно щерится Гнедич. — Я в эти твои игры больше не играю. Баста!

— В мои игры? — изгибает бровь молодая женщина. — Коленька, ты, верно, забыл, что ты принадлежишь роду. И у рода есть свои интересы.

— Щука, как по-кхазадски будет «срал я с высокой колокольни»? — интересуется дядя.

— Кхазад так не скажет, Николай Фаддеич, помилуй! Вот ежели «срал я в глубокий колодец» — тогда запросто…

— Остановись, Николай! — у Олимпиады в голосе лязгает железо, точно при шагах киборга. — Иначе…

— Что, иначе? — скалится Гнедич. — Что «иначе»-то? Может, ты меня наследства лишишь? Ух-х, напугала!

Щука фыркает. Ну да, ну да. В обретении второй молодости есть нюансы.

— Иначе ты потеряешь честь, — чеканит Олимпиада. — Долг дворянина — служба. Иначе ты потеряешь путь, Коля. То есть — себя.

Николай сопит, старуха в теле красотки, презрительно скривив губы, продолжает его давить.

— … Куда ты сбежишь, скажи? В казино? В бордель? Одумайся, мальчик мой. Я знаю, что слово честь для тебя — не пустой звук, Коля. Поэтому сделаем так. Я сейчас ухожу отсюда, — вместе с Егором! — и мы с тобой будем считать, что этой минуты слабости — не было никогда. Потом…

Гнедич сплевывает в раскрошенный бетон.

— Да хрен там плавал. То есть, ты, конечно, права. Насчет службы. Но, слава Богу, в Государстве Российском для дворянина есть еще один вариант. Всегда!

Олимпиада прикусывает губу, а потом лицо ее переменяется с презрительного на заботливое.

— Коленька, это ошибка! Большая ошибка! Мы об сейчас этом вместе подумаем…

— Я уже обо всем подумал, госпожа Гнедич! — рявкает Николай. — Прошение о моем зачислении в особую кавказскую дивизию — подано. И будет удовлетворено. Я меняю статус землевладельца на погоны опричного офицера! И видит Бог — этой мене даже йар-хасут не смогут помешать!

— Будешь, значица, Николай Фадеич, защищать рубежи Отечества от немирных уруков… — тянет Щука, пока Олимпиада Евграфовна стоит столбом.

— На Кавказе нет немирных уруков, — сообщает Гром, мигая лицевым экранчиком.

— Тогда — немирных снага…

— И немирных снага на Кавказе тоже нет.

— Ну что ты докопался! Немирных абреков и кунаков… кто-нибудь же там есть?

— Туры, — докладывает Гром. — На Кавказе есть немирные туры.

— В общем, каких-нибудь немирных козлов на мой век хватит, — рычит Гнедич.

Олимпиада Евграфовна оживает:

— Ты понимаешь, что лишу тебя содержания, Николай? То есть, совсем? Прощай, красивая жизнь, кутежи и праздники? — она обводит «виллу» взмахом руки. — Ты это хорошо понимаешь?

Дядя только качает головой.

— Кажется, это ты чего-то не понимаешь, бабушка. Егор, как там говорил тот болотник? «Холера на оба ваши семейства!» Засуньте свои интриги и капиталы друг другу… куда хотите. Я уезжаю. Моя жизнь отныне принадлежит Государю, с его жалованья и прокормлюсь. Не впервой, бабуля!

Лицо красотки дергается. Наконец, будто забыв о существовании внука, она поворачивается к Грому и Щуке.

— Ну а вы, господа? — воркующим голосом произносит Олимпиада. — Кажется, ваш наниматель неожиданно обеднел, ах, какая неприятность. Да и уезжать собрался. Что скажете о предложении продолжить работу на Гнедичей — под моим началом?

Вот же старая стерва! — напоследок решила насолить непослушному внуку хоть так.

— Мне в Васюганье не очень понравилось, — откашливается Гром. — Электричество у вас слишком часто пропадает. Да и кофе тут не ахти, за хорошим — в Омск надо ездить, в «Малюту»…

— А что скажет господин Хафт? Вы на меня всегда производили впечатление крайне… расчетливого кхазада!

Щука надувает щеки.

— А я, покуда служил Николаю Фадеичу, сформировал некоторую подушку, его попущением! Теперь думаю маленько поопекать господина попечителя… На добровольных началах!

Ни слова больше ни говоря, Олимпиада разворачивается на каблуках и покидает сцену. Гнедич как-то внезапно никнет, словно воздух выпустили. Дергает себя за ус.

— Да, племяш. Так вот…

Щука шлепает себя по лбу.

— Надо у поварихи жратвы взять — на дорожку! Я просил нам отложить… — и исчезает.

— Громила! Иди проверь, как там упакованы мои аксельбанты, — распоряжается дядя Коля.

— У тебя нет аксельба… — заводит было Гром, но Гнедич мечет на него такой взгляд, что даже до киборга доходит, и он ретируется в помещение, возмущенно жужжа детекторами.

— Присядем, — Коля подвигает мне пластиковый стул, однако забухать, против обыкновения, не предлагает. — Я должен сообщить тебе две вещи, очень важные… как родичу и другу. Во-первых, передай мои глубочайшие извинения почтенной Ульяне Матвеевне. Я бесконечно пред нею виноват и даже не имею душевных сил для объяснения с глазу на глаз. В силу обстоятельств и по совокупности свершений я должен признать, что недостоен ея… ее…

— Не дави пафос, Коль, я понял. Честно говоря, тоже так думаю, что вы друг другу не подходите. Неможно впрячь в одну телегу трепетную лань… и немирного тура.

— Будь другом, Егор, передай, что я желаю Ульяне Матвеевне повстречать доброго и честного человека, который одарит ей счастием, коего она достойна…

— Коль, ты чего, в учебнике литературы, что ли? Нормально все будет у Улечки… ты только не обижайся, но всяко лучше, чем рядом с тобой. Ты там, главное, себя-то береги на Кавказе. От абреков и кунаков, конечно, но больше всего — от синей ямы, понимаешь меня?

— Кстати! — оживляется Коля. — Давай по рюмашке пропустим все-таки. Напоследок… Гром, у нас «Старый сервитут» остался?

— Уже упакован!

— Доставай! Кто ж на Кавказ со своим коньяком едет!

Когда Гром приносит бутылку, на табло у него выведена рожица с прямой горизонтальной полосой на месте рта.

Коля разливает коньяк по чайным чашкам:

— Ну, за тебя, Егор! За то, что ты жизнь мою спас!

— Я? Это когда еще?

— Не помнишь уже, да? В начале Инцидента, когда полудница мой мозг досасывала, а дрожнецы пристроились сожрать все остальное.

— А, да тут и вспоминать нечего. Ты что, по-другому бы поступил на моем месте?

— Я? — Коля залпом осушает чашечку, но снова не наливает, а смотрит прямо на меня: — Я, Егор, уже поступил по-другому. На своем месте. Верил, что все это ради блага семьи… Гнедичи тогда в долгах увязли, еще немного — и заводы наши с молотка бы пошли. Вот бабуля и нашла выход — прибрать к рукам имущество сибирских Строгановых. Убедила нас с папенькой, что если не мы, так другая родня все растащит и по ветру пустит, а наследнику все равно место в специализированном учреждении. Это ведь я так устроил, что ты, сам того не желая, человека убил и через это в тюрьму попал.

Честно говоря, не знаю, что на это ответить. Я давно догадывался, что так оно и было, но позднейшие события это вытеснили.

— Я тогда считал себя ужас до чего находчивым и ловким, — говорит Коля, пристально глядя в пустую чашку. — Нашел месмериста, то есть гипнотизера. Не мага, просто умельца, чтобы судебная экспертиза следов эфирного вмешательства не нашла. Внедрил его в ваш дом, да так, что Бельские держали его за своего. Он тебе мозги и промыл, а заодно этого, как его, Александера настропалил, чтобы он брякнул ту фразу, которая для тебя стала спусковым крючком на неконтролируемое насилие. Все прошло без сучка, без задоринки, и следствие ничего раскопать не смогло. Я себя чувствовал прям-таки Йамэсом Вондионом, агентом 009, как в авалонских боевиках…

— А чего не хитроумным Одиссеем?

— Нет, Одиссей… у него была доблесть, он за счет больных детей свои вопросики не решал. Потом я себя утешал тем, что колония каким-то образом пошла тебе на пользу. Но это, сам понимаешь, не моя заслуга. Я очень перед тобой виноват.

Повисает неловкая пауза. Слышно, как Гром в доме передвигает багаж. Даже жаль, что Коля не разливает еще коньяк, сейчас в тему было бы.

С трудом подбираю слова:

— Коль, ну, хорошо, что ты повинился. Это большого мужества требует, уж поверь, я-то знаю. Стаю дрожнецов загасить проще, чем признать, что был неправ. С тех пор много воды утекло, мы оба уже… другие люди. Тебе прощение мое нужно? Так я зла не держу.

— Прощение тоже, но… сам понимаю, что поздно, и все-таки, — Коля роется в кармане сюртука и извлекает железку — диск памяти. Кладет на стол между нами. — Здесь записи, удаленные из банка вашего домашнего искина. Могут, полагаю, стать доказательством для суда. Подтвердят, что ты невиновен, что тебя зря осудили…

Очередную неловкую паузу прерывает появление Щуки со стопкой контейнеров и мазком помады на щеке.

— Трюм пополнен припасами! — гордо провозглашает он. — Все готово к отплытию, капитан.

— Тогда в путь, друзья! — Коля встает из-за стола. — Рад был… познакомиться с тобой, Егор.

Крепко обнимаю сначала его, потом Щуку и заодно уж вышедшего на крыльцо Грома.

Возвращаюсь в корпус, унося в кармане билет на свободу.

* * *

— Ах, меня преследует злая судьба, — причитает Ульяна. — Должно быть, я отмечена тяжелым роком! Все мужчины, которым я позволяю приблизиться к себе, становятся… жертвами… различных обстоятельств! Верно, мне следует уйти в монастырь, чтобы никто больше не пострадал из-за того, что дерзнул… ну… проявить ко мне симпатию!

Ульяна подносит к глазам платочек и исподволь оглядывает воображаемый зрительный зал — хотя в помещении для свиданий с посетителями нас всего трое, мы и Арина Калмыкова. Арина ловит мой взгляд и понимающе закатывает глаза:

Вздыхаю:

— Уля, милая, ну зачем же сразу в монастырь! Подумаешь, не повезло с женихами… два раза подряд. С кем не бывает! Жизнь теперь сложно устроена, мало кто влюбляется с первого взгляда и навсегда. Все устаканится. Какие твои годы?

— Но почему, — всхлипывает Ульяна, — почему Николенька не задержался, чтоб проститься со мной? Неужто я… не стою даже такого душевного усилия?

— Нет-нет, Улечка, ты всего стоишь! — горячо протестую я. — Просто… ну что поделать, так вот мы, мужики, устроены. На орду монстров выйти с черенком от лопаты не боимся. А объясниться с девушкой — боимся…

Арина кидает на меня быстрый взгляд, но ничего не говорит.

— Все-таки я уйду в монастырь… — продолжает рисоваться Ульяна.

Арина обнимает подругу за плечи:

— Послезавтра мы с тобой обязательно сходим в монастырь. К обедне, а еще мать Василия просила помочь в оранжерее… А потом я тебя свожу в кондитерскую. Куда хочешь, в Siberia.exe или в «Почти настоящий лембас»?

— В «Лембас» хочу, но там же все ужасно калорийное…

— Ничего, по такому случаю нам с тобой можно. Один день будем есть вообще все, что захотим. Ну, полно, не плачь, все будет хорошо. Так, Егор, ты говорил по телефону, у тебя дело какое-то?

— Да. — Ульяна как раз перестала всхлипывать, да и все равно в этом тандеме мозг — Арина. — Ко мне попали данные, которые могут стать основанием для пересмотра моего приговора. Нужно нанять юристов, которые смогут грамотно передать их в следственные органы и добиться повторного рассмотрения дела. Вот, данные на этом диске.

— Тебя могут освободить, Егор? — простая душа Ульяна мигом забывает о своих горестях, круглое лицо расплывается в улыбке. — Но ведь тебя и так уже освобождают, за спасение разумных в Инцидент.

Терпеливо объясняю:

— Это разные вещи, Ульяна. За поведение в Инциденте мне и тем, кто отличился, предлагают досрочное освобождение. Это значит, что рискнув собой для спасения других, мы искупили преступления. Но я хочу добиться пересмотра приговора и оправдания. Очистить свое имя… и лишить власти всех уровней рычага воздействия на меня. Для этого сейчас есть основания. Я не виновен в смерти Александера фон Бахмана.

— А кто? — хлопает глазами Ульяна. — Кто в ней виновен?

— Теперь получается, что уже никто. Следствие быстро установит, что гипнотизер, который вложил мне в подсознание неодолимую потребность в убийстве, скоро после этого погиб… от несчастного случая. Концы в воду, что называется. И… пусть так и будет. Теперь уже важно не это.

— Могу рекомендовать кхазадскую юридическую фирму, «Шварцштайн и Айзенфауст», — деловито говорит Арина. — Специализируются на делах дворянских родов, особенно в Сибири. С опричниной работают напрямую, без посредников. И главное — «Шварцштайн и Айзенфауст» не связаны ни с Гнедичами, ни с Бельскими… ни даже со Строгановыми. Но, сам понимаешь, цены у них…

— Деньги — не проблема. Да, звучит как то, что мне нужно.

— Отлично, тогда мы с Ульяной по пути домой заедем в их представительство и передадим твои материалы.

— Как ты думаешь, каких сроков рассмотрения дела стоит ожидать?

— Оформление материалов, экспертиза, судебное заседание… Все это может затянуться на две недели, например.

— На… сколько?

Я привык, помогая другим воспитанникам решать их дела, что любая, даже самая ничтожная бумажка гуляет по бюрократическим инстанциям месяцами — в этом Государство Российское ничем не отличалось от России моего мира.

— При благоприятном стечении обстоятельств процесс уложится в десять дней. Дворянский суд тоже перегружен, Егор…

Ах да, чуть не забыл — я же в сословном государстве нахожусь. Бюрократическая волокита — для цивильных, а дела магов-аристократов имеют совершенно другой приоритет.

— Не стоит терять время, — говорит Арина. — Улечка, ты готова выезжать?

Тетка послушно кивает. Понятно, что в этой паре она играет вторую скрипку. Обнимаю ее на прощанье, благо в это помещение посетителей пускают без гостевых браслетов.

— Все будет хорошо, Улечка, — говорю мягко, как с ребенком. — Понимаю, ты расстроена тем, что так все получилось с Николаем. Но скоро ты поймешь, что так оно лучше для вас обоих. У нас с тобой выдался тяжелый год. Но скоро я вернусь домой, и все пойдет на лад, вот увидишь. Ты ведь не против, если мои друзья поживут у нас первое время?

— Конечно, Егор. Это ведь твой дом. И я надеюсь, что твои друзья станут и моими. Мне бывает… так одиноко.

Пока мы прощаемся, Арина сдержанно смотрит в сторону. Все-таки она потрясающая девушка — умная, собранная, тактичная. Но ведь это не значит, что у нее нет чувств. Между нами ровным счетом ничего не было, мы даже за руки не держались. Но из-за того, что она столько мне помогает, по Васюганью ползут слухи. Арине должно быть непросто находиться в таком… неопределенном положении.

Да и… только ли в слухах дело?

Прошу:

— Уля, будь добра, подожди в машине. Мне нужно перекинуться с Ариной парой слов.

— А-а-а, вот оно как! — Ульяна многозначительно поводит бровями. — Конечно-конечно, можете не спешить, я обожду!

Вот и эта туда же… Ну что с ними будешь делать. Сибирь — большая деревня все-таки. Очень большая.

Мы остаемся вдвоем. Арина смотрит на меня вроде бы невозмутимо, с вежливым любопытством, но жилка на ее шее бьется чуть чаще. Удивительно красивая девушка — живые карие глаза, брови вразлет, подвижные губы.

И это не ее вина, что я все еще… Может, и стоило согласиться на предложение Ялпоса — забыть Вектру, которой нет больше в моей жизни. Освободить место для той, которая должна стать ее частью.

— Арина, я… очень благодарен за всю твою помощь. Не хочу, чтобы ты думала, будто я бесчувственный дундук и принимаю все как должное. Я ценю все, что ты делаешь, правда, и…

Повисает пауза. Арина мне очень нравится — но сейчас я бы, может, предпочел стоять напротив стаи дрожнецов и пары полуденниц. С черенком от лопаты, ага.

— Не буду врать, будто мне это все совсем не трудно, — Арина опускает глаза, на губы падает тень ресниц. — Но… до нас же доходят известья о том, как много меняется в колонии. И уже не только в ней. Многие возлагают надежды на молодого хозяина Васюганья… на тебя, Егор. Я… тоже… вот.

Понимаю, что могу сейчас ее поцеловать — и хочу этого. Так было бы проще, чем словами.

Но есть препятствия, и они не только в прошлом — в будущем тоже.

— Я знаю, Арина, ты ждешь от меня… слов, поступков. Не хочу, чтобы ты думала, будто я просто делаю вид, что не понимаю этого. Прости, я так запутанно говорю, тоже волнуюсь, ты для меня очень важна, и я чертовски боюсь все испортить. Потому что мне предстоит кое-что сделать, и до этого я не могу… строить планы на будущее.

— Да, я понимаю, тебе сперва нужно освободиться из колонии!

— И это тоже, но тут как раз вопрос времени… Есть еще кое-что. Знаешь, ты — единственная, кому я об этом говорю. И то не могу рассказать много. У меня есть… очень важное нерешенное дело. Нужно… кое-где побывать. Не буду делать вид, будто понимаю это все до конца. Может, вообще не понимаю. Если честно, я не уверен, что вернусь. Или что… вернусь тем же, кто уйдет.

— Я понимаю, — голос Арины едва заметно дает петуха от волнения. — Это ваши тайные строгановские дела… И однажды ты уже изменился.

— Да. Потому я ничего не могу тебе обещать. Если я вернусь…

— Когда. Когда ты вернешься, Егор.

— Надеюсь, так. Тогда мы с тобой все поймем и все решим.