— Ну чего выпендриваешься, Бледный? — неприязненно спрашивает Аглая. — Ты же на Авалоне не был отродясь. Нет, мы ни хрена по тебе не скучали, мелинкэ.

Последнее слово на эльфийском означает что-то вроде «миленький», но Аглая произносит его с явным пренебрежением.

А вот Гундрука волнует совершенно другое:

— Слышь, Бледный, ты как подкрался? Я ваще не слышал… Портал что ли у тебя? Так тут не работает эта хрень…

Как бы ни был могуч и восприимчив наш боевой маг, против двадцати лет тренировок скомороха, которые Бледный украл у меня, он все равно что ребенок. Гундрук занимается спортом без изуверств, ломки костей, вытягивания сухожилий и прочих скоморошьих техник. Для здоровья это куда благоприятнее, а вот возможностей дает меньше.

— Есть многое на свете, друг Горацио, — загадочно усмехается Бледный, — что не подвластно электрификации.

— А почему ты без браслета-ять? — встревает Степка.

Эльф горделиво игнорирует маленького гоблина с его неприятным вопросом. Он подходит к нам ближе — движения плавные, текучие и невероятно быстрые. Удивительно, но даже с сальными лохмами и в собравшей всю пыль подземелий форме эльфяра выглядит элегантно. Что ж за раса такая…

— Чо пыришься, мухолюб? — Гундрук, видимо, по движениям Бледного что-то понял, и теперь в его голосе нет привычной ленивой уверенности в собственном превосходстве. — В табло захотел?

— А попробуй, пропиши мне в табло, орчара! — ухмыляется Бледный. — Ну? Что, зассал идти против профи? Это тебе не слабаков у сортира прижимать!

Гундрук с воем бросается вперед, но Аглая успевает поставить поперек коридора упругий щит из теплого воздуха — орк врезается в него и пружинит назад, нелепо рухнув на задницу. Аглая цедит, обращаясь к Бледному:

— Нангва рох ан гурт, ион э-амбарт!

Тот не остается в долгу:

— А гурт бен гвайт!

Не знаю, что эти эльфы друг другу так экспрессивно говорят, но явно что-то очень обидное.

Так, пора навести порядок:

— Брейк! Угомонились все! Эдичка, ты уж извини, но мы тут несколько утомились, пока ликвидировали апокалипсис, и, как говорится, не в ресурсе, чтобы уделить должное внимание твоей восхитительной персоне. Чего тебе здесь нужно?

Бледный отвечает неожиданно без агрессии:

— Я пришел вытащить отсюда Никиту Бугрова.

— А, ну так мы тоже. Интересно, как ты собрался открывать карцер без ключа? Надеюсь, Никитос там не откинул копыта, пока мы тут выясняем отношения… Так, все успокоились, у нас спасательная операция во все еще аномальной зоне, и новые твари могут нагрянуть в любой момент. Между собой потом подеретесь, когда выживем.

«Я выживу и перезвоню». Продолжая говорить, я нахожу и отпираю седьмой бокс. Открываю дверь, и от сердца тут же отлегает: валяющийся на койке Бугров подносит ладонь к глазам, закрываясь от света.

— Вы охренели, врот, меня в темноте и без жратвы держать? — Бугров бычит, значит, с ним все нормально. — Твари конченые… И какого хрена тут аномалия?

От радости игнорирую грубость, адресованную, вдобавок, не мне:

— Никита, как ты тут? К тебе сюда никто не лез?

— Были какие-то шизоглазики… Я щит поставил, земля ж кругом. Чо у вас творится тут? Почему приперлись вы, а не вертухаи?

— Должно объяснять. Идти можешь? Двигаем в казарму, там перетрем.

Бугров, против обыкновения, не ерепенится — случившееся даже его слегка выбило из колеи. Он выходит из карцера, без особого интереса обводит взглядом мою команду — и тут видит Бледного.

— Эдик? Как живой… А чо без браслета? Как снял?

— Да, вот, снял, — Бледный поводит рукой так, как с очевидностью, в норме невозможно даже с эльфийской грацией.

— Ка-ак? — орет Бугров. — Как ты это сделал, колись, ска!

— Слушай, ну, было… средство, — Бледный отводит глаза. — Где я его взял, больше нет. Оно на одного было, правда, Никитос!

Оно, вообще-то, мое — было и есть. Сила скомороха, которую я получил у наемника Шурика в честной мене, долго сомневался, применять ли на себя — и в итоге просто неудачно спрятал, а Бледный ее подрезал. Глупо получилось. Потребовать назад? Это еще глупее, Бледный по своей воле не отдаст, и силой его не вынудишь — мы его даже всей толпой не прижмем. А орать, что имеешь право на то, чего не можешь получить — это очень… жалко. Так даже самые отбитые йар-хасут не делают.

— И что, ты теперь, ска, один на рывок пойдешь⁈ — мечется Бугров. — Мы же вместе хотели из этого курятника сваливать!

— Да, я сегодня ухожу, — Бледный говорит, не поднимая глаз. — Т од э-амбарт… знак судьбы. Хтонь уже отступает, а в колонии бардак, охрана вся в корпусах, камеры не работают. Более благоприятного времени уже не настанет. Прости, Никита.

— Простить тебя, ска? Вот тебе прощение-на!

Бугров рвется вперед и мощным своим кулачищем заезжает Бледному в лицо… вернее, в стену, возле которой тот стоял долю секунды назад. Эльф отреагировал так быстро, словно переместился во времени, а не в пространстве.

Бугров коротко воет от боли в ушибленной руке, смотрит на нее и принимается отчаянно крутить браслет. Поднимает на меня опрокинувшееся лицо:

— Строгач, а когда мы осенью на рывок подорвались, помнишь, этот крендель, — кивает на лежащего в отключке Тихона, — говорил, мол, места знает, где браслет можно снять…

— Тихон тогда выдавал желаемое за действительное, — вообще не люблю Бугрова, но сейчас жалко его, дурака… — Опричные технологии — не такая штука, которую можно спилить в гараже. Мы же все на самом-то деле отлично это понимали…

— Прости, Никита, — тихо повторяет Бледный.

Жалеет сейчас, наверное, что перестал быть эгоистом. Так оно проще было бы.

Хотя момент самый неподходящий, мне вдруг приходит в голову, как же сильно все изменилось за неполный год, с сентября. Тогда Карлос был врагом номер один. Гундрук был просто глыбой мышц, которую натравливали на непокорных. А Бугрова я считал своим, надежным, хоть и упертым до невозможности. Гланька тогда чуть не до визга Карлоса ненавидела, а сейчас вон как они трогательно за руки держатся…

Они все так молоды, так легко и быстро меняются…

Бугров вдруг орет и со всей дури залепляет кулаком в стену. Еще и еще. С потолка сыплется штукатурка. Хватаю его за плечо, заламываю руку за спину:

— Ты чо творишь, придурок?

— Пус-сти-на… — шипит Бугров. — Я себе, ска, кости переломаю, руку нахрен отгрызу — но свалю! Не могу больше здесь, с вами, врот…

— Так, а ну-ка охолони, — продолжаю его фиксировать, ненормально это — смотреть, как человек сам себя калечит. — Сдохнешь или здесь от кровопотери, или чуть опосля — от заражения крови. Вот и все, чего ты добьешься.

— Слышь, лады, — Бугров перестает вырываться, и я отпускаю его. — Но я по-любому свалю. Лучше кони двинуть от электрошока, зато на воле.

Бледный наконец поднимает глаза. На меня.

— Строганов, ты ведь можешь произвести… обмен?

Становится интересно.

— Допустим, могу.

— Тогда… забери у меня эту силу и отдай Никите. Пусть он тоже снимет браслет, и мы уйдем.

Да, это уже не тот Эдичка Гортолчук, который бросил товарищей на съедение лезвоящеру.

Вот только здесь все имеет свою цену. Даже правильные решения.

Особенно они.

— Да, я могу забрать силу у одного и отдать другому — если обе стороны обмена согласны. Но есть нюанс, Эдичка. Эта сила, которой ты сейчас по-хозяйски распоряжаешься — она моя по праву. Я согласен взять ее у тебя и одолжить Бугрову на время, которое требуется, чтобы снять браслет — но ни минутой дольше. После я заберу ее себе, и уже навсегда. Сделка будет такова, или мы сейчас просто уйдем, а вы выкарабкивайтесь как знаете.

Бледный на пару секунд прикрывает глаза, потом поднимает голову и смотрит прямо на меня:

— Я согласен.

— Хорошо. Согласие Бугрова тоже нужно, у этой сделки три стороны.

— А? Что? — вскидывается Никитос. — Тогда я браслет сниму? Да ска, конечно на все согласен, чего там надо?

— Сделка заключена, — сам чувствую что-то от интонаций йар-хасут в своем голосе. Понимаю — нутром чую — что теперь уже ни одна из сторон не может изменить решение.

Смотрю на Бледного изнутри. Его внутренняя конструкция похожа на изящный, но ветхий дом. Посреди — чужеродный блок. Скоморошья сила. Подхватываю ее легко, почти без усилий — она и не была тут закреплена.

Поворачиваюсь к Бугрову. Смотрю внутрь. У него все проще — сплошные несущие балки, никакого изящества. Вкладываю силу туда. Бугров выдыхает, и я вижу, как конструкция внутри него вздрагивает, принимает новое, перестраивается.

— Готово, — говорю я.

Бледный приваливается к стене, лицо серое, глаза закрыты. Бугров разминает пальцы, потом сжимает массивную свою кисть, противоестественным образом выворачивает запястье — и браслет летит на пол, со звоном ударяется о плитку. Бугров расправляет плечи, поднимает лицо — и долго, яростно, торжествующе кричит.

Так, эмоции — это все очень мило, но не станет ли он сейчас сопротивляться возвращению силы? Сделка каким-то образом сработает в любом случае, но все равно насилия хотелось бы избежать.

Но Бугров заканчивает кричать и сам поворачивается ко мне:

— Забирай. Это… не мое.

Черт, нужен предмет для переноса! Не собираюсь же я принимать в себя чужую силу. Она снова будет моя, но на внешнем носителе, как и было. Хлопаю себя по карману — там только рожок с патронами, но его надо будет сдать. Все на мне, как назло, казенное… А сделка требует завершения немедленно.

Оглядываю свою команду:

— Дайте что-нибудь, любую ненужную хрень, быстро, ну!

Все принимаются рыться в карманах, но, кажется, без особого успеха. Даже Гланька сегодня без сережек — ну да, их же всех среди ночи подняли.

Бледный трогает меня за рукав:

— Возьми.

В его ладони шоколадная конфета в истершемся фантике — видно, долго таскал в кармане на черный день, а теперь от сердца оторвал. «Карнавальная маска». Ну да, ну да.

— Спасибо, Эдик.

Снова смотрю Бугрову внутрь — в этот раз дается тяжко — и вкладываю силу скомороха в конфету, не встретив сопротивления. Чувствую себя так, словно вагон разгрузил.

Длинный выдался день.

— Идемте, — говорит Аглая. — Мы уже слишком долго тут… переливаем из пустого в порожнее.

— Надо же еще этих вывести, Немцовских сокамерников, — вспоминает Карлос. — Там наш препод по магхимии и кхазад-киборг.

Честно говоря, я за этим всем про них едва не забыл. Достаю из кармана ключи и отпираю камеры одну за другой.

Пусто… Пусто… Пусто… Черт, да где же эти двое?

А тут на полу что за пакля? И черепки хрустят под подошвами… Это же останки полуденницы валяются под плинтусом! Как раз между дверями камер №2 и №1.

Отпираю вторую…

— Барук кхазад! — из темноты выскакивает нечто, похожее на свирепого вепря с перекошенным бородатым лицом!

…И я получаю мощный удар в солнечное сплетение, который меня и складывает и отбрасывает одновременно.

— Получи, хтонина! — в руках у кхазада, а это именно он, обрезок трубы, и этим обрезком гном целит не куда нибудь, а в голову Аглаи. И…

Бумс! — в бородатого неадеквата влетает Карлос, который не тратит время на магию, а просто сшибает кхазада с ног.

— Не дамся, паскуды болотные! — ревет бородач, пытаясь подняться. — Барук кха… кха… кха! Едрить вашу налево, вы живые, что ли? Настоящие?

Мы схватили безумного гнома в несколько рук, Бледный ботинком наступил на обрезок трубы, Бугров его гравитацией, кажется, придавил.

— Еще какие, ска, настоящие! — орет Карлос, которому кхазад успел двинуть по скуле металлическим протезом.

Сейчас у Сереги на кулаке кастет из куска льда, и Карлосу стоит больших усилий не съездить в ответ по роже обидчика.

— Братцы! — хрипит кхазад. — Простите меня, ради Эру! Попутал! Нас с Маратычем тут полудница морочила всю ночь! Мозги набекрень…

— Звать тебя как, напомни? — хмыкаю я, разогнувшись.

— Лукич! Техник! А в первой камере Солтык, побратим мой. Вы туда не ходите! Он там в засаде сидит в темноте… Щас я ему в вентиляцию покричу, что все в порядке, кавалерия, ять, явилась с рассветом, выручать нас…

Мы отпускаем гнома, тот ковыляет обратно в камеру и орет:

— Маратыч! Братан! Отбой боевой тревоги! Не вздумай никого травить или подрывать, или чего ты придумал там…

Из камеры №1 мы извлекаем Солтыка Маратовича, нашего препода по магхимии.

Выясняется следующее. Внутри карцера — в коридоре — материализовалась полудница, которая через дверь начала промывать мозги то Лукичу, то Маратычу, то обоим сразу. Капец пришел бы и тому, и другому, если бы не дырка в вентиляции.

Мутант и киборг взялись поддерживать друг друга всеми силами: орали, отвлекали соседа от погружения в пучину рефлексии, перетягивали внимание монстра на себя.

— Славословие Варде помогло-то как, а? — тыкает Лукич мутанта в бок. — Говорю: работает!

— Медитативные техники, что я тебе преподал, тоже немало нам помогли, — скрипит Солтык.

— Согласен, согласен!

В ходе этой изматывающей осады кхазад и мутант, кажется, пересказали другому всю свою жизнь, подружились, побратались…

— А полудницу-то кто прикончил? — шевелю я ботинком фарфоровые черепки.

— Да хрен ее знает, — машет рукой Лукич, — как-то сама рассыпалась, эфир в ней закончился…

Между тем, нам нужно решить один очень важный вопрос.

— Господа арестанты, — кашляю в кулак я.

Однако Солтык Маратович, не дожидаясь моего выступления, неожиданно сам поворачивается к Бледному.

— Эдуард. Рад, что у меня получилось с тобой увидеться еще раз. Пожалуйста, помни! У тебя несомненный талант не только к контролю мелких животных, но и к магхимии. Несомненный талант! Развивай его. А если понадобится небольшая помощь… Ну, ты знаешь, куда обратиться и что сказать. Филиалы нашей организации есть везде.

— Чой-то сразу вашей организации, — ворчит гном, — наши тоже помогут, если нужда возникнет. А то, может, имплант кто захочет поставить? Ну мало ли. Вон, человек себе всю руку отбил, — кивает он на Бугрова. — А была бы железная, как у меня — такую хрен отобьешь!

— Хрен человеку тоже посоветуешь железный? — иронически интересуется Солтык.

— Да уж лучше железный, чем мутированный!

— Та-а-ак, стоп! — прекращаю я перепалку. — Уважаемые Лукич и Солтык Маратович. Правильно ведь я понимаю, что из карцера мы успешно спасли вас двоих, больше никого, и никого, кроме нашей команды спасателей, вы тут в итоге не видели? — киваю на Бугрова и Бледного.

— Кого не видели? — удивляется Лукич. — Никого не видели! Ты вообще о ком, Егор, не пойму?

Маратыч только кивает со значением. Вот и славно.

Бледный подбирает с пола браслет Бугрова — наверное, уже придумывает остроумный способ отправить его в ложном направлении. До выхода из подвала идем все вместе, на этот раз без приключений, просто по восхитительно скучному и предсказуемому казенному коридору. Гланька без видимых усилий формирует тепловую подушку для транспортировки Тихона — как же хорошо иметь мага второго порядка в команде!

Вообще, конечно, то, что я сейчас сделал — пособничество побегу, то есть соучастие в преступлении. Но ощущается это правильным. Тарская колония способна исправить не всех, этим двоим уже довольно… да и нам их тоже довольно. Может, когда я буду смотреть на вещи с другой позиции, придется принимать другого плана решения. А пока они мне пусть и хреновые, но все же товарищи. Пускай катятся на все четыре стороны. Авось в новой жизни они проявят себя лучше — а здесь им уже ничего не светит.

Так, вроде полагается что-то сказать на прощанье. А, ладно, раз уж начал попустительствовать преступлению, надо идти до конца.

— Вы можете в спешке не заметить, — говорю, — но у проходной слева стоят два велосипеда. Все, парни, удачи вам в новой жизни.

— Тебе тоже удачи в твоей новой жизни, Егор, — говорит вдруг Бледный.

Хм, как раз у меня вроде никакой новой жизни не намечается… Странные они ребята, эти эльфы. Но нет времени выяснять, что он имеет в виду.

Пожимаем друг другу руки.

— Магхимия, Эдуард! — напоследок еще раз напутствует эльфа Маратыч. — Не закопай талант в землю!

— Кибертехнологии тоже сила, — пыхтит Лукич, — вот у тебя, парень, рука…

— Сами разберемся, — обрывает его Бугров.

И эти двое уходят. Проходная рядом — и там все еще не должно никого быть. Мне почему-то вспоминается кадр из какого-то фильма, где два зэка в полосатых комбинезонах бегут в рассвет, и это картина нелепая и крутая одновременно… И титры! А может, и нету такого фильма. Может, я придумал.

Проходит минут пять — и вдруг на вышках вспыхивают прожекторы. Это дико, они никогда не работают днем, на рассвете их всегда выключают.

— Чувствуете? — спрашивает Аглая. — Аномалия отступила. Мы больше не в Хтони.

Словно отвечая ей, наши браслеты дружно пищат и мигают — загружается программное обеспечение, устанавливается подключение. Короткая эпоха кровавой вольницы подошла к концу, мы снова становимся частью системы.

— Надо сдать оружие, — дисциплинированно вспоминает Карлос.

Гундрук сжимает рукоять карда — только сейчас вижу, что его лапа и этот меч образуют единое целое.

Мы идем к своим корпусам.

— Надеюсь, водоснабжение уже заработало, — мечтательно говорит Аглая. — В душ хочу — помираю.

— А как думаете, обед сегодня будет? — Степка аж подпрыгивает от любопытства. — А то время-то к ужину! Может, если обед не успеют сварить, то хоть ужин пораньше дадут? И с двойными порциями? Ух, я бы щас макарошек навернул!

И пожурить бы товарищей за такие прозаические устремления, но, честно говоря, мои собственные мечты не более возвышены — добраться бы до койки в казарме. Или… нарастает странное ощущение, что несмотря на предельную степени измотанности, заснуть я сейчас не смогу. Не потому, что я такой нервный и впечатлительный. Просто… что-то еще не закончено.

Проходим мимо административного корпуса. Электрический свет в окнах среди бела дня выглядит неуместно — должно быть, не погасили с вечера. И ярче всего освещены два окна на первом этаже слева.

Окна кабинета Олимпиады Евграфовны.

Ведь все это нашествие монстров было только случайным побочным эффектом. Инцидент произошел, чтобы йар-хасут могли явиться сюда и забрать то, что эта женщина отдала им по своему Договору.

Погибли девять сотрудников колонии.

Ремень автомата приятно оттягивает плечо.

— Ребят, вы пока идите в «Буки», — говорю. — Врача для Тихона найдите. Ну и вообще. А у меня еще осталось одно дело.