Коля лежит у крыльца под черным ковром из гигантских комаров. Обе полудницы обступили его и сосредоточены на нем, на меня — ноль внимания. Что произойдет раньше — дрожнецы сожрут тело дядюшки или полудницы выпьют душу? Неважно. Вопрос в том, что делать мне. Без боевой магии я — пушечное мясо без пушки.

Где, черт его дери, Щука? Он в доме, рядом, должен был услышать шум! Гром, как обычно в Хтони, парализован из-за отключения имплантов. Охраннички, блин.

Из центра колонии доносятся автоматные очереди. Значит, хрень творится не только тут…

Я могу занырнуть в тринадцатый, укрыться в подвале. Или рвануть через территорию к спальному корпусу. Шансы есть, пока монстры заняты Колей.

Кто он мне вообще? Гнедич, то есть никак не друг. Нет причин ради него рисковать…

А, к черту!

Подпрыгиваю к лежащему ничком телу и принимаюсь мутузить дрожнецов доской. То есть мутузить Колю, на самом деле, но он переживет, а комары, даже гигантские — штука довольно хрупкая. Доска с хрустом расплющивает тварей, однако некоторые дотягиваются до меня. Острая боль пронзает руку — чуть не ору от дикого зуда, вспыхнувшего внутри.

— Ах ты тварь! — кричу я, срывая дрожнеца вместе с куском кожи.

Еще один впивается в плечо. Третий — в ногу. Места укусов словно пылают, но я не останавливаюсь. Черный покров на Николае редеет и наконец тает, остатки дрожнецов взмывают в воздух.

— Коля! — хватаю бесчувственное тело за грудки и трясу со всей силы. — Очнись! Твою ж мать, очнись!

Не помогает. Как там Щука учил?

— Застава, в ружье-е-о!!!

Коля моргает, с трудом фокусирует на мне мутный взгляд. Полудницы все так же шевелят губами, тупые вопросы снова начинают долбить по моим мозгам, но сейчас я их почти не слышу — адреналин заглушает.

— Егор? — выдыхает Николай. — Это все… как?

— Заткнись и слушай! — рявкаю я ему в лицо. — Ты — маг воздуха! А рядом — стройка! Цемент, доски, краска! Рванем туда! Подними эту дрянь!

— Что? — не понимает он.

— Что угодно! — я тычу в сторону штабеля с мешками цемента. — Засыпь их! Задуши!

Николай смотрит на стройку. Потом на меня. Я тащу его к тринадцатому корпусу, как жук — пойманную муху.

По счастью, Коля быстро прочухивается и взмахивает рукой. Ветер подхватывает мешки с цементом, швыряет их в воздух. Мешки лопаются, и над стройкой взвивается ядовито-серое облако. Еще один взмах — облако покрывает рой дрожнецов. Те начинают дергаться и оседать на землю тяжелыми комьями, намертво скованные цементной коркой.

— Краску! — ору я. — Давай краску!

Николай заливисто смеется. Банки с краской взлетают в воздух, кружатся в бешеном вихре, сталкиваются, лопаются, и разноцветные потоки врезаются в то, что осталось от роя. Потоки желтой, синей, красной эмали смешиваются с цементом, досками, щебнем — и вся эта масса обрушивается на тварей.

Грохот стоит такой, что закладывает уши.

Меня сбивает с ног воздушной волной. Откатываюсь, приподнимаюсь на локтях. Николай сидит в луже синей эмали в трех метрах. Его пиджак по-клоунски устряпан краской, лицо покрыто цементом, из губы течет кровь. Но он улыбается.

— Егор, — говорит он хрипло. — Ты видел? Я покрасил Хтонь.

Я смотрю туда, где только что кипела битва. Теперь там высится груда разноцветного месива, из которой торчат неподвижные лапы и головы. Полудницы застыли белыми статуями, облепленные цементом. Ввинчивающиеся в мозг вопросы наконец-то смолкли. Стройматериалы — страшная сила! Жаль, на основной территории колонии их нет.

Встаю с трудом, ноги не слушаются. В руку, плечо, бок словно вогнали раскаленные гвозди.

Из центра колонии снова доносится очередь — и тут же захлебывается.

— Ты же мог убежать, — говорит Николай, глядя на меня в упор. — Но вытащил меня. Зачем?

Я сплевываю кровь и цементную крошку:

— Не устоял перед соблазном отходить тебя доской. Очень уж давно хотелось! Ладно, душещипательные разговоры потом. Пойдем искать Щуку и Грома.

Изнутри виллы — ни звука. Автоматных очередей из центра колонии тоже больше не слыхать. Отбились — или?.. Спокойно, будем решать проблемы одну за другой.

— Они там, — Николай, пошатываясь, уже тащится к дверям виллы. Пиджак висит клочьями, лицо в цементной корке, но глаза горят. — Щука пришел бы на помощь, если б мог, а то за что я ему плачу-то? Гром… чтоб его, гребаный киборг.

Действительно, в Хтони никакие электроприборы не работают, значит, импланты Грома тоже. А здесь теперь, похоже, полноценная аномальная зона. То-то я приметил давеча тяжесть в башке, но списал на усталость и коньяк.

Дверь виллы поддается не сразу — видимо, от взрывной волны ее перекосило. Я наваливаюсь плечом, взвыв от боли в искусанной руке, и мы вваливаемся внутрь.

Гром сидит в кресле. Металлические руки безвольно лежат на подлокотниках, голова свесилась на грудь, а на лицевом экранчике, заменяющем верхнюю половину лица, мигает одна-единственная надпись: «[ ОШИБКА СИСТЕМЫ. ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕЗАГРУЗКА ]».

— Гром! — Николай хватает киборга за плечо. — Ты цел? Ты…

— Да не тряси ты его, — раздается из глубины комнаты усталый, но злой голос Щуки. — Он цел. В смысле, не убит. А все остальное… говорил я ему — не увлекайся модификациями, знай меру! Но разве ж он меня слушает…

Гном сидит на корточках у стены, прислонившись спиной к груде мешков с цементом. В правой руке он сжимает монтировку, левая прижата к боку, и сквозь пальцы сочится кровь. На полу темнеет большая лужа, и в ней, скорчившись, лежит то, что недавно было… кошкой. Только размером с доброго волкодава, с длинным телом и огромными когтями, которые все еще царапают цементный пол.

— Омутница, — выдыхает Николай, уставившись на тушу. — Трясинная рысь. Ее все сталкеры боятся до усрачки. Щука, ты как⁈

— Да живой я, — отмахивается гном, но голос его звучит сипло. — Эта тварь на запах пришла. На Грома, наверное, на железо его. Или на коньяк, — он криво усмехается, кивнув на разбитую бутылку в углу. — Я ее монтировкой встретил. Хорошо встретил, душевно. Только она меня тоже… того, царапнула. Пока возился, пока добивал…

— Ты дрался с омутницей, пока мы там с комарами воевали? — я невольно присвистываю. — А выбежать не мог?

— А Гром? — Щука кивает на неподвижного киборга. — Омутница сожрала бы его вместе со всем железом. Жаль этот ходячий пылесос, привык я к нему…

Минут десять возимся с перевязкой Щуки — рана, по счастью, действительно неглубокая. Коля извлекает из ящика стола горсть амулетов-накопителей, парочку тратит на себя, остальные сует в карман. Я тоже беру несколько, хотя с моим нынешним резервом пустоцвета толку от них немного.

— Что дальше? — энергично спрашивает неунывающий Щука, одергивая куртку поверх повязки.

— Как — что? — удивляется Коля. — Разве у нас есть варианты? Надо спасать детей! Мы вообще-то в учреждении, полном вверенных моему попечению детей, ты забыл?

Умиляюсь накатившему на Коля приступу ответственности. Занятно, что про бабушку он даже не вспомнил — или, по крайней мере, ничего не сказал. Я тоже уверен, что старая, а теперь уже молодая ведьма как-нибудь спасется сама — а если не спасется, то лично я плакать не буду. А нам надо выручать ребят и девчонок. Там Немцов, что слегка успокаивает, но наверняка ему требуется помощь. Он искусный маг, но не особенно сильный, пусть и вторая ступень.

До корпусов «Буки» и «Веди» отсюда минут десять спокойным шагом — через стройку в калитке в бетонном заборе, оснащенной вертушкой, но вечно не запертой, оттуда пройти мимо склада, котельной, столовой и учебного здания — и вот они, родные казармы. Сколько раз я проходил этот путь, не глядя по сторонам, погруженный в свои мысли! Но это было до разверзшегося в колонии апокалипсиса.

На табло Грома теперь высвечивается надпись [ ПОИСК РЕШЕНИЙ… 0% ]. Не похоже, что в этом поиске намечается прогресс. Мда, вот поэтому, хотя технологии Тверди и превосходят земные, магия всегда будет играть решающую роль — в отличие от техники, она в аномальных зонах только усиливается. А Хтонью может накрыть везде, инциденты случаются и в сотнях километров от границ аномалий — иногда самопроизвольно, а иногда из-за действий разумных, обычно связанных с болью и смертью. Приедет, например, в какой-нибудь город группа японских туристов и устроит себе ритуальное харакири, а потом лавочки жизнерадостно скачут по газонам, а канализационные люки прорастают в самых неожиданных местах, подлавливая зазевавшихся прохожих…

Но в колонию вроде не наезжали никакие особенные туристы, у нас тут вообще с достопримечательностями напряженка. Что же произошло? А, неважно, сейчас надо действовать. Коля создает воздушные носилки, и мы с Шайбой перемещаем Грома на них. Кхазад закидывает за спину дробовик, а в руки берет монтировку.

Мы выдвигаемся. Темнота — хоть глаз выколи. Луна спряталась за тучи, а прожекторы, на которые я уже после первых дней в колонии перестал обращать внимание, впервые на моей памяти мертвы. Ни фонаря, ни огонька в окнах.

— Свет бы не помешал, — шепчет Щука.

Коля вздыхает — сразу и тащить полужелезного Грома, и освещать пространство тяжело даже магу второго порядка — но щелкает пальцами. Над нами загорается тусклый эфирный шар. Он освещает метров пять вокруг, не больше. Дальше — стена мрака, в которой может прятаться кто угодно.

Луч выхватывает из темноты разноцветные комья — все, что осталось от роя дрожнецов, которых мы накрыли краской.

— Красиво вы тут намусорили, — замечает гном, перешагивая через туши. — Аж завидки берут, что пропустил все веселье.

— Ничего, еще наверстаешь, — бурчит Коля. — Жопой чую, скучать никому не придется… «Если мы хотим пользоваться миром, приходится за это сражаться».

Однако, раздухарившийся дядюшка с Гомера переключился на Цицерона!

Калитка в бетонном заборе распахнута настежь.

— Не останавливаемся, — командую я. — Пройдем по территории так быстро, как только сможем.

Мы протискиваемся через бесполезную вертушку и ускоряем шаг. Гром на воздушной подушке подпрыгивает, лязгая металлом, но Коля держит магию, стиснув зубы. Шар бросает длинные дергающиеся тени на стены склада. Стены в каких-то подтеках, которых я раньше не замечал. Или они всегда здесь были, просто сейчас, в этом мертвенном свете, кажутся зловещими?

Из темноты долетает звон — высокий, пронзительный и неприятно знакомый. Кажется, что воздух крупно вибрирует.

— Снова дрожнецы! — шепчет Коля. — Твою ж Галадриэль…

Из мрака вырываются переливающиеся синевой тени с хоботками-штопорами и фасеточными глазами, в которых отражается наш хилый эфирный шарик.

Щука вскидывает монтировку и принимается сбивать тварей на лету. Я отмахиваюсь доской — дрожнецы впиваются в дерево, пытаясь пробить его насквозь. От наших ударов твари лопаются, брызгая слизью. Асфальт покрывается темными пятнами.

Коля медленно взмахивает рукой. Воздушная волна сбивает тварей, швыряет их в стену склада. Они разбиваются, как перезревшие фрукты, оставляя мокрые следы на кирпичах. Но из-за угла уже вылетают новые.

И если бы только они.

Из темноты выступает уже знакомая фигура. Высокая, белая, как фарфор, она замирает чуть поодаль, беззвучно шевеля губами.

— Полудница, — выдыхает Щука. Голос у него севший, чужой. — Не слушайте! Ерш вашу медь, не слушайте, не дайте вытрахать свои мозги!

Поздно.

В голову вползает голос — теплый, почти родной. От него немеют руки, расслабляются мышцы, хочется закрыть глаза и провалиться в эту ласковую пустоту. «Сколько вас? Куда спешите? Зачем тащите мертвеца?».

— Он… Гром… не мертвый, — бормочу я.

«А какой? Зачем он вам? Куда ты бежишь? Зачем кого-то спасать, если здесь нет той девушки, если ты сам отослал ее прочь?».

Вопросы множатся, лезут в мозг, высасывают волю. Я чувствую, как пальцы разжимаются, доска падает на асфальт. Коля рядом со мной застыл столбом, глаза остекленели, губы беззвучно шевелятся — пытается ответить. Гром шмякается на землю, но мы этого даже не замечаем. Мы слушаем и тонем — нет ничего важнее, чем ответить на эти вопросы!

— А ну цыц, стерлядь! — орет Щука. — Завалила хлебальничек! Кто в доме хозяин⁈

Кхазад рвется вперед, его монтировка врезается в фарфоровую голову. Звук — как от разбившейся вазы. Тварь взрывается белой пылью, и вопросы мигом смолкают. В моей голове звенит пустота, но теперь это хорошая пустота, чистая.

Коля вцепляется в амулет, отбрасывает его и тут же судорожно хватает следующий. Припоминаю, что Немцов на лекциях рекомендовал не злоупотреблять эфирными накопителями во избежание жесткого отката. Но сейчас важнее дойти.

— Щука, а на твой мозг что, полудницы эти не действуют? — Коля ухмыляется бледными губами. — Так и знал, что в башке у тебя чугуний…

— Сам ты чугуний, — обижается Щука. — Просто в отличие от вас, желторотиков, я женат был. Счастливо. Четыре раза. И каждая следующая жена, дай им всем Илюватар здоровья, мозги выносила пуще прежней. У меня муми… иммунитет против вопросов этих. «Где шлялся?» «Куда дел деньги?» «Почему елку не вынес, лето на дворе?» Тьфу, куда этой унитазообразной до моей Миррочки, когда у нее не тот день календаря…

Коля наконец поднимает Грома, мы движемся вперед. Уже через десяток шагов шарик выхватывает из темноты такое, что желание шутить у всех враз пропадает. Человек в форме охранника сидит, привалившись к стене, и смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Лицо умиротворенное, почти счастливое. Подскакиваю к нему, прикладываю пальцы к шее — пульса нет. Снимаю с тела автомат, проверяю магазин — пустой, мужик успел пострелять перед смертью. Хлопаю по карманам форменной куртки — запасного рожка нет, их никто никогда по территории не таскал…

— Валим! — командует Щука.

Как можно быстрее проходим столовую, учебный корпус. До казарм «Буки» остается всего ничего, когда свет выхватывает еще одно тело. Тоже охранник, совсем молодой. У него разодрана грудная клетка, по следам огромных когтей сразу ясно, чья эта работа…

Омутница выпрыгивает из темноты. Эта крупнее, более матерая, с подпалиной на боку. Шерсть стоит дыбом, глаза горят желтым огнем, из пасти капает слюна, прожигающая асфальт.

Она припадает к земле и тут же прыгает — прямо на Грома. Коля взмахивает рукой — воздушный кулак сбивает омутницу с траектории, она кувыркается в воздухе и врезается в стену, выбивая фонтан кирпичной крошки. Но тут же вскакивает, когти скребут по бетону, глаза горят ярче прежнего.

— Сдохни! — ору я, замахиваясь доской.

Доска врезается в морду, разлетается в щепки. Тварь даже не замечает. Щука бьет монтировкой — попадает в бок, вырывает кусок шкуры, но омутница только еще пуще звереет. Она бросается на гнома, и он едва успевает откатиться в сторону — когти царапают асфальт на ладонь от его башки, оставляя глубокие борозды.

Коля снова собирает воздух в кулак, но видно, как ему тяжело — резерв на исходе, носилки и свет вымотали мага. Удар выходит слабым, лишь сбивает тварь с ног, но не вредит ей всерьез. Она вскакивает, трясет башкой. Идет на нас. Эфирный шар мигает, вот-вот погаснет.

Я лихорадочно оглядываюсь.

Вокруг — стены, асфальт и груда мусора. В мусоре блестит что-то металлическое… арматурина! Хватаю — холодный металл впивается в ладони. Ору:

— Щука! Отвлеки ее!

Гном бросается на тварь, размахивает монтировкой, орет, матерится, прыгает перед ее мордой. Омутница щелкает зубами, царапает его по руке — гном вопит, отскакивает, уворачивается.

Я забегаю сбоку. Всаживаю арматуру твари под ребра, туда, где должно быть сердце. Она воет, дергается, пытается отбросить меня, но я не отступаю. Давлю всем весом, проворачиваю железку, чувствуя, как хрустит что-то внутри. Горячая кровь заливает руки.

Тварь заваливается на бок, суча лапами по асфальту. С минуту дергается и пытается встать, но силы оставляют ее. Глаза тускнеют, и она затихает.

Щука сидит на земле, зажимая прокушенную руку. Кровь сочится сквозь пальцы, но он улыбается.

— А ты хорош, Егорка, — сипит он.

— Ты тоже, — отвечаю я, протягивая ему руку. — Вставай. Надо идти.

Коля едва держится на ногах, так что Грома мы просто хватаем под мышки и тащим к корпусу «Буки» волоком — импланты звенят по асфальту. До крыльца тридцать шагов. Двадцать. Десять.

— Эй, откройте! — ору. — Это Строганов!

Накатывает ужас — что если ребята укрылись не в корпусе? Или еще хуже — они в корпусе, но уже… не могут открыть?

Внутри — ни звука. Дергаю дверь — не заперта. Колин световой шар почти мертв — запускаю свой. Он разгорается несколько кошмарных секунд, потом вижу, что в холле погром: всюду валяются разодранные матрасы, обломки мебели… но тел нет.

Спокойно, Строганов. Куда могли уйти мужчины? Конечно же, защищать женщин! Хорошо, до «Ведьм» недалеко… Импланты Грома стучат о растрескавшийся асфальт. Рядом Щука тянет обессилевшего Колю.

Когда я стучу в дверь «Ведьм», сердце бьется где-то в районе горла — и не только от физического напряжения. Потом из корпуса доносится топот и скрежет замка. Дверь распахивается, чьи-то руки втягивают нас внутрь.

В холле тесно, здесь все, и девчонки, и пацаны. Под потолком два слабых эфирных шара, так что не сразу распознаю всех. Мелькает рыжая макушка Аглаи, слышится командный голос Фредерики, Гундрук перекрывает собой проход. От вида каждой следующей знакомой рожи становится легче дышать.

А вот взрослых всего несколько — Таня-Ваня, Пелагея, паренек из охраны. Спрашиваю Немцова:

— Наши все целы или хотя бы живы?

— Здесь все воспитанники, кроме Бугрова, — отвечает Немцов. — Он в карцере, до туда мы не добрались. Все живы, семеро ранены, но не смертельно. Эй, Егор, с тобой-то что?

Я приваливаюсь к стене и медленно оседаю по ней.

— Нормально, — шепчу. — Нормально все.

Кто-то сует мне в руки стакан с водой. Выпиваю залпом и только сейчас понимаю, до чего же вымотан.

Но надо продолжать действовать. Прошу Немцова:

— Расскажите, что вы видели, и что произошло.