— … И временная система рун защищает здание, — заканчивает свой рассказ Немцов.

— Ясно. Все молодцы, все сделали все возможное… Но Макар Ильич, мы же и так были на сверхзащищенной от прорыва Хтони территории. Почему твари смогли сюда вторгнуться, да еще так много сразу? У вас есть идеи, что могло произойти?

— Ни малейших. Исторически прорывы — обычное дело для Васюганья, редкий год обходится без инцидентов. Но как минимум полвека защитная система Тарской колонии их выдерживала, ни одного монстра за периметром зафиксировано не было. Кроме твоих йар-хасут, но они… создания другого плана. Значит, либо что-то резко изменилось в статусе колонии на эфирном плане, либо произошел инцидент невиданной, беспрецедентной силы.

— И скоро ли нам ждать помощь?

— Вызвать ее мы не можем, все до единого средства связи отказали. Однако в округе есть несколько наблюдательных станций… я когда-то сам на такой служил, только не здесь. Инцидент такой мощности обязан быть зафиксирован, и команда спасателей должна была прибыть как минимум час назад. Но ее до сих пор нет, что может означать одно из двух. Либо прорыв произошел на огромной площади, накрыл половину Сибири, и всем попросту не до нас. Либо, напротив, он настолько локален, что на приборах наблюдательных станций не отразился.

— Да, при планировании всегда надо закладываться на конец света. Но давайте оптимистически исходить из второго предположения. Если мир сошел с ума только на нашей территории, когда стоит ожидать, что кто-нибудь это заметит? Утром сюда прибудет автобус?

Немцов задумывается:

— Завтра суббота… Смена вахтовиков по четвергам. Подвоз продуктов… не раньше вторника. Шансы, что кто-то заедет случайно, невелики, сюда мало кто катается без крайней необходимости. Хм, не думал, что стану когда-нибудь мечтать о внеплановой инспекции, но в выходные их не бывает. Так что если инцидент не иссякнет сам собой, нам придется выживать тут несколько дней.

Несколько дней… Большая часть персонала должна находиться в своем спальном корпусе, проще говоря, в общежитии для вахтовиков. Что там творится? Выжил ли кто-нибудь? Среди сотрудников почти нет магов, только несколько слаборазвитых пустоцветов с никчемными профилями — здесь не те рабочие места, на которые выстраиваются очереди. Сюда идут, когда не могут найти ничего получше.

Нельзя сказать, что у воспитанников теплые отношения с сотрудниками, по большей части им так же наплевать на нас, как нам — на них. И все-таки эти люди, кхазады и снага стирали нашу одежду, готовили нам еду и, когда могли, разнимали наши драки. Да, ворья и халтурщиков среди них хватает, но все же многие честно тянули лямку и даже относились к сбившимся с пути молодым магам по-человечески…

Да и застрявший в карцере Бугров заслуживает спасения, он тоже разумная жизнь, хотя по общению с ним нередко складывается обратное впечатление.

Однако оставлять корпус «Веди» без защиты нельзя, в девчачьей казарме лежат раненые, Грома и Колю сейчас отнесли туда же.

Спрашиваю у Немцова:

— Сколько воспитанников должно остаться здесь, чтобы поддерживать вашу защитную систему?

— В идеале — все и еще столько же, — хмурится Немцов.

— А в реальности?

— В реальности… Я точно не могу уйти, защитный периметр посыплется. И большая часть молодых магов нужна, чтобы его подпитывать. Без ущерба для защиты корпуса можно вывести разве что небольшую группу. Но только добровольцев, Егор! Снаружи очень опасно. Господин Гнедич — маг второй ступени, но он выложился полностью, до истощения, просто чтобы вы прошли семьсот метров от его, хм, виллы…

— Я понимаю.

Со стороны душевой раздается окрик Пелагеи Никитичны:

— Строганов, где гуляешь? Твоя очередь на осмотр! Или тебе отдельное приглашение нужно?

С врачами не спорят, тем более что места на теле, до которых достали дрожнецы, распухли и нездорово пульсируют. В душевой оборудован временный медблок. Пелагея сноровисто обрабатывает мои ссадины — по счастью, ни одной серьезной раны. Оказывается, и от укусов дрожнецов у нее есть особое средство, от него мышцы с минуту горят огнем, но потом быстро возвращаются к норме.

Раньше я в девчачьем здании не бывал — браслет не пустил бы. Наверное, еще недавно тут было уютно, но сейчас корпус «Веди» напоминает убежище из фильмов про постапокалипсис. Тут меньше места, чем у нас, и всюду сидят и лежат люди. Кто-то деловито делит на всех и воду и непонятно откуда взявшиеся сухари. Я окидываю собравшихся взглядом и мысленно формирую спасательную группу — тех, кого я знаю как облупленных со всеми их сильными и слабыми сторонам, кому готов доверить прикрывать мне спину. Гундрук, Аглая, Карлос, Тихон, Моська Саратов… и Степка, да. Шестерых я могу забрать без подрыва обороноспособности корпуса, пусть даже двое из них — маги второй ступени.

Орать им через весь холл не приходится. Я просто встречаюсь с каждым глазами, они едва заметно кивают и подходят ко мне, лавируя между сидящими на полу.

За плечами Карлоса «татаринов» — такой же, как у меня. В теории, изъятие заключенным оружия у охранника — это сразу перевод на каторгу, но прямо сейчас… «Марь Иванна, мне бы ваши проблемы». Спрашиваю:

— Сколько патронов?

— Четыре рожка собрал между делом.

— Молоток. Поделим по-братски. Воу, Гундрук, а ты что… с мечом? Не ожидал от тебя такого… ретро.

Тяжелый полуторный меч в черных ножнах закреплен у орка за спиной на перевязи, рукоять в форме клюва торчит над правым плечом.

— Сам ты ретро-шметро, — сердито отвечает Гундрук. — Это кард. Он в год моего рождения выкован. При аресте отобрали, а теперь… Макар Ильич кладовку открыл. Сказал, семь бед — один ответ.

Припоминаю из курса права, что вообще-то черным урукам запрещено владеть любым оружием, кроме традиционных мечей, которые по закону считаются элементом национального костюма. Если Гундрук и с обычной палкой превращается в машину для убийства, на что же он способен с мечом…

Окидываю взглядом свой пестрый отряд.

— План простой — прорываемся к общежитию персонала…

И тут эфирные шары под потолком тускнеют, начинают мигать тревожным желтым цветом.

А потом из стен принимаются выходить йар-хасут. Они не ломятся через двери, не лезут в окна, а просто проступают сквозь крашеный бетон. Бельмастые глаза, сгорбленные фигуры в разномастном рванье. Вышние, мелочевка… шестерки на побегушках.

Девчонки визжат, парни матерятся. Большинство из них ничего подобного раньше не видели.

Гундрук прыжком перемещается к одному из карликов, выхватывает меч и рубит. В удар вложена огромная сила, но лезвие обходит йар-хасут и с противным скрежетом врезается в пол.

— Стоять! — ору я своим. — Не нападать!

Поздно. Карлос вскидывает автомат и дает очередь прямо в ближайшего карлика. Пули проходят сквозь него, пролетают, не встречая сопротивления, и впиваются в стену за спиной — спасибо, что никого не задели. Йар-хасут даже не моргает.

Меня не слушают, в карликов со всех сторон летят заклинания и удары подручными предметами. Бесполезно — карлики абсолютно неуязвимы, все воздействия просто обтекают их. Только после того, как огненный шарик отскакивает в кого-то рикошетом, ребята унимаются.

— Что вы творите⁈ — теперь я обращаюсь к йар-хасут. — По какому праву?

— По праву, данному новым Договором, — шелестит голос, идущий сразу из всех углов. — Мы забираем свое. Отданное добровольно. Мена должна быть завершена.

Йар-хасут расходятся по холлу. Их много — десятка два, не меньше. Они двигаются целенаправленно — каждый знает свою точку назначения. Вернее — определенного парня или девчонку. Только сейчас понимаю, что в лапках карлики сжимают листы А4, на которых совсем немного текста. Я видел недавно такие же распечатки… но тогда на них не было подписей.

Каждый карлик подходит к одному из тех, кто сидит на полу, или стоит, выставив перед собой бесполезное теперь оружие, или забился в угол, сжавшись в комок. Один оказывается совсем рядом со мной, его цель — Моська.

— Это… это не я, — шепчет растерянно шепчет снага. — Я не я… Я не хотел… Не думал, что…

Йар-хасут молчит и не меняется в лице. Просто смотрит бельмами — и Моська дергается. Рот открывается, но звука нет. Он хватается за голову, падает на колени, а потом замирает. Когда он поднимает лицо, в глазах — пустота. Он смотрит на свои руки, на стены, на нас — и не узнает.

Йар-хасут уже уходят, растворяясь в стенах, как пришли. Они забрали только нечто невидимое, а ребята все остались здесь. Кто-то плачет, кто-то смотрит в одну точку, кто-то бессмысленно перебирает пальцами.

Спрашиваю:

— Саратов, ты как?

— Я как будто… стал легче, — выдавливает снага. — В плохом смысле-на. Она сказала, та бабка, что иначе сдаст опричникам, как я, ну… из комаров жизнь сосал. Видео, ять. Ну, я и подмахнул. Подумал, что такого, просто бумажка же…

Вспоминаю, что от моих друзей в сейфе было две расписки. Но к Степке так никто и не подошел.

— Степан, — спрашиваю, — а ты такую цидулю подписывал?

— Карась ко мне с ней доматывался, но я его нах послал, — отвечает гоблин. — Сказал, хошь каторгой стращайте, хошь плахой — мне хуже не будет уже. Я ж тогда под бойкотом твоим ходил. Ну, Карась и отвял. Ничо мне не было.

Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю, собираясь с мыслями. Я найду способ вернуть то, что йар-хасут забрали у Моськи и других ребят — даже если для этого придется перевернуть вверх дном весь Изгной. Но пока видеозаписи с компроматом где-то существуют, эта ситуация может воспроизводиться без конца.

— Ненавижу, в натуре, бесят эти черти криворылые врот! — Моська, вопреки известному алгоритму, от депрессии мигом перешел к гневу. — Из-под земли гадов выцеплю-ять, отвечаю!

— Кстати! Саратов, а твои элементали могут… найти и уничтожить хранилище с данными?

— Мои-то? Они чо хошь могут! Вот только… не втыкают ни разу. Они ж элементали, там в башке пусто, сечешь? Найти кого-то — это не по их теме, они даже не догонят, чо искать надо. А вот размотать чего или там кого — это они завсегда, за ними не заржавеет.

— Так, все, хорош сопли жевать, — снова обвожу взглядом свою приунывшую команду. — Сейчас будем решать ту проблему, которую можем решить. Идемте выручать… своих сторожей. Саратов, ты остаешься…

— Хрена с два! Я их всех в щепки разнесу! Я с тобой, Строгач.

— Ладно. Мы готовы, — оборачиваюсь к Немцову. — Закройте за нами дверь.

Мы не готовы конечно нифига, но время не ждет.

Выходим из корпуса. Дорога к общежитию ведет мимо старых гаражей. Уже светает — небо на востоке сереет, значит, не надо тратить драгоценную ману на освещение. Смутно надеюсь, что раз йар-хасут свою миссию исполнили и ушли, то и монстры тоже куда-нибудь денутся.

Напрасно, конечно.

Гундрук вдруг замирает, принюхивается — и из-за ржавых ворот вылетает стая. Твари мелкие, размером с крысу, покрытые слизью, с длинными хвостами и пастями, полными зубов. Они бросаются на нас, визжа и клацая.

Гундрук шагает вперед. Первый взмах меча — две твари падают разрубленными. Второй — третья, четвертая. Орк двигается с ловкостью, которой невозможно ожидать от такой туши. Шаг влево, уход от броска твари, разворот…

— Красиво, — выдыхает Аглая.

Гундрук довольно скалится — доброе слово и орку приятно — но не отвлекается. Еще два мощных взмаха мечом — и стая редеет. Но часть тварей бросается в обход, пытаясь зайти с флангов.

Аглая бьет монстров огненной плетью, а мы с Карлосом вскидываем автоматы и даем очереди. Твари на фланге дергаются и затихают. Одна еще пытается встать, но Аглая щелкает пальцами, и та вспыхивает факелом.

Тихон, до этого застывший столбом, вдруг резко вскидывает арматурину куда-то вверх. На землю падает еще одна тварь — она пыталась спрыгнуть на нас с крыши гаража. Я ее не заметил — и никто, кроме Тихона, не заметил.

Вторая стычка происходит у котельной. Эти монстры похожи на помесь стрекозы и скорпиона, с прозрачными крыльями и хвостами, увенчанными жалом. Их штук десять.

Аглая взмахивает рукой, и перед нами вырастает огненная стена. Твари шарахаются, пытаясь обойти слева. Карлос уже там. Ледяные копья вылетают одно за другим, пригвождая скорпионов к стене котельной. Лед и пламя встречаются в одной точке — и твари взрываются паром и ошметками.

Гундрук разочарованно убирает кард за перевязь — в этой схватке ему блеснуть не довелось. Расстроен, конечно, он один, остальных вполне устраивает, что обошлось без них.

Наконец показывается общага, длинная двухэтажная панелька, облицованная серым кирпичом. По сравнению с тем, как мы пробирались от виллы к корпусу, это просто ненапряжная прогулка. Все-таки великое дело — своя команда.

Однако, похоже, монстров привлекают скопления разумных, поэтому главная опасность должна ждать нас в здании.

Гундрук перехватывает меч, Аглая разминает пальцы, Карлос передергивает затвор автомата, Тихон щурится, вглядываясь в рассветный сумрак, Мося отряхивает перепачканную слизью куртку, Степка с интересом изучает телевизионную антенну в окне общаги.

— Ну что, — говорю я. — Пойдемте… защитим наших защитников.

Мы входим, держа наготове кто оружие, кто — заклинание. Стараемся как можно осторожнее ступать по старым половицам, но они все равно отчаянно скрипят. Под ногами тяжеленного Гундрука — меньше всех, что характерного.

Раньше я в общаге для персонала не бывал, потому не знал, насколько она похожа на наш корпус: те же стены, крашеные до уровня груди в нежно-болотный цвет, те же обшарпанные тумбочки из натуральных спрессованных опилок, даже койки такие же — только стоят не в одной казарме, а в комнатах на шестерых. Двери открыты настежь, видно, что постели разобраны — и ни души. В санузлах тоже пусто — ни людей, ни монстров, ни каких-либо следов борьбы.

Мы обходим весь первый этаж и по бетонной лестнице поднимаемся на второй.

— О, Эру… — выдыхает Гланя.

— Ять! — ругается Моська.

Возле лестничного пролета — холл с облезлыми плюшевыми диванчиками и телевизором. Они здесь — около полусотни разумных, наверное, весь персонал колонии, находившийся в общежитии. Многие босиком, в пижамах или ночнушках, мужики в семейниках и майках-алкоголичках — в чем спали, в том и пришли. В холле тесно, многие стоят у стен, сидят на спинках и подлокотниках диванов или прямо на полу. И все, как завороженные, смотрят телевизор. По экрану бежит рябь, какие-то ломаные фигуры, мельтешение…

Степка подскакивает к телевизору и выдергивает вилку из розетки — но ничего не меняется. Логично, электричества-то нет. Однако по экрану продолжает бежать муть.

— Он не работает! — громко шепчет Степан. — Он просто не может, ска, работать!

Однако работники колонии явно видят что-то на этом экране. Должно быть, где-нибудь притаился монстр вроде полудницы, который заворожил их, чтобы подкормиться их эмоциями.

— У этой хрени есть…. источник, — отвечает Тихон на не заданный мной вопрос. — Но он внизу, и очень глубоко. Помнишь пещеру, куда мы за Батоном ходили? Этот, короче, намного глубже залег. Он чем-то их всех заморочил и тянет из них. Дело не в телеке, они с таким же успехом могли бы стенку смотреть.

Гланя уже трясет за плечи и хлопает по щекам тетку в байковой пижаме:

— Глафира Афанасьевна, что с вами? Можете встать? Скажите, что здесь произошло? Ай-я, вы вообще слышите меня, Глафира Афанасьевна?

Никакого ответа, тело женщины как резиновое — она не сопротивляется, но и не реагирует.

Что они все-таки видят на экране? Может, если это понять, станет ясно, как их вытаскивать? Но я не могу различить ничего, кроме невнятного мельтешения. Разве что… Выбираю наугад одного из мужиков — кажется, он работает на складе — смотрю изнутри и потом на телевизор — но уже его глазами.

Картинка на экране враз становится четкой и очень яркой. Это кино, красивое и качественно сделанное, причем со звуком, которого только что не было слышно.

Я вижу красивый ухоженный сад. В беседке стол, накрытый клетчатой скатертью, на нем — фарфоровый чайный сервиз. Чай разливает женщина средних лет, она, как говорится, в теле, у нее славная улыбка и теплый взгляд. В отдалении на веревке сушится белье — подростковое худи, девчачье платьице, детские шортики и младенческие ползунки.

— А помнишь, Сергуня, когда близнецы только родились, у нас соседка была, фигуристая такая? — понимаю, что женщина обращается ко мне… то есть к мужчине, которому все это показывают, но сейчас я смотрю его глазами. — Как ее звали-то? Машенька, Варенька?

— Лариса, — машинально поправляет мужчина.

— Надо же, до сих пор не забыл! — женщина смеется и игриво хлопает мужчину по руке. — А помнишь, как эта фря приходила сюда в коротком платьице и розы мои рассматривала, наклонившись вот эдак и спинку прогнув? А тогда еще у близнецов зубки резались, я не спала по неделям. Злая была, как сто чертей, вот и срывалась на тебе! А Лариса эта и так к тебе поворачивалась, и эдак, и щебетала все «Ах, Сергей, ты такой растакой…» Я думаю иногда, а как бы все сложилось, если бы ты дал слабину и клюнул на эту бабенку?

— О чем ты говоришь, ласточка моя? Ведь ничего подобного не было.

— Знаю, что не было! А то бы мы сейчас чай не пили… Но ведь могло быть, да, Сергуня?.. Ты же на эту фифу заглядывался — не железный, чай. А ведь мы прошли по краю пропасти. Если б у тебя с этой стервой что-то было, ты пустил бы под откос всю нашу жизнь. Я бы измену терпеть не стала, выставила бы тебя вон. Близнецы, как подросли бы, при встрече плюнули бы тебе в лицо — а младшие и вовсе не появились бы на свет! Не стал бы ты уважаемым человеком в родном городе, где все тебя знают и ценят… Кстати, я сегодня возле булочной мэра встретила, он тебе привет передавал. А уйди ты тогда из семьи, что было бы? Пришлось бы тебе осесть на весь остаток жизни в какой-нибудь глухомани, в убогой казенной конторе на должности принеси-подай, ютиться в общежитии и в одиночестве дожидаться старости.

— Вечно ты всякие глупости придумываешь, ласточка, сама себе душу травишь! Не нужен мне никто, кроме тебя. Ну давай, иди ко мне, пока младшие спят… А то и близнецы через час уже из школы вернутся.

Я — настоящий я, Егор — коротко мотаю головой и отключаюсь. Передо мной снова холл общаги и разумные, бездумно уставившиеся в выключенный телевизор. Я смотрю внутрь той самой Глафире Афанасьевне, до которой пыталась достучаться Гланя — кажется, это сотрудница нашей прачечной.

Глафира видит на экране светлую и просторную университетскую аудиторию. Доска-проектор вся исписана сложными формулами. Студенты выходят после лекции оживленно переговариваясь, их голоса постепенно затихают за высокими двойными дверями. Остается только одна молодая девушка — стройная, с ярким прекрасно очерченным лицом, в юбке, совершенно не скрывающей невозможно длинные ноги.

— Госпожа профессор, могу я спросить, почему вы поставили мне такой низкий балл на промежуточном экзамене? — в голосе девушки сквозит некоторая дерзость. — У моих товарищей за те же решенные задачи вышел средний балл…

— Да, Лада, я действительно занизила тебе оценку, — без тени смущения отвечает Глафира Афанасьевна. — Ты, верно, думаешь, что старая грымза завидует твоей молодости и красоте? Нет, я не подслушивала — просто сама в твои годы думала бы так же. Но твой балл я занизила не поэтому. Причина в том, что я знаю, Лада — ты способна на большее. У тебя светлая голова, тебе прямая дорогу в аспирантуру — а ты столько времени и сил тратишь на гулянки!

Девушка недовольно кривит кукольное личико.

— Глафира Афанасьевна, я же стараюсь! Но поймите, жизнь красивой девушки не должна сводиться к одной учебе! Надо как-то… устраиваться.

— Я так же думала в твои годы, Ладочка. Побеждала в губернских состязаниях по математике, поступила в университет без экзаменов, мне прочили большое будущее… Но я была весьма хороша собой, мужчины выворачивали шеи, когда я шла по улице, и подруги наперебой твердили, что девице с моей внешностью надо брать от жизни все. Хорошо, что я вовремя одумалась, восстановилась в университете и взялась за научную карьеру. А если бы я поддалась соблазнам и свернула на кривую дорожку? Да, в молодости у меня была бы красивая жизнь вместо пыльных учебников, но надолго ли? Мужчины, клянущиеся в беззаветной любви, неизменно возвращались бы к женам, а когда я разменяла бы четвертый десяток, никакие ухищрения не помогли бы — пылкие поклонники обратили бы взоры на более свежее мясо. Что бы мне осталось делать? Пришлось бы коротать остаток жизни где-нибудь в зачуханном учреждении, уборщицей или прачкой…

Вздыхаю и отключаюсь. Похоже, сотрудники колонии в своем воображении живут свою лучшую жизнь — ту, в которой они не наломали дров. Как вывести их из транса, как вернуть из сладкой мечты в паскудную реальность Тарской колонии, охваченной апокалипсисом?

Маловато информации… Я выбираю крепкого мужика с короткой стрижкой — ротмистра, начальника смены охраны — и смотрю на экран его глазами.

Ротмистр видит просторную комнату, обшитую светлыми деревянными панелями, с простой, но элегантной мебелью. По центру богато накрытый стол — соленые и свежие овощи, множество видов икры и рыбы, и главное блюдо — запеченный целиком поросенок. За столом, кроме ротмистра, всего один человек — бритый наголо крепкий мужчина в мягком халате, довольный и раскрасневшийся, как бывает только после хорошей бани.

— Ну, за нас, Леха, — мужчина расплывается в улыбке и поднимает рюмку с ледяной водкой. — Сколько мы вместе прослужили, четверть века? Начинали зелеными ефрейторами, а сейчас смотри как поднялись! И ни разу я в тебе, Леха, не усомнился, всегда знал, что ты мне спину прикроешь. Хотя… был один момент. Помнишь ту аварию, семь лет назад? Когда племянник думного дьяка двоих детишек на переходе сбил?

— Такое, поди, забудешь! Но за тебя горой стоял, так дело закрыл, что комар носа не подточит.

— Все так, Леха… И все ж-таки стремался я тогда, что ты взбрыкнешь. Думаешь, меня не тошнило того мажора отмазывать? Я его анализ крови как вспомню, так вздрогну, как он до тачки своей дошел, с таким-то коктейлем… Но ведь детишек было все равно уже не вернуть, а мне отношения с начальством край как нельзя было портить, чувствительный был момент в карьере… И я тогда грешным делом боялся, что ты не выдержишь, взыграет ретивое… Начнешь глупости делать — например, экспертизу в губернское управление отправишь, ту, первую, которую мы тихонько аннулировали…

— Я бы тебя не подставил так никогда.

— Верю, Леха! Потому что пойди ты тогда на принцип, ну сам подумай, к чему бы это привело? Какое бы тебя ждало будущее? Вылетел бы из жандармерии с волчьим билетом. Звание, допустим, сохранил бы, но путь в штаб-офицеры был бы навсегда закрыт. Пришлось бы тянуть лямку в глуши, в заштатной части какой-нибудь, взводом придурков некондиционных командовать. А то и вовсе в Конвойное управление перевели бы, уголовничков по этапу вести. Провел бы остаток жизни в сожалениях об упущенных возможностях. Хорошо, что мы тогда на тоненькую прошли!

Вздыхаю и отключаюсь. Хотелось бы, чтоб мир был справедлив и правильные поступки всегда вели к счастью и процветанию. Но жизнь такова и никакова больше. Бесит нечеловечески!

Сотрудники колонии безвольно таращатся в телевизор. Лица посерели и осунулись, у некоторых изо рта стекают струйки слюны. Но ведь… понять-то их можно. Я и сам хочу примоститься рядом, довериться этому чудесному мерцающему экрану и погрузиться в реальность, где никогда не расставался с удивительной, нежной, ни на кого не похожей зеленокожей девушкой, там мы сможем оставаться вместе до самой…

Так, хватит!

Я пускаю в экран автоматную очередь. Следующую — в потолок. Уши разрывает от грохота, холл наполняется едким запахом пороха. Мутные глаза уже почти зомби обращаются на меня.

Ору зло, но чеканя каждую фразу:

— Так, слушать сюда! Все вы сделали в жизни то, что сделали, и сейчас служите в Тарской колонии. И это еще не конец! Да, вы злитесь, что так все обернулось. Так хватит сопли на кулак наматывать! Эй, разумные, у вас, может, и хреновая жизнь — но другой-то уже не будет, понимаете вы это⁈

Сотрудники понемногу начинают отмирать, шевелиться, оглядываться. На них не слова мои действуют, а пронизывающая их ярость. Обида за них, неплохих, на самом-то деле, мужиков и теток. Ведь это не неведомый монстр из Хтони хоронит их заживо — они сами себя хоронят, и не в ночь прорыва, а с первого дня здесь.

— Если прекратите наконец себя жалеть — сможете что-то сделать! Надо помочь вашим товарищам, кто на дежурстве или еще где. Будете распускать нюни — они сдохнут! И вы тоже сдохнете, станете пищей для какой-то неведомой аномальной хрени! Этого хотите⁈ Или возьмете себя в руки? Назло судьбе, назло всем этим гадам — а ну вста-ать!

Теперь все они смотрят на меня — и поднимаются на ноги.

— Так, я не понял, — медленно говорит ротмистр, которого, как я теперь знаю, зовут Леха. — Какого хрена воспитанники при оружии?