1Струйки горячей воды дробились о темя, а потом капли вновь находили друг друга и ручейками текли по ландшафту плоти. Анджела смывала шампунь с длинных волос и напевала, не боясь, что пена залезет в рот. Она ощущала каждую водную дорожку на себе и все их сразу. Хотелось поскорее выбраться из душевой кабины, нырнуть в махровую простыню, бежать вниз готовить кофе. И в то же время стоять, где стоит, и кутаться в парную влагу. У нее было все, то есть ничего. Прекрасное состояние равновесия, ожидания вдохновения, чтобы начать изменять старое «все» и в итоге получить новое «ничего». Давненько Анджела не отдыхала от повседневности, купаясь в невыразимых чувствах. Казалось, навсегда отвыкла умничать, пытаясь их все-таки описать, чтобы запомнить и вдруг да суметь вызвать в трудную минуту. Нынешняя попытка в ванной закончилась четкой формулировкой: «У меня сегодня отличное настроение».Спустившись в кухню, женщина обнаружила не только вчерашние фрукты и сыр, но и холодные тосты – целый и половинку. Литиванов явно завтракал без аппетита. Она же впилась в сухой хлеб зубами, как крупное животное. И остывший кофе был необыкновенно вкусным. И единственный кружок итальянской сырокопченки пришелся кстати. У мужа была странная привычка ничего не доедать до конца. В тарелке неизбежно оставалась ложка вкуснятины, в холодильнике – последний кусок нарезки, а иногда и четверть его. И никакие уговоры – подчисти, жалко выбрасывать, место занимает – не действовали. Хуже всего была отговорка: «Убери, я позже съем». Потому что он никогда не прикасался к отвергнутому. Когда они вставали из-за стола ее родителей, мама насмешливо оглядывала его прибор. А потом секретничала с дочерью:– У твоего мужа комплекс, связанный с объедками. Он демонстративно превращает в них даже то, что любит, чего ему очень хочется.– Может быть, особенность воспитания? Или тренировка воли, – защищала Анджела, скрывая неловкость.– Это гораздо хуже, чем симптом болезни, – раздумчиво пугала мама. – Хороший тон – положить ровно столько, сколько съешь. Если блюдо незнакомое, спросить, что это. Не подходит – отказаться сразу. Чистая тарелка – комплимент и благодарность хозяевам. А рукотворная помойка Михаила – издевательство: отвратительно готовите и выбираете закуски. О тренировке воли ценой чужого самолюбия мне и говорить неприятно.– Не обращай внимания на то, что того не стоит. Он и в ресторане, и в гостях у чужих, и дома такой же, – пыталась закруглиться уязвленная жена.– Что меня утешает. Есть надежда на патологию, а не на обычное хамство, – приободрялась специалистка. И вновь суровела: – Но имей в виду, Алик имеет право считать отца кем угодно. Ребенка-то я научила есть культурно. И в ходе обучения вынуждена была использовать пример Михаила как отрицательный. Знаешь, что недавно сказал мальчик? «Женщины, какими мелочами вы занимаетесь. Будто ваша жизнь зависит от ответа на вопрос, доел папа рагу или нет. Расслабься, бабушка. Пусть питается как может, лишь бы не чавкал».Анджела закивала, решив, что устами младенца глаголет истина. Она теряла все свое раздражение и принимала Мишеньку любым, стоило кому-то, кроме нее, заметить его недостатки. То, что сын отшутился, наполнило женщину материнской гордостью. Не зря всю себя вложила в компромиссы, чтобы в доме был мир. Не поддержать Алика она не могла:– Действительно, почему мы так навязчиво злимся из-за ерунды – привычек, манер, жестов? В каждом человеке есть нечто более объемное.– И ты туда же, куда неразумное дитя! – воскликнула мама. – Потому что мы проживаем собственную единственную жизнь не с чьим-то интеллектуальным всплеском или гениальной рефлексией, а с привычками, манерами и жестами. Если какой-то тип пачкает грязными ботинками свежевымытый пол, не очень утешает догадка, что он в этот момент размышляет о вечном. Тем более она не отменяет необходимости снова браться за тряпку. Не надо укрупняться, пытаясь не замечать мелочовку. Разберись с ней, сделай комфортной для всех, тогда и почувствуешь свой немалый масштаб.Этим кончалось всегда – нравоучением, ценным советом лично ей. Можно было остаться нормальной в семье, где заботливая мама профессионально разбиралась в людях? Анджела решила, можно, если самой категорически отказываться их изучать. Просто и честно любить или не любить, держаться за первых и сторониться вторых. И ей вроде удавалось. Пока Литиванов не задурил со своей модернизацией производства. Его жене казалось, будто она раз за разом проходила через контрольную рамку в супермаркете. И та упорно звенела. Уже предъявила чек, выложила покупки из тележки, сравнила. Все сходилось. Вытрясла дамскую сумку, обыскала саму себя. Ничего не украдено, не спрятано, за все заплачено. А проклятая железка все выла и выла.И вдруг замолчала. Анджела, уже готовая пожалеть о том, что не слушалась маму, вздохнула с облегчением: «Забавные милые разговоры. Они ничего не изменили». Но воспоминание о психоанализе в своем быту разбудило любопытство. Почему вчера ей было препаршиво, а сегодня радостно? В общем-то она знала короткий ответ, но он был тревожным. Напоминал холст с картиной, смущавший интимностью чужого творчества. А стоило вставить его в раму, неловкость пропадала. И находчивая Литиванова принялась обрамлять то, что, рассуждая о другой женщине в своей ситуации, назвала бы истерикой, трусостью и похотью.Итак, она держалась достойно и мужественно. Самоотверженная жена и мать. Когда возникла потребность сменить обстановку, начала искать квартиру в городе. Как и подобало утонченному, переполненному чувствами существу, двое суток забывала о грубятине хлеба насущного. Чуть не умерла от голода. И поела: сок, зелень и несколько ложек мороженого в ресторане с Поливановым. Фрукты, бокал вина и кубик сыра дома с мужем. Сразу насытиться такой малостью не вышло бы ни у кого. Но исподволь питательные вещества усваивались. Организм понял, что ему не грозит смерть от истощения. И в любом случае к утру ей надлежало повеселеть. Даже без близости с Мишенькой. Но она случилась. Удовлетворение было горьковатым, однако взбаламученная нервная система передохнула. И на рассвете отблагодарила способностью радоваться. Плюс всепобеждающий солнечный свет, хлынувший в глаза, как только они открылись.В этом ряду ее уступчивость изменившему мужчине смотрелась как-то приличнее. Но та же мама заклинала: «Смело анализируй свои депрессии и не рискуй копаться в механизме наслаждения. Он тебя сильно разочарует. Просто бери, отдавай и радуйся». Конечно же дочь пропустила этот совет мимо ушей. Никогда не разбиралась в причинах недовольства и тоски. Зато рьяно взялась препарировать удовольствие, чтобы заткнуть досадовавший на вчерашнее ум. И сразу попалась в ловушку. Довольна выстроенной чередой она была всего минуту. А потом завозилось недоумение. Дело в том, что Анджела не любила мороженое, белое вино, твердый сыр – все, чем вчера насыщалась. В ресторане выбрала лишь приемлемое, а дома не из чего было. С Литивановым все получилось очень технично, искренне, под его шепот: «Люблю, люблю, люблю», но что-то было не так. Неспроста она впала в беспамятство и не знала, как очутилась в спальне. Хотя раньше могла детально восстановить целую ночь. И все равно настроение искрилось. Тянуло на подвиги. Верилось в чудеса. Хотелось жить вечно.Она, бывало, говорила приятельницам: «Я ни при каких обстоятельствах не стану есть то, что мне не нравится. И близко не подпущу мужчину, который меня унизил. Сто раз предлагала дворнягам хлеб – ничего больше с собой не было. Так эти тощие доходяги подбегали, виляли хвостами, но выпечку не брали. А бабушкина кошка в течку отвергла двух котов. Лупила, гоняла. И только с третьим разнежилась, видно было, что он ей сразу понравился. Звери разборчивы. Они, что называется, не опускаются. Люди же – запросто». Женщины согласно кивали и поддакивали: «Если сама себя не любишь и не уважаешь, то и другие не будут». Так где же Анджела – личность с ее вкусами и принципами? Стоило испытать лютый голод и люто же захотеть мужа, как они пропали? Тело, спасаясь от гибели в запредельном отчаянии, взбунтовалось: потребило белки, жиры, углеводы и расслабилось в сексе. На солнечный свет отреагировало по древнейшему механизму – он есть, значит, живу. Анджела не была настолько глупа, чтобы думать, будто вчера показала Михаилу недостижимый для соперницы класс. Если девица ему нужна, подтянет по всем интимным предметам в кратчайший срок. То есть настроение должно было быть спокойным, но не ликующим.И тут она догадалась. Причина ее бодрости крылась в том, что ни сегодня, ни в ближайшее время немыслимо было допрашивать Литиванова. Видела с любовницей и отдалась, как в лучшие годы? Утихомирила плоть и только тогда решила спросить, зачем в душу наплевал? Не дело это. Его признание в измене и разрыв откладывались. Нелицеприятная правда, но она такова. Безобразные разборки начнутся не очень скоро. Она успеет приспособиться, верно себя настроить. Сумеет быть гордой, рассудительной, даже холодной. Как ни крути, а ей ночная слабость была выгодна. «Морально, а не материально, – удовлетворенно подумала Анджела. – Только что дальше? Мишенька наверняка вернул ключи, ублажил меня в знак благодарности за то, что я не рвусь в городскую квартиру, и нашел безопасное место для тайных свиданий. Забавно, если он сейчас договаривается с арендодателем. Так и тянет хоть с наличием мистического чутья себя поздравить. Но наши одновременные поиски нор – всего лишь совпадение».Она быстро поднялась наверх, распахнула тумбочку. Ключей там не было. Муж усыпил ее бдительность, но отказываться от встреч со своей девушкой в их семейной квартире не торопился. Рассчитал правильно: если бы жена не стояла за деревом, мимо которого он вышагивал с любовницей, она забыла бы о городе. Приготовила бы отличный ужин и нетерпеливо высматривала в окно заплутавшего в своем полувеке существования и своей работе любимого.– Все будет проще, чем я думала, – громко и четко оповестила спальню женщина, прижившаяся в унижении, как мышь в кухне. – Ну, Мишенька, ты меня допек. А я даже без твоего вина и нежностей собиралась прекратить искать квартиру в Москве. И дожидаться здесь, пока ты вынырнешь из кризиса. Не-е-ет, сниму немедленно. Днем буду в ней отдыхать от деревни, вечером приезжать в коттедж и жадно расспрашивать тебя про технические детали модернизации. Прочитаю «Бизнес для чайников», влезу в Интернет и справлюсь. А как только ты снова назначишь раннее совещание и предупредишь по телефону, что не явишься ночевать, я тоже останусь в городе. Мне будет удобно добраться заранее и встретить вас с девицей, но не возле подъезда. На сей раз я точно поднимусь к двери квартиры. Ты мне сюрприз – дешевый романтический ужин наскоро, я тебе – долгую икоту после завтрака с любовницей. Будем квиты для начала в этом.Она не задала ни одного вопроса. Они, бесконечные, безответные, утомили ее за два года, но остановиться не получалось. Ведь спрашивать пустоту в себе мыслью было тяжело, но не так жутко, как отвечать ей бездействием. Хорошо, что существует внешний мир. Только встанешь на краю пропасти, только задумаешься – куда дальше, а он уже окликает, уже настоятельно рекомендует вернуться хотя бы на шаг и повертеть головой. Может, упустила то-то интересное, может, не сделала. И тут в трубке возник голос агента Ирины, которая просто ежедневно работала, добывала своей семье хлеб насущный. У нее не было времени знакомиться с пустотами любого толка – люди, сдающие и снимающие жилплощадь, отвлекали.– Анджела, здравствуйте. Наша договоренность в силе? Встречаемся сегодня?– Здравствуйте. Да. Только я не успела описание прочитать. Напомните, куда подъехать.– Ну, одна квартира в Ермолаевском, другая на Малой Бронной. Есть сталинка, есть брежневский кирпич. Встретимся у концертного зала на Триумфальной. Выход из метро. Через три часа, оба хозяина будут дома. А завтра, если вам ничего не понравится, займемся другим направлением. Устроит?– Вполне. Только откуда там брежневский кирпич?– Во вторых линиях полно двенадцатиэтажек. Строили для номенклатуры в хороших местах, а нас из авариек выселяли в панельки на окраине без метро. Всего-то и разница – тогда освобождали место для блатных, теперь для богатых. А методы одни.– Надо же, вчера как раз там была, но как-то не разглядывала, что стоит во дворах. Присмотрюсь. До свидания.«Что-то личное с переселением. Наверное, бабушке или дедушке во второй половине двадцатого века «улучшили жилищные условия» – бывало, из однокомнатной ехали в трехкомнатную, нормы метража на человека соблюдались. Внучка родилась на тогдашней окраине, за которой теперь уже понастроили. И не думала никогда о преимуществах старого тесного «клоповника». Но вот квартиры приватизировали, они сделались объектом торговли. И развалюха, которой Ирина в глаза не видела, оказалась минимум в два раза дороже того, что им дали взамен. Ее терзает мифическая упущенная выгода. Иначе зачем ей этот центр нужен? Он чужой, а свое место там, где детство», – подумала Литиванова. Ей не слишком нравились эмоциональные выпады посредников и обслуги любого рода. В юности интересно было проникать в суть. А потом ее однообразие утомило. Но коли риелторша вынудила собой заняться, надо было ставить точки над i. «Толковая женщина. – Анджела привычно усмехалась, глядя в присланный Ириной маршрут. – Скомпоновала адреса так, чтобы ей самой было удобно и быстро показывать. А начни я допытываться, поклянется, что экономила мои силы и время: клиентка нервная, не слишком ориентируется в реальности, нужно облегчить процесс. И похвалить хочется за здоровый эгоизм и деловитость. И гложет подозрение, что неудобные и долгие для себя варианты она отмела. Заведомо уменьшила мой выбор, но не подкопаешься. Я сама обеспечила ее предлогом, когда сказала, что буду иметь дело только с мужчинами. И заплатила гораздо больше, чем она получила бы на руки в агентстве, сдав квартиру. Тогда казалось, что авансирую честную большую работу, что она будет как-то особенно стараться. Как я ненавижу эту суету, выгадывание на мне и других. Всегда рассчитываешь на человеческую порядочность и всегда допускаешь, что ее нет. Надеешься на лучшее и готовишься к худшему за собственные деньги. Надоело. Однако надо ехать и искать помещение, в котором мне будет уютно. Ни хитрить, ни халтурить я этой Ирине не позволю».2Литиванова давно не собиралась так тщательно. Энергия билась, ища выход, ломилась в пальцы и мешала совершать точные действия – красить ресницы, обводить контуром губы, застегивать молнии. Но живое взрывное устройство, коим ощущала себя Анджела, стоически терпело. Пришлось три раза стирать косметическим молочком тушь с левого глаза, прежде чем он обрел желательный вид. И дважды отпаривать юбку, на которой мерещились лишние складки. Ей надо было выглядеть превосходно. Так, чтобы уверенно заявить: «Красивее меня сделает только скальпель пластического хирурга». Она уже забыла об Ирине. Душила потребность выяснить, как на нее будут реагировать незнакомые мужчины – хозяева квартир, прохожие и водители московских улиц.Анджела не желала кокетничать и заигрывать, так низко она не пала бы никогда. Ей необходимо было только понять, на что может рассчитывать тридцатипятилетняя ухоженная, стройная, неглупая, модно и дорого одетая женщина. Со светскими мероприятиями все было ясно: жена – это бирка, которую не принято отпарывать с костюма успешного мужа. Все отлично знали, что сама по себе она ничего не стоит. А заметят ли Анджелу на ходу, взглянув мельком? Раньше, бывало, спотыкались, останавливались, догоняли, заговаривали. Или смотрели с нескрываемым, каким-то поощряющим интересом. Не поголовно, разумеется, но довольно часто.Взять хотя бы арендодателей. Является к ним такая прелесть, готовая отдавать ежемесячно тысячи долларов за кров. Неужели неприятно? Она давно не смотрела отечественных сериалов. Первыми жертвами скуки были тридцатиминутки про любови крупных бизнесменов. Все, кто это делал, коллективно мечтали жить так, как они написали, поставили, сыграли. Но ничего не знали о реальных проблемах и даже среде обитания своих героев. Чувствовалось, что поместья они видели только снаружи на фотографиях, а их обитателей вообще нигде и никогда. Особенно лютовали сценаристки и молодые актрисы. Зрительница с трудом догадалась: они копируют раскрученных представительниц шоу-бизнеса, которые в качестве своих материальных успехов демонстрируют то, чего по-настоящему обеспеченные женщины стесняются, даже если годы назад выбросили. Как бы то ни было, но в телевизионных поделках все мужчины стелились под ноги дамы, в образе которой в то утро была Литиванова. Надо думать, мужиков из среднего класса творцы хорошо себе представляли? Типичное поведение из серии в серию изображали? На него, кажется, все-таки тронувшаяся умом Анджела и рассчитывала. После вялости и бессилия ей нужен был кураж – на минуту, на десять, на пятнадцать. И больше она уже не сникла бы.Хорошее настроение возродило самоуверенность. Женщина чувствовала, что в ладу со временем. И действительно удачно вписалась между пробками. Ей невмоготу было парковаться во вчерашнем дворе. Знакомая рассказывала, что десять лет не была на одной улице и никогда не будет. Просто жила там в самую отчаянную свою пору. «Каждая пожарная лестница в каждом доме была рассмотрена с точки зрения попадания на крышу. Я мысленно лезла по ней до конца, быстро разворачивалась и летела вниз, чтобы убиться насмерть. А когда все относительно наладилось, переехала. И в метрах, и в деньгах потеряла, но не жалею. Редкие воспоминания это одно, а постоянные напоминания – другое». Литиванова тогда сочувственно кивала, но проникнуться не могла. Она всерьез думала, будто окружающие предметы должны зависеть от того, что у человека в голове, а не наоборот. В конце концов, почему бы не заставить себя гордиться: мне удалось выстоять, вы, лестницы, символ моей победы над обстоятельствами. Теперь же подобное насилие над собой ее ужаснуло. Зачем мучительно превращать один символ в другой? Ты жива, у тебя что-то изменилось, ну их, эти ржавые железки. И о себе – ну его, вечно полупустой двор, зараженный твоим унынием. Третий день в памяти Анджелы возникали люди, откровения которых смутили давным-давно. Она тогда не слишком их жалела. Они расписывались в собственном ничтожестве и неумении владеть собой. И вдруг обнаружилось, что нынче она их понимает. Наверное, с христианской точки зрения, ей надо было благодарить за это Мишеньку. Но почему-то хотелось проклясть.Она нашла приют для машины в окрестностях Триумфальной настолько легко, что тихо сказала: «Мне хронически везет». Озвученный факт сразу стал каким-то весомым, его захотелось побыстрее использовать. И к месту встречи Анджела едва ли не подбежала. Весна не то чтобы буйствовала, но откровенно напивалась теплом, светом, запахами. Догадаться о скорых последствиях было нетрудно. Уютная полная Ирина стояла все в том же тонком розовом пуховике. Только расстегнула его, открыв зеленую юбку и коричневый джемпер. Да повязала на шею невесомый голубой шарфик. «Она наверняка смотрелась перед выходом из дома в зеркало. И понравилась себе, и улыбнулась. Безвкусица – это диагноз. Незаразно, неопасно, но мои соседки из поселка рядом с ней по улице не шли бы. А я пойду», – решила Литиванова и махнула рукой. Агент бросилась к ней, видимо, ждать клиентов доводилось часто, и появление вовремя окрыляло.– Здравствуйте. Ой, вы уже совсем по-апрельски. А я недоверчивая, долго не раздеваюсь. Идемте?– Приветствую. Без машины по переулкам удобнее, но если она нужна, чтобы добраться…– Нет, тут совсем близко. Знаете, я вас сейчас немножко подготовлю к тонкостям. Ничего особенного, только у всех у нас разные обстоятельства, – доверительно произнесла Ирина.Ее спутница напряглась. Она работала дома, контактировала только со своим редактором, но читала, выслушивала других и формировала собственное отношение к профессионализму. Дай ей волю, запретила бы в офисах любые отношения, помимо служебных. Разговоры – исключительно по делу, никаких совместных чаепитий и перекуров. Дружите и сплетничайте в выходные. Риелторам тоже не стоило на бегу «немножко готовить к тонкостям» того, кто отдает свои деньги. Какое дело арендатору до обстоятельств арендодателя? Понятно, что они разные, если один снимает, а другой сдает. Можно изложить все четко и коротко в электронном письме заранее. А то, что сказала Ирина, отдавало неприятным сюрпризом и потерей времени Анджелы.Вообще ей с детства было невдомек, как можно стоять в очереди, чтобы заплатить своими кровными за покупку. Чинить препятствия тому, из чьего кошелька собираешься вынуть деньги. А все кругом возвращалось, сворачивалось в прошлое. Выбор был – реклама однотипных услуг казалась современной и не похожей одна на другую. Но оказывали все эти услуги одинаково плохо. Будто народ писал диктант – разными были только грамматические ошибки, а не текст. В супермаркетах русские кассиры были хмурыми и грубоватыми, а восточные девушки в отделах еле шевелились. Красотки, нанятые отвечать на вопросы посетителей в учреждениях, часто не владели информацией, зато хамили столь однообразно и механически, что это уже сходило за деловой стиль. Курьеры из интернет-магазинов приезжали когда хотели. И непонятно было, зачем покупатели выбирают интервалы доставки. Это означало лишь одно: качественный труд не поощряется, безобразный не наказывается материально, зарплаты никому не хватает ни на что, текучка страшная. Для нежной женщины контакты с персоналом чего бы то ни было становились все более грубым раздражителем.Литиванову мало занимало, приветливы ли, улыбчивы ли, разговорчивы ли незнакомые люди. Были бы вежливы, остальное – личные качества. Но к тем, с кем рок сталкивает по необходимости в отношениях «ты мне нечто, я тебе деньги», у нее возникли ясные и, как ей представлялось, логичные требования. Исполняй свои обязанности, не тратя мое время и не мотая мне нервы. Все. Она ездила по миру, знала, что везде случается. Но до сих пор случается, а не является обыденностью. Ее порой едва не разрывало надвое. С одним плутом, вором или хамом справился бы любой обиженный. Вызвал администратора, предъявил претензии, заслушал извинения и оставил разбираться со служащим. Только буксовала вся система обслуживания, из-под ее мощных колес летела уже не дождевая или талая вода, а жирная грязь. Значит, спрашивать надо было с топ-менеджеров и владельцев. Но они жили с ней рядом – глубоко образованные в Европе и Америке, много знающие, все понимающие. И искренне жаловались на повальное воровство, лень и наплевательство работников. Плюс к тому ей было известно, что в эту раскисшую колею все сползает всегда.Анджела слишком редко пользовалась внешним миром, чтобы обобщать. У нее была повышенная ранимость для того, чтобы заниматься экспертизой. Но возникавшее при каждом соприкосновении с кем-нибудь по делу противное ощущение, как неожиданно выяснилось, уже мешало держать себя в руках. Тихая Ирина, всего лишь безынициативная, не пытавшаяся влиять на контакты сдающего и снимающего, чтобы избавить себя от ответственности, еще не успела ее расстроить, а в Литивановой уже вздыбилось неприятие. Хотя связь пухленькой риелторши с курьерами, вечно оправдывающимися пробками, цивилизованными дельцами, изредка звереющими от безысходности, и даже российской историей ясно не просматривалась.– Горе от ума, – вздохнула арендаторша.– Что? – удивилась Ирина.– Надеюсь, ваша информация не слишком осложнит предстоящее мероприятие.– Не волнуйтесь, пожалуйста. Вы все время ждете каких-то подвохов. И сами тоже можете… Извините, конечно, но я уже боюсь говорить. В общем, владеет этой квартирой Элеонора Эдуардовна, матушка Леонида Сергеевича, с которым мы встречаемся. Она очень пожилая, больная интеллигентная женщина. И, собственно, меня наняла. Не может сама сдавать, но переживает за свой дом. Понимаете, Элеонора Эдуардовна живет у дочери на Новом Арбате. Леонид Сергеевич тоже снимает там квартиру – он в любой момент может понадобиться маме. То есть он и работает много, и арендой занимается, и семье помогает. Вы уж с ним не шутите, ладно?– Обещаю. Никаких шуток.– Не обижайтесь, но вам нужно произвести впечатление серьезного, надежного человека. В смысле что вы будете вовремя платить деньги, убираться, аккуратно обращаться с вещами. Ничего больше.– А я произвожу другое? – обалдело спросила Анджела. – И потом, мы с вами всего день назад об этом разговаривали.– Нет, видно, что вы интеллигентная, умная женщина. Но марсианка. Вас будто оскорбляют эти нормальные требования владельцев.– Ирина, не оскорбляют… унижают. Какой-то человек пытается вычитать у меня на лбу, насколько я лжива, неопрятна, склонна к порче мебели и другому злу. Вы не находите, что за свои кровные арендатор кое на что в снятых комнатах имеет право? На оплаченный срок они мои. Вы еще скажите, что хозяин будет являться с проверками…– Будет, – испуганно выдохнула толстушка. – За деньгами же ему надо приходить раз в месяц. Но люди созваниваются, договариваются, вы не беспокойтесь. Анджела, на практике все не так. Живите себе как хотите. Только сейчас расслабьтесь. Я так хочу вам помочь. Вот и прошу, будьте немного мягче, что ли.– Попытаюсь, – неуверенно сказала Анджела. И чуть тверже повторила: – Да, попытаюсь.Ее снова втягивали в неделовые отношения. Предупредили о какой-то страждущей Элеоноре Эдуардовне и героическом жертвенном Леониде Сергеевиче. Призвали его щадить. Обозвали инопланетянкой. Да еще и дали неуклюжую психологическую характеристику – ждете того, что сами можете. Ирине нужна была сделка, Анджела вела себя как-то не так, а труженице-агенту не давалась формулировка, в чем ее отличие от прочих москвичей, нуждающихся в жилье. Или Литиванова просто не могла взять в толк, чего от нее добивались. Она впервые готова была жалеть о том, что надолго заперла себя в коттедже и общалась только с буржуазными типами, причем с некоторых пор довольно редко. «Скорее бы этот выход в неведомые люди кончился. Господи, почему нельзя взглянуть на квартиру, познакомиться с хозяином, расписаться в договоре, отдать нужную сумму, выпроводить всех и завалиться на диван к телевизору? Почему вообще не контактировать только с риелтором и не перечислять деньги со счета на счет?» – молча взвыла бедная арендаторша.– Пришли, вот этот дом. Вторая линия за сталинками. Стоянки как таковой нет, но двор очень просторный, со шлагбаумом, все машины умещаются. В подъезде два лифта, консьерж. Замок кодовый. Пятый этаж. Шестиметровая застекленная лоджия. Трехкомнатная квартира. Одна десятиметровая, а две большие. Кухня маленькая, но холл неплохой, – ровно зачастила Ирина.Этот тон Анджелу устраивал. Она расправила плечи и быстро зашагала вперед. Надоело увязать в мелочах. Глядеть на разноцветные короткие мазки вблизи. Неужели нет потребности отойти подальше и рассмотреть картинку целиком? В нормальном душевном состоянии женщина втолковала бы агенту, что не надо отвлекать ее лишней информацией. Легко попросила бы не учить себя контактировать с владельцами. И если уж ее работа заключается лишь в сведении двух людей – давшего объявление и интересующегося им, – тактично держать паузу. При этом риелторша забавляла бы ее своими топорными методами воздействия, а не бесила, как сейчас. Выбитая из равновесия Анджела боялась, что обычное установление дистанции превратится в истерику. Странно, но собой, издерганной, растерянной, мечущейся, она была только с Поливановым. С остальными – родителями, мужем, приятельницами, даже Ириной – страдала, чувствуя себя неизвестно кем, и терпела.Правильным овалом лица, выразительными светлыми каре-зелеными глазами и легкими тенями утомления под ними Леонид Сергеевич напоминал Литиванова в ту пору, когда Анджела его встретила. Михаил был высоким и поджарым, а хозяин квартиры – среднего роста и упитанным, как балованное шоколадом и мороженым дитя. Но сходство как-то напрягало. Опять подумалось, что вчера она не сравнивала мужа и уступившего ему влюбленного Поливанова. В голову не пришло, хотя тот Мишенька и этот Стас были почти ровесниками. Женщина запоздало сообразила, что ей помешало. Станислав выглядел холеным, а мужу это теперь-то не давалось, а уж семнадцать лет назад и подавно.Ее всегда умиляли преуспевающие артисты. Появлялись на телеэкранах в каких-нибудь ток-шоу или интервью, будто с улицы. Потом становилось видно, что их причесывали и гримировали перед эфиром. Но, казалось, занимались этим дилетанты – родственники или приятели, используя самую дешевую косметику. Через нее сквозили прыщики и морщинки на коже. Особенно заметны были поры, которые стоически не наполнялись пудрой. И волосы смотрелись всего лишь уложенными феном на пятнадцать минут, а там пусть хоть рассыпаются, хоть совсем выпадают. Проходило несколько лет, и вдруг что-то менялось. Макияж создавал иллюзию расставания со всеми вредными привычками и полного своего отсутствия. На головах красовались прически из разряда волосок к волоску навеки. Ладно, женские ногти приклеивались, так и мужские обретали идеальную нерушимую форму. Наконец, коронки покрывали даже хорошие ровные зубы. И в таком виде люди кочевали из передачи в передачу, из года в год. Благоприобретенную устойчивость здорового приятного облика Анджела и называла холеностью. Ее легко можно было определить уже на первый наметанный взгляд, особенно у незагримированных мужчин.Сокурсница могла бы поклясться, что Поливанов будет гладкокожим, румяным, наманикюренным, благоуханным и завтра, и послезавтра, и через месяц. Для него это с некоторых пор естественно. У Михаила же естественность была не чистой и красивой, а только чистой. «Времена изменились, – привычно оправдала мужа Литиванова. – Даже я вряд ли поняла бы, спи он тогда в сетке на волосах, замораживай травяной отвар для профилактики мешков под глазами и ходи к маникюрше. А Стас нынче – пожалуйста, все нормально, чудес не бывает, хочешь отлично выглядеть на людях, трудись дома. И от натуры, конечно, зависит. Сейчас женщины все больше обходятся гигиеной, диетическим питанием и йогой. А мужчины дорвались до своих тел, будто готовятся их выгодно продавать».– Я покажу вам квартиру…Анджела вернулась к хозяину, от которого отвлеклась. Ирина проникновенно расспрашивала его о самочувствии Элеоноры Эдуардовны и благодарила Бога за то, что та ходит. Вероятно, матушка болела тяжело и неизлечимо, арендаторша предпочла не слушать интимных деталей. Но наконец и до нее дошла очередь. Судя по одежде и портфелю-папке в холле, Леонид Сергеевич трудился менеджером и ждал шанса сдвинуть карьеру с мертвой точки. Или подогнать, если шла слишком медленно. Как все мужчины в таком положении, он был исполнен недовольства, еле скрывал его и поэтому брюзжал хорошим литературным языком некогда заядлого книгочея:– Я с удовольствием жил бы здесь сам. Но мама нуждается в помощи дочери, моей сестры. А у нее семья – муж, дети. Чтобы всем было удобнее, мама перебралась к ним на Новый Арбат. Я вынужден снимать квартиру в том же доме, чтобы быть рядом. Эту приходится сдавать. Наши трудности и работа не оставляют мне времени, которое можно было бы посвятить ей. Поэтому принципиально важна бытовая аккуратность жильца…Литиванова и не собиралась ломать краны, жечь пол и рисовать на обоях майонезом. Но выяснилось, что она не имела представления о «бытовой аккуратности». Девушка, первой снявшая у Леонида Сергеевича жилье, тоже. Она не знала о назначении домашних тапочек и ходила на шпильках по паркету, отциклеванному им совсем недавно. Оторвала от дверцы только что купленного и собранного им шкафа ручку. И прикрутить мебельный аксессуар назад не удалось. Вместо покаяния злодейка огрызнулась: «Тут все еле держится. Вам надо, чтобы я летала по воздуху и ни до чего не дотрагивалась». Дальше – больше. Она потребовала, чтобы он перевесил телевизор и колонки на другую стену.– Видите, остались дырочки, – убивался хозяин. – Не все ли ей было равно, в каком кресле сидеть перед экраном? Их три, одинаковые, удобные и развернуты во все стороны… Нет, желала на диване. А его в середину комнаты не поставишь. Но я и это требование выполнил, перевесил. Вы посмотрите, сколько вмятин от каблуков на дереве! Вероятно, набойки были металлические. Об износостойкости собственных туфель человек думал. И шкаф с одной ручкой, будто не новый, а старый. Но и это не все. Через два месяца здесь появилась кошка. Она пыталась спрятать животное на лоджии, но оно закричало, когда я пришел. Затем домработница, чужая женщина, о которой меня проинформировали соседи, начала являться трижды в неделю. И еще она повадилась задерживать оплату. Буквально каждый второй месяц ей требовалось от семи до четырнадцати суток, чтобы получить деньги по каким-то договорам и отдать мне. А ведь я тоже снимаю квартиру. И для моей хозяйки не существует ни моих проблем, ни проблем моей жилицы.Анджела уже давно оббежала тесную чистенькую квартирку и сидела напротив Леонида Сергеевича в гостиной. Он сверлил ее беспокойным взглядом, пронзал недоверием и опаской. «Я выгляжу неплатежеспособной? Легкомысленной? – оторопело вопрошала она себя. – Ничего, аккуратист, сдашь мне свои хоромы. Перехитрить тебя несложно. Только я этот кошмар восьмидесятых не сниму». Где-то сбоку примостилась Ирина и осуждающе качала головой в ходе разоблачения мерзопакостной натуры неведомой девушки. Литиванова решила поддакивать и нажимать на то, что каждый обязан уважать чужую собственность. Для начала поинтересовалась:– Вы отказали ей от дома?Прозвучало не сочувственно, а ехидно, но обиженный мужчина ляпа притворщицы не заметил:– Она просто переехала в четырехкомнатную на девятом этаже.– То есть в этом же подъезде, – болезненно застонала Ирина.– Здесь только один подъезд, – сухо бросил Леонид Сергеевич. И устремил на Анджелу очередной буравящий взгляд. Это была трепанация черепа глазами. «И без наркоза», – вконец расстроилась съемщица. А он завелся снова: – Второй мой арендатор был приличным молодым человеком. Собственно говоря, он приходил сюда только ночевать. Работал много и в будни, и в выходные. Я начал ему доверять. Представляете, уже через три месяца согласился встречаться и забирать деньги на улице, чтобы сэкономить его время и не нарушать планов. Он просто подходил к машине и отдавал конверт. Тем тяжелее было разочарование. Обещал прожить здесь год-полтора, а то и два. Но через шесть месяцев съехал. И теперь мне приходится начинать все сначала.– Да, хлопотно. Особенно если учесть, что ваша матушка больна, что вы тоже заняты делом, – серьезно заговорила Анджела. Развернуто выступила по поводу института частной собственности как основы мироздания. На сей раз убедительно сказала, что нуждается в квартире для дневных занятий письменным переводом. Ни готовить, ни стирать здесь не собирается. – Но мне необходимо именно жилое, с соответствующими атрибутами, а не офисное помещение. И обязательно просторное. Я хожу, подбирая слова. Разумеется, в домашней обуви на мягкой подошве.Взгляд Леонида Сергеевича чуть потеплел. Надо было демонстрировать основательность.– А каковы соседи? Я нуждаюсь в тишине и покое.– Они тихие, будьте уверены. Недавно я зашел на общее собрание жильцов: только пожилые воспитанные люди. Слишком пожилые, даже как-то не по себе стало. Но дебоши за стенами и под окнами исключены.Обсудили работу Интернета и наличие горячей воды летом. Литиванова заметила, что хозяин начал рекламировать свой товар. Проверила:– В спальне нет гардероба для одежды, а встроенный тесноват. И для хозяйственной утвари закрытого места не нашлось.– Но ведь в прихожей глубокие антресоли! И возле входной двери есть узкий шкаф!«Все нормально, он готов, можно уходить, – подумала Анджела. – У Ирины своеобразный подход к риелторству – отстраненно молчит. Предоставляет клиентам самим разбираться друг с другом. Фаталистка – я вас свела и больше ни за что не отвечаю. Как говорится, тоже метод. Но неужели им удается хоть что-нибудь заработать?»Она поднялась:– Я подумаю. Сравню варианты. Томить не буду, завтра же сообщу Ирине о своем решении. Спасибо за показ. До свидания.Спустилась вниз, уже зная, что Ирина догонит через несколько минут. Все было понятно и грустно. От того, как распорядится этой жилплощадью властная мама Элеонора Эдуардовна, зависела судьба ее детей. Она, еле живая, держала руку на их пульсе. Легко прощупывала его через бумагу, на которой написала завещание. И сын, и дочь ее любили, желали здравствовать, помогали. Наверняка устали от болезни матушки и вяловато откликались на расспросы о ней. Но в отношении к квадратным метрам чувствовался надрыв, буйство эмоций. В юности Анджела гордилась способностью улавливать энергию людей, плотно закупоренную манерами. Она все равно просачивалась, становясь аурой места, в котором они находились. Потом ей это надоело – било лишь по психике, никак не влияя на само место. У другого, не такого чувствительного типа все в нем складывалось превосходно. Однако, вырвавшись на улицу, несостоявшийся экстрасенс кожей ощутила то, что называется избавлением.Литиванова была обескуражена. Она победила мнительного Леонида Сергеевича интеллектом. Сообразила, как с ним надо себя вести, что говорить. Даже заинтересованность сыграла, хотя квартира ей не понравилась. Но ее женские чары не расположили крепенького педанта. Он видел в ней съемщицу, и только. Еще недавно то, что она задействовала разум и добилась своего от изначально настроенного против нее существа, было важно. А теперь вдруг остро захотелось быть одетой не прилично и дорого, а непристойно. Декольте, мини-юбка, отсутствие рукавов… Этого достаточно, чтобы облегчить получение желаемого, или нужно еще выпячивать грудь, класть ногу на ногу и жестикулировать, будто исполняешь восточный танец?Она видела полуголых жеманных дам на вечеринках, но считала их чокнутыми. Ей никогда раньше не приходилось обольщать мужчин. Если бы пришлось, она бы сделала это иначе. Как именно, не знала. Но стало ясно, что дороговизна тряпок приманивает нищих и мошенников, а богатые ее не замечают. Красота и стройность тоже для первых всего лишь необязательный бонус, а для вторых – результат труда медиков – стоматологов, диетологов, пластических хирургов. «Любовь должна быть, иначе все бессмысленно, все проституция», – шепнула исследовательница апрельскому миру, который зажмурился и разлегся, как кошка на солнце, брюшком кверху. Тянуло погладить. Но попробуй дотронься – сразу будет использован арсенал когтей и зубов. Анджеле еще не доводилось бояться жизни. Мишенька, который много лет делал ее безопасной, словно задался целью наспех обучить жену всему, что она упустила, будучи счастливой. От горестей, оборотной стороны радостей, мало кто погибает, когда они в час по чайной ложке. Но большой объем сразу может убить. Она вдруг поняла, что не хочет умирать. И жить как-то не очень получалось. «Может, зайти куда-нибудь на кофе с пирожным?» – боязливо спросила себя Анджела, припомнив утренние выводы о том, что еда способствует душевному равновесию. Но выскочившая из подъезда Ирина объявила:– Я звонила второму хозяину, пока спускалась. Он ждет. Идемте, здесь очень близко. Вам легче будет сравнивать, если из дома в дом.– Да, голод тоже способствует обретению покоя, только долго и мучительно, – мрачновато согласилась Литиванова.Договаривая, она сообразила, что риелторша вытаращит глаза. Придется объяснять, мол, автоматически вслух закончила мысль. Но та отозвалась без заминки:– Ой, спасибо, я хорошо поела перед работой. Лучше закончим скорее, а то у меня ребенок дома ждет, когда накормлю обедом.Клиентка вздохнула и сама покорно вытаращила глаза.– Знаете, Георгий Петрович – знаменитый артист. Ему уже восемьдесят, но когда-то он и в кино снимался, и в театре играл. Я старые черно-белые фильмы не люблю. По-моему, их никто не смотрел, но он думает, что хотя бы в детстве – все. А если не случилось, то близкие рассказывали, – болтала Ирина, шагая вприпрыжку по подсохшему асфальту.– Вашему агентству и вам лично, похоже, очень везет на клиентов, – процедила Литиванова. – У одного мама тяжело больна, он слегка не в себе от переутомления. Второй – артист, оставивший сцену, что само по себе диагноз. Просветите, обычные, ненадломленные люди сдают квартиры? Или вам, сердобольной, достаются самые несчастные?– Анджела, вы думаете, что люди ищут квартирантов от хорошей жизни? Леонид Сергеевич мечтает об одном – вернуться к себе, когда мама умрет. Георгий Петрович скучает на своей разваливающейся даче по Тверской, по переулкам. Кто-то сдает, чтобы квартира «работала», пока дети вырастут. Кто-то сам снимает ближе к офису – сколько выручил, столько же и отдал. Кто-то уехал за границу не навсегда, считает, если дом не пустует, он в безопасности. Деньги, конечно, всем нужны. Но хлопот со сдачей в аренду часто больше, чем прибыли.– Вы добрый человек и умеете разжалобить. Я бы заплакала от сочувствия к беднягам. Одно но. Леонид Сергеевич дерет со съемщика две месячные зарплаты обычного американского полицейского. При этом квартира откровенно убогая – ремонт дилетантский, мебель средней паршивости. Скажите честно, имеет право женщина за такие деньги не ходить по полу босиком? Она нанялась забивать голову тем, что паркету тридцать лет, что он березовый, мягкий? Можно ей определить место, где будет висеть телевизор? Да пусть хоть на потолке. Почему она, платя столько, должна обходиться без домработницы? При такой арендной плате уборщицу хозяин должен за свои нанимать.– Ой, – привычно начала агент, – если вам милая свежая обстановка у Леонида Сергеевича не понравилась, то у Георгия Петровича мы не задержимся. Вот, пришли.Литиванова смирилась. Все ее намеки на то, что тот, кто платит, если не главный, то хотя бы человек, отскакивали от агента, даже не царапая сознания. Она симпатизировала сдающим, ведь достанься ей по наследству лишняя квартира, распорядилась бы ею так же. А снимающие, готовые выкладывать те самые две зарплаты американского полицейского в месяц, будили лишь неприязнь. «Да это же банальная зависть, – догадалась Анджела и поежилась. Единственное, что способно разрушить мир».Завистнику не дано созидать. Он парализован ядом вопроса «Почему у него есть, а у меня нет?» настолько, что даже ответа на него не ищет. Настоящая зависть тупа и тяжеловесна. Как все худшие чувства, ее невозможно уничтожить. Но остальные хоть переориентируются – «ненависть не к грешнику, а к греху». Или используются – страж порядка, нетерпимый к вору и убийце, бухгалтер, скупой до умопомрачения. И только зависть неприменима в обществе. Разве что доносительство обеспечивает. Но оно всегда чревато клеветой. В царском «Доносчику – первый кнут» есть что-то справедливое. Только за кнутом всегда следует пряник. Это был готовый, набитыми в жизни шишками подкрепленный вывод умной, обеспеченной, здоровой и любимой девочки Анджелы. Более Ирина ее не занимала и не трогала, равно как и деньги, ухищрения собственников с ремонтами и обстановками, их капризы и мании.Литиванова подняла голову, оглядела мощное желтое строение и вдруг улыбнулась ему как родному:– Не торопитесь с выводами, госпожа риелтор. В здешней округе в таких домах после войны жили сталинский генералитет и оружейные конструкторы. А как тут престарелый артист оказался? Неужели еще родительская квартира? Идемте, мне любопытно. Дверь времен приоткрылась. Тянет сквознячком московской истории.Неожиданный энтузиазм арендаторши озадачил женщину в розовом пуховике гораздо больше, чем ее скепсис. Она, похоже, не жаловала не только старые фильмы, но и здания того же возраста. Даже брови приподняла, словно не сама выбирала объект. Но справилась с растерянностью и упрямо двинулась к подъезду. Анджела усмехнулась ей в спину. По правде жизни надо было разворачиваться и идти назад, к машине. Звонить папе или дедушке, врать, будто приятельнице нужна квартира, и спрашивать, какое агентство они рекомендовали бы. По правде ситуации не мешало обогнать Ирину, без звука перевести в разряд ведомых. Но лень было. Со вчерашнего дня нора предназначалась не для отдыха в непривычном интерьере, а скорее для укрытия, из которого можно в любую минуту выскочить наперерез блудливому Мишеньке. И Анджела пошла следом.Георгия Петровича она не узнала. Кого играл, где, когда? Его чистая ветхость и хрупкость не могли скрыть былой красоты лица и заглушить хорошо поставленный голос. Наверное, он был типичным молодым артистом середины двадцатого века. Не исключено, что блистал немалым даром, набирал популярность, но на каком-то киноповороте его обогнали то ли более трезвые, то ли востребованные по народности облика, то ли удачливые в человеческих связях. Она по Ивану помнила – художники образа всегда в роли. У них, настоящих, суть прикрыта не двумя-тремя, а сотней оболочек, которые легко шелушатся без вреда для здоровья. Наоборот, с пользой. Организм разрушает не их потеря, а как раз монолитное естество, когда в нем переизбыток тщеславия. Судя по ясному взору, у Георгия Петровича этой самоубийственной штуки в крови было в меру.Он начал не с экскурсии. Пригласил в гостиную, усадил, спросил, как зовут. Ирина оказалась рядом с увешанной фотографиями в одинаковых простых деревянных рамках стеной. Анджела видела их сбоку, не очень хорошо, но парочку – зрелый Георгий Петрович с Иннокентием Смоктуновским, юный Георгий Петрович с Аллой Тарасовой – разглядела. Внимание риелторши, однако, привлек другой снимок.– Ой, это вы на трибуне в Госдуме?– Да, отработал депутатом целый созыв. – Кажется, артист был немного уязвлен выбором, но привычно это скрывал. – Верил, знаете ли, что спасу отечественную культуру.– А зачем вообще творческим людям в политику идти? Еще бывших спортсменов там много. – Она явно не удовлетворилась фразой о спасении и хотела услышать нечто более конкретное. – Они ведь не профессионалы.Если бы артист дал ей в челюсть, Литиванова возмутилась бы не сильно. Но он предпочел ответить устно:– Видите ли, их, нас забывают, как только сходим с пьедесталов, подмостков, экранов. Публике и зрителям нужны свежие ощущения. А ведь люди трудились на страну. Чемпионы обеспечивали ее престиж. Артисты воспитывали народ. Миллионы людей смотрели фильм и учились добру, в частности, любви к родине.– И социализму, – перебила Ирина, но без упрека. Трудно было понять, зачем она это добавила.– Играя сначала Ромео, позже короля Лира, я, несомненно, вносил свой посильный вклад в укрепление системы, – рассмеялся Георгий Петрович. И вдруг заговорил неприятно поскрипывающим голосом: – А фильмы были нормальными, голливудского качества, знаете ли. Там тоже агитки снимали, снимают и будут снимать. Только пропагандируют другой строй. Они учат быть хорошим, правильным американцем. Мы учили быть хорошим, правильным советским человеком. Какой пример для подражания молодым российским гражданам сейчас можно дать? И еще. Вы что-то против шведского социализма имеете? Против социального обеспечения в Германии? Вряд ли. Но мы отвлеклись от основного вопроса. Тот, кто трудился для страны, имеет право на ее благодарность. Повторюсь, зритель неблагодарен. Он забывчив. Он полагает, что его развлекали за зарплату, и не догадывается, что формировали как личность. Заслуги помнит страна, то есть государство, то есть власть. Поэтому не осуждайте артистов и спортсменов, которые «лезут в политику». Их туда приглашают. За ними – народ. Стоит ему напомнить о заслугах человека, и он вспоминает и его, и себя в связи с ним. Но мы, кажется, наскучили Анджеле, Ирина.– Нет-нет. – Литиванова не протестовала, а демонстрировала смиренную готовность быть вежливой в любых обстоятельствах. – Я не думала, что будет затронута столь масштабная тема. Но слушала с интересом. Спасибо, Георгий Петрович, за образ артиста, который себя не только любит, но и уважает.«В общем, лишь бы вам было комфортно в вашей старости», – закончила она мысленно.– Давайте смотреть помещения. – В голос лицедея вернулась звучность – комплимент был принят.Наконец-то Анджеле показали то, ради чего она затевала хлопоты с чужой квартирой. Хотелось немного пожить в такой обстановке, какой сама никогда не создаст. Ощутить пространство, которое изменила бы под нужды родных, если бы оно было собственным. Огромная комната, две большие и две небольшие. Непривычная кухня, соединенная дверью то ли с просторной кладовой, то ли с тесной комнатой прислуги. Раскидистый холл и узкие коридоры. Гарнитуры из карельской березы и, похоже, красного дерева, обитые выцветшим крепким шелком. Все это старье уверенно тянуло на антиквариат, но даже реставрации не предполагало, настолько бережно с ним обращались не меньше шестидесяти лет. Однако высокие потолки запылились почти до черноты. С необъятных стен клочьями свисали грязные обои. Истертый паркет в елочку грозил с хрустом сломаться под ногами, а деревянные окна – вывалиться на улицу.– Ну как? – спросил Георгий Петрович, когда они вернулись в зал.– Превосходно, – честно ответила Анджела. – Но диккенсовщины – чересчур. Вы не пробовали хотя бы косметику сделать?– Зачем? Я поддерживаю в жилом состоянии дачу. А ценители запустения находятся, поверьте. Долго не выдерживают, но это естественно. Тот, кто соберется жить здесь долго, отремонтирует квартиру простенько, но по своему вкусу. Разумеется, цену аренды в этом случае можно подкорректировать.– Согласна, – мечтательно улыбнулась Литиванова. – Я бы так и поступила, арендуй это чудо хотя бы на год. Но срок не определен точно, а когда оно в таком виде, мне грустно и страшно. Жаль.– И мне жаль, – вздохнул артист. – Вы разминулись с этой квартирой во времени. Вам бы переступить ее порог несколько десятков лет назад.– Возможно. Но у нас у всех свои пороги.– До свидания, Георгий Петрович, – вклинилась Ирина, про которую они совсем забыли.В двух прежних домах она оставалась секретничать с клиентами и догоняла Анджелу. А со стариком не церемонилась. Вероятно, в ее агентство он не обращался, нашла в Интернете на один раз.– До свидания, дамы, – не стал удерживать их хозяин. – Было приятно познакомиться.На лестнице Ирина с неожиданной обидой сказала:– Так вам была нужна шикарная жилплощадь? Вы же говорили, что ненадолго… Для начала… Там решите…– Именно. Но шикарная – это, как вы выражаетесь, жилплощадь Георгия Петровича с тщательным ремонтом и новой мебелью того же качества. Я же вела речь о чистой и нестандартной по планировке квартире. Шкафы из «ИКЕИ» меня не очень смущают, но то, что мы видели только что, нравится гораздо больше.– И вы действительно сделали бы ремонт, если бы сняли надолго? – все еще не верила собственным ушам риелторша и будто осознавала, что глаза ее тоже подвели.– Конечно. Артист прав, кому-то уютно в бледно-зеленых стенах, кому-то в ярко-красных. Я пыталась вам сказать, что диктат владельца меня отвращает. Что моя жизнь может быть регламентирована только законом и нравственностью, а не капризами и сиюминутными обстоятельствами тех, кто претендует на мои же деньги. А вы нашли варианты, которые устроят только что сошедших с транспорта провинциалов. Заметили, что, едва обжившись в Москве, разобравшись с ценами и направлениями, жилица и жилец Леонида Сергеевича ушли от него? Не догадываетесь почему?– Ой, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше, то есть дешевле. Бог с ними. Анджела, завтрашняя квартира вас точно не разочарует. Там хозяин и не думает ограничивать свободу жильца. Нет, он требовательный, но современный. Я выразить не могу. Вы быстро не пойдете? Я тогда одна побегу к метро.– Я пойду медленно-премедленно, – заверила ее Литиванова.Остановилась и почти с наслаждением смотрела, как удалялся розовый пуховик.3Анджела очень хотела есть и не могла вообразить себя жующей. Двигать челюстью было настолько лень, что голодание казалось более приемлемым занятием. Но обнаруженное вчера свойство постепенно успокаиваться без размышлений, загрузив чем-то желудок, деловито елозило в ней. Женщине пришла в голову свежая идея: заказать где-нибудь мороженое и кофе – только глотаешь, но насыщаешься. И задабриваешь отчаяние, которое наверняка не ушло, а спряталось, чтобы рано или поздно вцепиться тебе в глотку. «Все гениальное просто».Теперь, сидя за рулем, она вспоминала, как много читала о тех, кого посетило то же озарение. Сколько видела на экранах героинь, его использовавших и неудержимо жиревших. И, самое неприятное, переводила романы про бесконечные ведерки замороженного сладкого молока, которыми несчастливые американки и европейки глушили тоску. Как она могла двинуться тем же путем? Он был отвратителен уже своей проторенностью всеми неудачницами Земли. Сладкий жир тем не менее плавился внутри. И чем дольше, тем сильнее тянуло повторить неумное, угрожающее фигуре и затасканное действие.Когда маниакальное стремление уже не к кафе, а к уличному лотку с вафельными рожками пронзило невыносимостью, Литиванова активно завертела головой. В конце концов, машина еле тащилась, в основном стояла: изловчиться и купить вожделенное лакомство было реально. Она готова была подло свалить вину на Ирину. Сама ездит на метро, с хозяевами квартир договорилась на удобное им время, не заботясь о том, что арендаторше придется страдать в час пик. Но тут справа замаячил поворот к бетонной многоэтажке какого-то офисного центра. Забыв про коварство нерадивой риелторши, Анджела свернула, припарковалась и вылезла на асфальт. Место было знакомым. Когда-то зачем-то она сюда… Точно! Лет пять назад катили с Мишенькой в ЦУМ за подарком Алику. Ему позвонили. Он сказал, что маршрут менять не придется, но надо ненадолго заскочить к одному человеку по срочному делу. Сюда и вошел. Жена тоже хотела размяться. Продефилировала по тротуару, заскучала и решила ждать мужа внутри. И дождалась буквально через десять минут.Мороженое сразу растаяло в голове. Анджела быстро зашагала к вращающимся дверям. За ними был любящий ее и сына Литиванов, она не могла заставлять его ждать. Очередное взрывное помешательство разрешилось бы в холле, если бы за эти годы он чуть-чуть изменился. Но нет, вдоль облицованных бесцветной плиткой стен тесно располагались все те же черные кушетки. Стойку вахтеров, турникет и закуток охранника не перенесли в другой угол. И восьмиугольный столик с древним телефонным аппаратом не убрали от центральной колонны. Казалось бы, те же, что и тогда, просто одетые мужчина и женщина снимали в громоздком банкомате деньги. В тот раз она устроилась недалеко от него и видела, как они повторяли операцию снова и снова, бросая купюры в дорожную сумку, а квитанции – в пластиковое ведро. И людей было много. Одни выписывали пропуск, другие целовали дисплей турникета постоянным и шли к лифтам. К переминавшимся с ноги на ногу ожидавшим часто выходили менеджеры, увлекали за локти к сиденьям, разговаривали. Кого-то проводили с собой наверх, остальные убирались с живописными выражениями лиц. Все здесь суетилось, все завораживало, как броуновское движение под микроскопом.Литиванова опустилась на кушетку и уставилась перед собой. Человеческое мельтешение и ровный гул отключали лучше, чем холодные сладости. Очнулась она от ужасного звука. Вокруг стало гораздо тише, сотрудников и клиентов поубавилось, но все равно несколько тел заслоняли центр холла. А там какая-то женщина вопила в телефонную трубку:– Мне ничего от вас не надо. Подавитесь вы своей малогабаритной дырой! И деньги свои засуньте туда же. Где справедливость? Где человечность? Где милосердие? За что вы со мной так, самые близкие люди? Единственный вопрос: за что такое от сестры и родителей? Почему? Что я вам сделала?Открытием было, что телефон городской, а не внутренний. И эта боль, громко, слишком шумно выкрикивавшаяся в общественном месте, казалась неприличной. Вольно или невольно слушатель оказывался за мучителей и против бесстыдной грубиянки. Действительно, как с такой истеричкой еще обращаться? Две пожилые вахтерши сначала возмущенно шушукались, а потом приняли меры:– Эй, девушка, хватит орать! Скандальте с мамой-папой дома. Тут телефон людям для дела поставлен. Ишь ты, нашла халяву, бесплатно ругаться.– Я здесь работаю, имею право! – донеслось от колонны.– Как же, работает она. Мы своих знаем. Вас никогда не видели. Хватит, а то полицию вызовем.Они напали, и Анджела мигом переметнулась на сторону крикуньи. Некрасиво, спору нет, но вдруг достала родня? Может, ей действительно неоткуда звонить? Не на что? Или у обидчиков есть определитель номера, и приходится хитрить, чтобы взвыть: «Что я вам сделала?» Так бывает, если не спросишь – умрешь.Вероятно, собеседники на том конце провода отключились. Но за время короткой перепалки с вахтершами женщина набрала еще несколько заветных цифр. И вместо того чтобы убежать, испугавшись полиции, опять заголосила:– Ты думал, что выгнал меня под забор, жених? Подонок! Я не сдохну, не жди!– Леша! Вася! Где вы? Отберите у нее служебный телефон! – хором воззвали работающие пенсионерки.– Сволочи! Все вы безжалостные дряни! – сообщила окружающим изгнанная из дома не только родственниками, но и мужчиной жертва.Она вскочила со стула, народ между ней и Анджелой рассеялся. И Литиванова узрела девицу в ботфортах, которая вышла утром с ее мужем из подъезда. Бледная, с сухими глазами и припухшим ртом, она с ненавистью огляделась и бегом кинулась к двери. Комментариев уязвленных служащих обманутая жена тоже не дождалась. Проделала тот же маневр, что и соперница. «Ты хотела встретить здесь Мишеньку? Не ошиблась. Сейчас он за ней подъедет. Можешь следить и орать: «За что?» Можешь броситься ему под колеса», – передавало сознание будто азбукой Морзе. Но возмутительница спокойствия в муравейнике делового центра нырнула в свою «тойоту», отчетливо видимую с крыльца. Анджела перевела дух и без опаски направилась к машине. Вафельных рожков больше не хотелось.До коттеджа она добралась в половине одиннадцатого. Трижды не туда сворачивала, застревала в пробках. Это была худшая поездка в жизни, но Анджеле не суждено было узнать об этом. Потому что она мгновенно забывала о своей досадной оплошности и воспринимала не ту улицу как ту, по которой нужно двигаться в сторону поселка. Неохотно думала: «Так девушка сдалась Михаилу, когда лишилась крыши над головой. Поделом тебе, благоверный. Или он в курсе? Расчувствовался, выслушав леденящую душу повесть безответной неопытной жертвы. Потянуло кого-то опекать – возраст. Действительно, не меня же, вырастившую сына, обожаемую родителями, не притесняемую чужим мужиком. Но почему надо утешать на моей кровати, а не на гостиничной или арендованной вместе со спальней? Что, ее только позавчера на ночь глядя выдворили? Кажется, долгий роман исключается. Хотя вдруг он таких полусироток уже два года коллекционирует? Попробуй разберись. Вахтерши ее не узнали. Но посторонний человек не мог воспользоваться городским телефоном в этом месте. Он, наверное, единственный такой во всей Москве. Значит, и впрямь работала когда-то. Пять лет назад? Сколько ей было? Двадцать? Михаил тогда сказал, что еще не был в офисе нового партнера. Не исключено, что они знакомились, когда Анджела ждала в холле. И поддерживали отношения все это время. Он долго ее добивался. Господи, как она орала. Как орали на нее. В сущности, ведь сообщила обидчикам о том, что переспала с моим мужем. Что он ее встроил в святой и железный график модернизации своих заводов. И отныне займется проблемами любовницы. А моими, получается, некогда и некому».Неожиданно оказалось, что машина Литиванова уже стояла в гараже. А сам он крепко спал. Жене нестерпимо захотелось ударить мужа. Целую минуту хулиганское желание вытеснялось усталым презрением. Его возлюбленная разительно отличалась от юной Анджелы – была поглупее и погрубее. Мишеньке изменил вкус. Он словно вернулся к знакомому с детства женскому типажу. Забыл, бедный, что уже не в хрущобе живет. Девушку придется обтесывать и обтесывать ради нее же самой. У дам, что были на нее похожи, уже дочери – невесты. Мужчины любители незатейливых близких отношений, конечно, никуда не делись. Но подружек скрывают, как высыпания на коже. «Лучше бы я ее сегодня близко не видела, – решила женщина. – Хоть интрига была бы – на кого променял. А теперь все ясно только с ней. Кто он, кто я – загадка».Она приняла душ. Вздумала было уйти и лечь в другой комнате. Но разозлилась. Ловко ее выжили изо всех собственных постелей. Она по большому счету мало чем отличалась от девицы, упрекавшей близких людей в жестокости. Анджела стиснула зубы и натянула одеяло до подбородка. Муж был в паре метров от нее. И его вовсе не было.