1Любовь между мужчиной и женщиной, в сущности, есть реакция мозга на повышенный уровень гормонов. А секс с оргазмом и без – легчайший способ выключить на часок-другой непрерывающийся даже во сне процесс мышления. Как ни печально для человечества, но наукой это доказано. Поскольку задето главное – мозг, состояние это можно назвать психическим расстройством, которое вдохновляет любовников до тех пор, пока один из них не начнет охладевать. Вот тогда второй понимает, что не очень здоров: навязчивая идея ревности, маниакально-депрессивный синдром – эйфория от нежного взгляда, теплого слова любимого и неизбывная тоска от его пренебрежения, а то и грубости. Михаил лечил жену и сделал ей немало болезненных уколов. Два года она была туповата и заторможена. Но торможение всегда сменяется возбуждением. Съездив в Москву и посопев в подушку мужа ночь, Анджела осознала, что в голове будто рассеивается туман. За землю еще цеплялись его бесформенные крупные обрывки, но, если поднять глаза, небо ослепительно синее и на его фоне верхушки деревьев четкие-пречеткие.«Он лгал про совещание с подрядчиком ранним утром. И с ключами откровенно издевался. Поигрывал ими в кармане, советуя искать». Как ни удивительно, но женская рука, державшая на весу турку с горячим кофе, от этой самовольной мысли не дрогнула. Анджела только стиснула зубы. И вспомнила давний случай. Она оканчивала университет и после лекций случайно встретила в городе маму. Та уговорила дочь зайти к друзьям семьи на чай с кулебякой. Во дворе обычного московского дома они увидели пожилого мужчину, оравшего во всю глотку на бледную девушку, которая время от времени открывала рот и издавала какие-то звуки. Но их заглушал визг старика. Он брызгал слюной и потешно топал длинными худыми ногами. Мама на секунду остановилась, вгляделась и пробормотала:– Извини, дочка, я немного поработаю. Не впадай в шок, это терапевтический прием.Она вплотную приблизилась к неравным собеседникам:– Здравствуй, Олеся. Кто это так тобой недоволен? Тот господин, который струсил перед отъездом на ПМЖ и устроил цирковое представление, чтобы не выполнять своих обязательств?Увидев маму, Олеся схватила ее за рукав и зарыдала непереносимо – хриплым басом, с преобладанием утробного «о-о-о-ой». Психотерапевт легонько ее отстранила и уставилась в то место, где у агрессивного дедка мог быть третий глаз. С маминой стороны было благодеянием предупредить насчет шока: Анджела слышала от нее такое в первый и последний раз:– Будь внимателен, старый болван, повторять не люблю. Если ты еще раз подойдешь к этой девочке ближе чем на двадцать шагов, мы с мужем и ее отец устроим тебе такую жизнь, что ты через неделю побежишь в Германию на своих двоих с телевизором под мышкой и женой на шее. Без оглядки будешь скакать, не продав квартиру, под улюлюканье полиции. Тебе ясно? Я спрашиваю, ясно?Это было поразительно. Безобразный скандалист моментально обратился в интеллигентного пенсионера. Достал носовой платок, стер с подбородка влагу и по-человечески ответил:– Ясно. Извините, Олеся. И вы, мадам. Нервы расшатаны до предела. Разумеется, этого не повторится.– Пошел мимо, – скомандовала мама, – вон пошел.Он понурился и быстро зашагал по дорожке.– Теперь ты, Олеся. – Голос, как ни странно, не изменился, остался твердым и приказным. – Иди домой, умойся. Тщательно и долго, пока не забудешься, расчесывай волосы. Завтра в десять тридцать – ко мне на прием. До свидания.– Спасибо, – выдохнула Олеся и направилась к подъезду, тихонько всхлипывая.– Мам, что это было? – робко спросила Анджела.– Пациентка, дочка. Лечу от депрессии, от последствий нервного срыва. А отогнала от нее виновника недуга. И теперь в курсе, как ему удалось довести молодую здоровую оптимистку до попытки суицида.Оказалось, девушка из медленно, но верно идущей к благосостоянию семьи решила купить квартиру. Поставила родителям условие: «Не выбирайте за меня, я уже большая, все сделаю без вашей помощи». Папе такая самостоятельность понравилась. Средств немного недоставало, и он занял у приятеля под проценты. Она нашла через агентство хороший вариант – две комнаты, достойный метраж, срочная продажа. Встретилась с хозяевами. Милые пожилые супруги два часа излагали ей и риелтору грустные обстоятельства. Дочь уехала в Австрию, вышла замуж, родила. А старшая внучка ненавидит отчима и не ладит с матерью. Сбежала от них в Мюнхен. Огляделась и начала изучать медицину. Подрабатывает в качестве гида – знакомит одиноких богатых туристов с достопримечательностями. Ничего другого, упаси бог! И, как на грех, влюбилась в какого-то араба. Стали жить вместе, но этот восточный принц год не мог устроиться на работу. Она его содержала и пахала на износ. Кое-как мать, отчим, бабушка и дедушка вдолбили обессилевшей упрямице, что наглый мальчик ее просто использует. Она объяснила ему, что устала, что за душой у нее ничего нет, то есть совсем ничего. Ушла, сняв дешевую конуру. Но он твердо усвоил цепочку – Россия, нефть, деньги. Может, думал, что родственники владеют парой скважин? И коварно подкарауливал любовницу с букетами, умело соблазнял, заклинал вернуться, чем очень мешал экскурсиям. Отчаявшаяся студентка устроилась мыть полы в аптеке и еле сводила концы с концами.– И мы решились. Продали квартиру дочери. Теперь продаем свою. Четверть денег отвезем в Австрию. На половину купим домик под Мюнхеном. Останется еще четверть в банк положить. Внучка будет жить с нами. Араба отважу, – говорил дедушка и смотрелся бравым мужчиной.– Нам необходимо попасть в Германию до католического Рождества, – утирала мелкие слезинки бабушка. – Долгосрочная виза, мы обязаны хоть неделю в этом году прожить там. А сегодня уже пятое декабря. Успеем все сделать? Ведь еще одобрения из Госреестра ждать.Растроганные агент с покупательницей торжественно обещали. Собрали документы, наняли юриста. А за два дня до сделки у нотариуса хозяин зачудил. Потребовал встретиться без его жены в кафе. Сначала поднял цену. Потом заявил, что выписываться будет после того, как возьмет деньги, в течение месяца. И вообще раньше первого января с места не двинется. И наконец, закатил истерику на сутки: агентство привело сомнительную девицу. Цель ясна – выведать про него как можно больше и отнять деньги и квартиру. А то и убить. Он такой конторе больше не доверяет. Еще год будет продавать свое добро, но только с честными риелторами. Его уговаривали, просили одуматься. Бесполезно.Доверчивая Олеся была раздавлена:– А как же виза? Дочка, которая ждет и все никак не дождется своей четвертины? Пропадающая внучка?– Не твое дело, грязная бандитская шпионка, – завопил старик.Она приползла домой и все рассказала отцу.– Надо пытаться снова, в другом месте, – вздохнул он. – Теперь уж после тринадцатого января. Жаль, что я рано занял деньги. Счетчик включен, проценты накручиваются. Разорят меня добрые старые знакомые.– Прости, папочка, – сказала Олеся и убежала к себе в комнату…Анджела глядела на маму с ужасом. В какой человеческой помойке она вынуждена копаться. Но та еще не закончила:– Олесю привели ко мне за неделю до Нового года. Когда вынули из петли, госпитализировали и отпустили из клиники. Я сразу нашла знакомого риелтора с вменяемым продавцом. Девочка купила жилье. Все делала сама, но за спиной нервно топтались папа с мамой. И уже потом мы начали серьезно лечиться. Беда в том, что она помешана на этом районе, на этих домах. Поэтому выбрала квартиру через двор от квартиры недобросовестных хозяев. У нас были прекрасные результаты. И вдруг ее словно отшвырнуло назад. Призналась, что встретилась с тем мерзким стариком. Затряслась, но подробностями делиться отказалась. И вот я случайно увидела их своими глазами.– И что теперь?– Продолжим, дочка, что же еще. Вытяну, она совсем юная.– Эти люди сумасшедшие, да, мам?– Нормальные. Дед приходит в себя при малейшем отпоре. Просто не хочет уезжать в Германию. Боится неизвестности, чужого языка, обычаев, порядков. Чувствует, надо: гостил у дочери в Австрии, завидовал. Кажется, готов собираться. А как доходит до продажи квартиры и заказа билетов, начинает хулиганить. Это не расшатанные до предела нервы. Он не дурит – придуривается. И есть нюанс: старик – трус. Всегда дома был королем, независимо от того, что представлял собой на службе. Выбирает женщин-агентов и покупательниц. Их легче задавить чудовищными абсурдными обвинениями. От мужчин же за такие выверты легче легкого схлопотать в ухо. Он отыграл спектакль, успокоился. И вдруг встретил Олесю, явно купившую-таки себе двушку. Решил снова на девчонке вызвериться. Теперь уже за то, что купила не у него. Ей хорошо, а ему снова искать агентов, покупателей. Его муки возобновятся. Больше он ее не тронет, не волнуйся. Услышав от незнакомки «старый болван», он был обескуражен. И дальше воспринимал только слова «мы с мужем», «ее отец», «улюлюканье полиции». Ему пригрозили силовой расправой. Этого достаточно.– А несчастная бабушка – его жертва? – поежилась Анджела.– Трудно судить заочно. Олесе она говорила, что работала символически, очень мало получала, занималась мужем и дочерью. А он делал карьеру. Не слишком рьяно, потому что эта хранительница очага добавила: «Сколько мне приносил, столько и ладно. Все равно больше моего». Тем не менее она зависела, зависит и будет зависеть от него, от его пенсии. Может, страдает из-за внучкиных напастей, но не в силах противостоять кормильцу. А может, тоже боится отъезда и дает себя убедить в том, что ее деловой супруг вовремя раскусил квартирных мошенников. Мне их не пользовать, так что хватит тратить время. Идем, а то кулебяка остынет, – так же неожиданно, как начала, закруглилась мама…«Кончилась пытка школой. В сегодняшних воспоминаниях я уже на последнем курсе. Жена и мать», – усмехнулась Анджела. Но не это было главным – так, мелочь, а приятно. И не попытка арендовать квартиру навеяла тему. Она как-то всем существом осознавала, зачем память швырнула эпизод внезапного грубого словесного нападения ученой дамы на распоясавшегося хама. Так же надлежало поступить и ей. Литиванова ничего не обдумывала и не решала, а пробудилась с готовой идеей ехать в Москву и звонить в дверь своей квартиры, пока Мишенька не откроет. И когда откроет, что делать? Теперь было ясно, лучше всего с порога воспользоваться маминым способом – жестко, неуважительно заговорить. Вот уж чего он от нее не ожидает. В офис ему надо к десяти. Когда они ночевали в городе, выезжал пунктуальный бизнесмен ровно в девять. Может, не трезвонить в дверь, а просто встать так, чтобы в глазок видно не было, и ждать его появления? Сюрприз получится еще большим, а эффект от выговора только усилится.Нужно было поторапливаться. Второй день подряд Анджела запрыгивала в свою машину как испуганная кенгуру.2Литиванова подъехала к дому в восемь сорок пять. Аккуратно припарковалась в сторонке и направилась вперед. В голове не было ни одной мысли. Они затаились, собираясь взорвать черепную коробку после того, как баба наделает глупостей. Она не успела дойти до подъезда. Оттуда вышел чистенький, лощеный, отдохнувший Михаил. Придержав дверь, он выпустил молодую, лет двадцати пяти, женщину в короткой юбке и ботфортах. Они перебрасывались какими-то словами и улыбались. Анджела оценила смелость. Вывести утром не жену на виду у соседей. Не каждый посмеет, чаще разбегаются по очереди. Самым обидным казалось то, что исход парочки наблюдали чьи-то телохранители и водители. Глупо, конечно, обслуге дела нет, кто кому законный, а кто желанный. Но законная умница имела право несколько секунд быть тупой, очень тупой, совсем тупой и обеспокоенной реакцией тех, кто никак не мог реагировать, потому что не ел, а жрал глазами крыльцо, на котором должен был появиться именно его хозяин.«Ничего себе, – подумала Анджела, всего-то и хотевшая ошарашить собой завравшегося по поводу ключей мужа. – Вот эта лапушка с наливными щечками и отправится с ним жить за границу? Хорошенькая, не исключено, что провинциалка, одета дорого, но это ее единственные брендовые тряпки и сапоги. Мне выскакивать из-за дерева, которое пока меня скрывает? Или не надо? Нет, я не мама. Не смогу. У меня вообще для него слов не осталось. Как он может? Я готова только убедиться в том, что ключи у него. Что он тайно их взял и не явился ночевать – мстил за собственную неспособность ответить на мои приставания. Значит, не импотент? Насколько же я ему отвратительна, если он даже не возбудился? Уму непостижимо, но, кажется, его влечет только к свежим женщинам. В тридцать пять женился на восемнадцатилетней, в пятьдесят завел… Да, так и есть, опять примерно вдвое моложе…»Михаил тем временем усадил подругу за руль ее новенькой «тойоты», а сам вернулся к своему «порше». Автомобили одновременно тронулись и вскоре исчезли за углом. Анджела мрачно пробубнила: «Так ты в охране не нуждаешься, когда блудишь. Отказался от своих амбалов из экономии – это сказка для меня. В действительности тебе дорог каждый миг и нужна свобода передвижения. А свидетели – нет. Охранники ведь могут и фотографировать, и шантажировать. То есть разум ты не потерял, Мишенька. Просто поставил перед ним другую цель – засекретить отношения с любовницей, рискуя собственной жизнью. Ну и ну». Спотыкаясь, начавшая прозревать жена двинулась к своей основательной, но не очень элегантной машине. Уверенности в том, что это блуд, а не новая любовь, приговаривающая ее к разводу, почему-то не возникло. «Слава богу, что Алик вырос и его нельзя отсудить или украсть у матери», – подумала она. И даже не удивилась. А было чему.Лет десять – двенадцать назад молодые матери тогда еще бурно живущего в своих границах поселка решили наладить автономное светское существование. А именно принимать друг друга каждый четверг по очереди. Этакий женский клуб, куда надо причесываться и одеваться как на бал, где можно разговаривать обо всем и обо всех, кроме собственных мужей и детей. Это были первые после тысяча девятьсот семнадцатого года жены собственников и капиталистов. Они уже отказались от школьных и институтских подруг: кто-то выпустил из бутылки джинна тщеславия и гордыни, кого-то утомили настойчивые просьбы о трудоустройстве родственников и деньгах на открытие собственной фирмы. А кому-то было неловко перед бедствующими отличницами и вчера еще перспективными специалистками в неожиданно исчезнувших отраслях народного хозяйства.Дамы, как они повадились сами себя называть, активно формировали новые круги общения. Буквально круги – по принципу хоровода: с двумя держишься за руки, еще двух-трех с обеих сторон четко видно и слышно, лица тех, что прямо перед тобой, запоминаются без усилий, а чтобы рассмотреть стоящих в боковых полукружьях, нужно не лениться вертеть головой. Они заблуждались, надеясь, что между ними возможна дружба. И коллективно занимались философией, осмысливая изменения и объясняя друг другу, что все в мироздании правильно и справедливо. Разумеется, главным были заграничные впечатления, истерические попытки купить все, что увидишь, желание есть и пить везде, учебники английского и страх окончания этой феерии. В головах многое валялось в куче – хвастливые разглагольствования чудовищно богатых супругов, нечеткие представления о реальной жизни на Западе и такое глубокое укоренение мам и пап в совке, что они, не щадя дочерей и внуков, осуждали зятьев и искренне желали «экспроприации экспроприаторов». Единицы догадались читать русскую классику, наспех переведенные хорошие европейские и американские романы, силясь понять, где очутились. Пара качественно образованных девушек блистала собственным анализом произошедшего. И еще одна – совсем уж экстравагантная – всерьез принялась за Фрейда, Ницше, Эйн Рэнд. Впрочем, сплетни о конкретных жительницах поселка очень быстро уравняли всех.Как они терзали непривычных к роли прислуги домработниц с высшим образованием, изощряясь в безумстве рецептов и сервировке. Как доказывали мужьям, что вместе с домом и отпрысками являются их живой и самой надежной визитной карточкой. И когда борьба завершалась победой и роскошные гостьи приезжали с этой же и соседней улицы на иномарках с водителями, кровь наполнялась адреналином и приятные мурашки бороздили кожу. Обычные молодые хозяйки, которые удачно вышли замуж. То есть соображали, за кого выходить. Их избранники были умными, смелыми, героическими первопроходцами, не чета алкоголикам, лентяям и много о себе воображающим ничтожествам. И преуспели бы при любом строе. Им завидовали, их ненавидели тем сильнее, чем унизительнее выпрашивали что-нибудь. Это была война, и сражались новые домохозяйки, обеспечивая тылы. Бились с чистой совестью за страх вернуться в родительские панельки, в метро, в бессмысленные отделы всяческих НИИ. Мужья ценили женское усердие и верность дорого. Если недооценивали, всегда можно было стянуть из кармана у пьяного хозяина жизни несколько банкнот. Однако время шло. И однажды дамы собрались у Литивановой на почти тематический вечер.Мужчины вдруг начали разводиться с боевыми подругами грозных девяностых или бедовых нулевых и судиться с ними за право оставлять себе детей. Посягали на святое, на неразрывное целое – мать и дитя. Элитарные родительницы всполошились не на шутку. Разумеется, каждая уверяла, что лично ее трагедия не коснется, но обсудить было что.– Девочки, мы живем в потрясающее время, – по-хозяйски начала Анджела после ужина. – Стоило нашим мужчинам обзавестись деньгами, квартирами, машинами, и они стали претендовать на собственных чад. Разве было что-то подобное в советской истории всеобщей нищеты и бесприютности? Папаша уходил из семьи безвозвратно, не оглядываясь на ребенка, и забывал про него. Меня так поражало, что на Западе отцы борются за детей. Я думала, нашим не хватает цивилизованности. Оказалось, тоже любят, тоже хотят воспитывать, даже когда расстаются с женами.В гостиной стало тихо. Наконец кто-то рассмеялся:– Наверное, это такой прием – сразу отсечь сентиментальные нелепости и говорить правду по существу. Ты добилась своего, Анджела. Про любовь и воспитание прозвучало настолько глупо, что больше никто не заикнется.– А, да, да, понимаем, – оживились жены и матери. – Действительно, зачем нам друг перед другом притворяться? Как только дети стали не просто детьми, но наследниками, так и отношение к ним изменилось…Дальше и не пытавшаяся что-нибудь отсечь, а искренне высказавшая свое мнение Анджела только слушала. Узнала много нового. К примеру, что большинство соседей до сих пор числились основателями маленького частного убыточного предприятия. И менять жен было самое время. Брачных контрактов ни у кого не было, после развода некогда лучшая половина оставалась ни с чем. Алименты на ребенка тоже начислялись копеечные. Легализовав состояние и женившись на юной модели, бизнесмен мог больше не узнавать первую жену. Окажись он теперь хоть мультимиллионером, она не имела к нему отношения. С детьми этот номер не проходил. Плати большие алименты или посылай раз в месяц секретаря с конвертом, все равно твои деньги шуршат в ручонках ненавистной бабы. Все равно она ими пользуется. Да еще внушает ребенку, что ты мерзавец и подонок, бросивший не только ее, но и его. А вдруг у новой жены не получится родить? А если родит, но с младшими, которые от нее, что-нибудь случится? В общем, старших лучше было забрать при разводе…Анджела не сумела вообразить, как Мишенька отнимает Алика. Держала в уме, что в отличие от большинства приятельниц намного моложе своего Литиванова. А ее дедушка с бабушкой не позволят отсудить мальчика, которому и без отцовских недвижимости, предприятий, акций и счетов есть что наследовать. И, провожая озабоченных дам, она их жалела. Но и чувство легкой брезгливости примешивалось. Ни одна ни разу не произнесла слова «любовь». Они действительно полагали, что дети – только их собственность, крест и оружие. Если мужу опостылела жена, ребенок автоматически становился ненужной ему вещью. Но вдруг разбогатевшие самцы тоже додумались, что дитятко – это нечто вроде снайперской винтовки. И родители начали вырывать из алчных и мстительных рук друг друга смертоносное приспособление. Элитные мамаши отказывались верить в отцовскую любовь. Те, у кого она была, изменяли хранительницам очагов типа камина в загородном доме потихоньку, но семью не бросали. «Все эти бабы согласны на лживый вариант, чтобы не обеднеть, – презрительно думала максималистка Анджела. – Даже зная об изменах, внушают себе, что терпят не ради себя, но ради детей. Гадость какая. Самомнения много, а гордости нет. Еще куксились и переглядывались, слыша от меня «Мишенька». Дескать, чего уж в его отсутствие перед нами миндальничать. Собой не владели, убогие. Пришлось открыто сказать, что я мужа люблю. Что и мысленно, и вслух называю его только так. И ничего, привыкли. В общем, милые гостьи, что-то главное про самих себя вы скрываете. Надо любить искренней. Тогда будете верить и успокоитесь. По вашей вере, по вашей любви будет вам, даже если страсть остынет».С тех пор она не думала о том, что Литиванов может уйти и разлучить ее с сыном. Но стоило увидеть мужа с девушкой, как оказалось, самонадеянная жена поняла все до конца еще тогда. Не только то, что любящий человек вреда не причинит. Но и то, что разлюбивший – чужой и способен на все. В лучшем случае ты станешь для него любой, той, которая на «общих основаниях». В худшем – лютым врагом, подлежащим если не физическому, то моральному уничтожению. Из-за невеликого опыта – не довелось хитростями женить на себе и удерживать миллионера – сознание было готово воспринять лишь первую часть. Вторая же затаилась, но не дремала. Она бесконтрольно развивалась, впитывая факты, которые противоречили светлой теме оберегающей любви. Анджела полагала, что мрачные истории про измены и разводы других в ней не задерживаются. А на самом деле копила их, делала выводы и все эти годы подсознательно боялась и сходила с ума, как все. Только отчета себе в этом не отдавала. И страшная догадка о том, что отныне не только Михаила, но и себя, и Алика придется узнавать, врезалась в темя и застряла там намертво. «Но сын вырос, мне нет нужды играть с мужем в поддавки», – напомнила себе Анджела и растерянно уставилась в ветровое стекло. Что теперь? Колесить по улицам и выслеживать? Литиванова или его любовницу? В центре Москвы в девять утра? Как жить дальше? Давно он изменяет? Неужели все эти тяжкие два года? Сам развлекался, но изводил ее и Алика сказками про модернизацию своих заводов и жесткой экономией? Человек ли он? А какое это имеет значение? И ровным счетом, и приблизительным никакого. Усилием воли растерянная мученица заставила себя сосредоточиться. Еще не хватало кого-нибудь задавить. Она бдительно оглядела шагавших по тротуару прохожих. У всех был такой вид, будто они собрались улучить миг и нырнуть под колеса, чтобы погубить ее окончательно.Жертва предательства выбралась на Садовое кольцо. Транспорт еле полз – длиннющий червь, медленно подтягивающий себя к светофору, чтобы надолго замереть. «Все эти люди никуда не торопятся. Они же ничего не успевают за день. Роскошное времяпрепровождение: полдня ехать в единственное место, полдня из него. Трудятся в машине за ноутбуком и смартфоном. Менеджеры-фрилансеры, в сущности. Всем им разумнее было бы дома остаться, но как тогда почувствовать собственную значимость?» – принялась за автовладельцев Анджела. Однако по лености возмущения поняла, что хитрит неизвестно зачем. А в действительности ей плевать на томящихся в личных железяках граждан. Осталось только закусить пересохшую губу и шмыгнуть холодным носом. Она помнила двор, в котором раньше всегда было свободное место. Свернула на улочку с односторонним движением. Точно, старый московский закуток не подвел. Несчастная встала сапогами на латаный-перелатаный неровный асфальт с одним четким желанием – идти куда-нибудь, шевелиться, доказывать себе, что не умерла.Затасканность сюжета, в который ее насильно включил Михаил, оскорбляла. Собственные вопросы иссякли и начал отравлять цветаевский: «Мой милый, что тебе я сделала?» Но в целом Анджела плохо соображала. Просто шла, куда несли ватные ноги. Они доставили ее на Патриаршие пруды. «Патрики», как называли они это место в торопливой юности, любя его и посмеиваясь над одиночеством исторического водоема. «Дешевка. Какая предсказуемая дешевка эта судьба. Очутиться именно там, где гуляли и целовались с ним семнадцать лет назад, больно и пошло», – вяло думала Литиванова. Оказалось, что судьбу задевают упреки в неоригинальности. Она отпустила ноги и вцепилась в руки существа, посмевшего упрекать ее. Они сразу зачесались: вернуться в дом, найти мастеров, сменить замки, если понадобится, вместе с дверью. Это тоже было не слишком свежо, но хоть немного бодрило. Анджеле стало казаться, что именно так она и поступила бы. Вот только лень общаться с нарядом, который прибудет на зов сигнализации. А не будь его, доступ к кровати любовникам был бы перекрыт запросто и обязательно. Прощенный рок снисходительно оставил ее в этом заблуждении. И снова мысли растаяли, как Снегурочка, не перемахнув через костер апатии. Бывает такое пламя – жаркое, беззвучное и светлое, пока ярость не разгорится вовсю.Анджела не ведала, сколько часов то ли бродила вокруг пруда, то ли стояла под каким-нибудь деревом. Могла распевать во все горло песни, устроившись на скамейке. А то и лежать около памятника Крылову, декламируя его басни. Пусто было вокруг или людно, сухо или дождливо, тоже не помнила. Мама, страшно оказавшаяся права в циничных рассуждениях о любовнице как о естественном довеске к зрелому мужчине, говорила:– У некоторых пациенток среднего возраста депрессия многократно утяжелена почти физическим ощущением богооставленности. Когда дело явно поворачивается к разводу, они начинают истово молить о чуде сохранения брака. Раньше просить у Всевышнего было нечего: муж все покупал за деньги. И вдруг приперло – брачного контракта нет, на что жить неизвестно, душа кровью обливается. И никто и ничто не может избавить от страданий. Они – к Богу. А Он молчит.Ее дочь с самого утра ни разу не пыталась молиться. В маминой семье, перебедовавшей революции и войны, знали, что Бог творил Землю на миллионы лет развития. И не собирался бросаться с облаков конвертами с деньгами и даже хлебом. Поэтому велел помогать друг другу в любое время и во всяком месте изо всех сил. То есть здоровье и талант, которые принято считать даром Божьим, суть всего лишь генетика. Единственный Его дар – встреча с порядочным бескорыстным человеком. Веря в это, родные Анджелы не обременяли Творца просьбами, но друзей берегли и чужих не обижали. Мишенька своеобразно шутил: «А зачем вам обижать врагов, самим мараться? Вы их всех сумеете пересажать с таким юридическим корпусом». Молодая жена не один год привыкала к его юморку. И, выдохшись на Патриарших прудах, растерянно подумала: «Кажется, напрасно привыкала. Теперь отвыкать придется. И ужаснее всего, что порядочный человек в этой ситуации без надобности. Кто может облегчить пытку нелюбовью, если сама любишь?» В годы юности Анджелы на подобные вопросы отвечали: «Двое с носилками и один с лопатой». Она не любила таких шуток, но не отказалась бы от содействия третьего – с пистолетом. Или лопатой по башке тоже сойдет?После этой отчаянной мысли ей вдруг дико захотелось есть. Немытыми руками из кастрюли. А потом тщательно вымазывать липкий жир со дна и стенок хлебом. Напиться вдрызг из горла. Чего еще она никогда в жизни не делала? Литиванова очнулась и прикинула – третьи сутки на черном кофе. «Соберись, – велела она себе. – Именно для того, чтобы не вытворить какого-то непотребства и мерзости, отправляйся в дорогой ресторан. Там обедают сильные, удачливые люди, там тебе легче будет себя контролировать. Останься собой, это важно, хотя и не ясно почему. Смотри-ка, муж врезал по гордости – бабенку завел, так давай обжираться и надираться. Держись, не оскотинивайся. В детстве у тебя была пластинка. Там добрые герои говорили про злых: «А раз они хотят нас извести, то мы должны их провести». Какая чушь! Перехитрить измену невозможно…»– Анджела, радость моя, сколько лет, сколько зим!Поскольку она уже давненько почти на бегу разговаривала сама с собой, то и эту фразу услышала будто от внутреннего голоса. Но почему он стал мужским? Все, конец, ум зашел за разум и больше никогда не выйдет оттуда?– Анджела! – повторил баритон и с чувством тихонько пропел: – Так взгляни ж на меня хоть один только раз, ярче майского дня чудный блеск твоих глаз, ми-и-и-ла-а-я…Петь цыганские романсы нечто, гнездящееся внутри, конечно, могло. Но чувствительно трясти за плечи вряд ли. Литиванова догадалась поднять глаза. Она стояла на Тверской у входа в тот самый дорогой ресторан, в котором хотела бороться со скотством. А тормошил ее симпатичный высокий мужчина. И, судя по торжествующей улыбке, выпускать из цепких рук не собирался.– Третий раз взываю: Анджела! Здравствуй, дорогая! Что же ты на внешние раздражители-то плюешь! Это в Москве опасно.– Здравствуй, Стас. А я еще думаю, кто так фамильярничает, – равнодушно поприветствовала его невменяемая женщина. И вдруг, очнувшись, крикнула: – Господи, Стас! Стасик! Откуда ты взялся?Смутилась. Но он засветился от удовольствия:– Пойдем, сядем за столик, закажем чего-нибудь, и я тебе все расскажу.– Пойдем, я сюда и направлялась. Есть очень захотелось, – выдохнула она правду. И зарделась от собственной честности. – Но только платить за меня не нужно…– Анджела! Ты понимаешь, что мы встретились не возле кафешки на окраине? Ты меня нечетко видишь? – спросил он тихо и почти зло. Крепко взял ее за локоть и повел к гардеробу, ворча в ухо: – Я надеялся, что давно выгляжу платежеспособным. Усилия прилагал, чтобы стать таковым. Если ты не желаешь, чтобы тебя угощал друг мужского пола, то существует еще аргумент: я остался тебе должен за бутерброды. И много должен.Она встала, не дойдя метра до выскочившего из-за стойки бравого гардеробщика, развернулась и пристально оглядела Стаса. Чистая кожа, здоровый молодой румянец, легкие, но густые светлые волосы. Отличный костюм, престижный галстук, роскошные ботинки. И все такое прирученное, не дикое. Покаянно свела ладони перед грудью:– Извини. Я немного не в себе, вот и не оценила усилий сразу. Ты великолепен и, безусловно, способен до отвала накормить целую толпу миллиардеров. Не иронизирую, а поздравляю. Но про бутербродный долг… Долг! Ты осознаешь, что ляпнул? Это пошлость…– Ты тоже хороша со своей финансовой независимостью. Я так тебе обрадовался. На все был готов, чтобы спокойно поговорить. Но только не про оплату «каждый за себя». Просто не ожидал. Прости и ты меня. Кстати, за нами давно с любопытством наблюдает персонал. Не достаточно ли мы его развлекали?– Я с минуты на минуту скоропостижно скончаюсь от голода, – призналась Анджела Литиванова и неожиданно для самой себя улыбнулась.– Наконец-то робот стал человеком, – уверенно констатировал ее спутник, отпустил локоть и галантным жестом пригласил шагнуть вперед.И они оба превратились в стандартных клиентов заведения – всегда безмятежно уверенных в себе и хронически собой озабоченных мужчину и женщину. Персонал, надо думать, вздохнул свободно – можно было отключить эмоции. Обходиться на работе только профессиональными навыками гораздо спокойнее и легче.3Не одержимым идеей собственного великого предназначения людям жизнь честно выдает по два шанса. По два выбора, называемых задним числом судьбоносными. Первый – в молодости, когда человек думает, что все знает, а уметь быстро и легко научится. Это всегда неожиданность, всегда случайность, бередящая чувства. Под их бурным водительством юность, которая нынче продлилась лет до тридцати, и делает ставку, не замечая азартной игры фортуны. Мальчик, как правило, выбирает род деятельности, а девочка – мальчика. Дальше наступает время борьбы, побед или разочарований. Второй шанс предоставляется годам к сорока – сорока пяти. Все уже много умеют и хотя бы начинают догадываться, что кое-чего не знают. Как правило, возможность тоже является сюрпризом. Но чувства обуздываются, и выбор делается рассудком. Тут мужчине частенько предстоит выбрать женщину, а женщине – дело по себе. И вновь надо доказывать собственную правоту. Есть, конечно, и последний шанс. Но он уже рукотворный: хочешь – создавай, не хочешь – терпи до конца то, что получилось. Судьба отстраняется, потеряв интерес. Ведь поставить в третий раз человек может только на себя. И состязается сам с собой.За ресторанным столиком лицом к лицу устроились Анджела Литиванова и Станислав Поливанов, использовавшие свои первые шансы и неосознанно ждущие вторых. Та еще пора для столкновения однокурсников, которые были яростно влюблены друг в друга целый месяц. Она еле дождалась стакана с желтой тяжелой кровью персиков и не отрывала губ от соломинки. Он откровенно ею любовался, хотя акт пития был заурядным и жадным, а бледные щеки и темные подглазья дамы наталкивали на мысли о вампирах.«Любит, все еще любит и хочет. И не переставал, – думала Анджела. – Наверное, встреться мы, когда я буду ожиревшей дряхлой старухой, ничего не изменится. Нарвусь на обожание и желание во взгляде. Странно, что я не испытываю мрачного удовлетворения. А ведь мы и со Стасиком обходили Патриарший пруд, только не целовались, как с Мишенькой. Какой октябрь стоял дивный, как завораживал теплом. И ведь хватило у мальчишки сил шутить при расставании: «Да, отличаемся мы с твоим избранником друг от друга только первыми тремя буквами фамилий. А в принципе оба Ивановы». Но потом он жестко добавил: «Мои «Пол» – это действительно половина его «Лит». Я вдвое моложе, и когда-нибудь ты, ветреная девица, оценишь мое преимущество».Анджела не успела спросить себя, не настал ли предреченный им в отчаянии миг. Она еще не привыкла к состоянию обманутой жены, которая машинально ищет замену неверному гаду. Если, что называется, не устроит личную жизнь, то хоть флиртом отомстит, хоть из безысходности вынырнет. Напротив, забыла о вероломстве Михаила. Почудилось, что ей восемнадцать, ее благосклонности добиваются Литиванов и Поливанов. Она едва не повторила невпопад сказанное тогда: «Мне очень жаль, но я ничего не могу изменить». Станислав опередил ее вопросом:– Итак, ты прекратила затворничать и выбираешься в город? Давно?В ней вдруг проклюнулось слабенькое, но упорное беспокойство. Как же она выглядит, если он не сомневается в том, что лицезреет рано запершую себя в деревне идиотку, а не развлекавшуюся в Швейцарии ума палату? Но ей надоело молча соглашаться с тем, что другие про нее придумали. И с некоторым даже облегчением она сказала:– Пару дней как… Сын учится… Заскучала…– У меня дочери в Англии, понимаю.– Слушай, ненормально же. Мы вынуждены отправлять черт знает куда детей-школьников. Или приличное образование, или дом и семья.– Что делать, что делать… Но я как раз считаю это нормой. Мир изменился. Лучшее раскидано в пространстве. Да, за ним приходится ездить. Да, набираться его годами. Зато какие перспективы открываются. Мужайся, привыкнешь. Наши детки быстро осваиваются в самостоятельности. Твой Алик и в Лозанне круглый отличник?– Да, – подтвердила она, будто соглашалась с чем-то обыденным. – А у твоих девочек все получается?– Да, – в тон ей ответил он.Анджела представления не имела о том, есть ли у него дети. Он же знал, как зовут ее сына, как он успевал в московской школе. Даже место, в котором шестнадцатилетний Александр Литиванов пребывал теперь, не было тайной. Но ее «девочки» прозвучало заинтересованно и по-матерински, будто она их нянчила. Кажется, чувствительный Станислав был доволен. Судя по почти истерике из-за недооцененного ею с ходу прикида, расстроиться он мог лишь потому, что она не удивилась его осведомленности. Но женщина, увидев в глазах Поливанова прежнюю страсть, восприняла это как нечто естественное. Если бы она сама безответно любила, то расспрашивала бы общих знакомых, дышала слухами, питалась сплетнями о покинувшем ее мужчине. А при случайной встрече обязательно дала бы ему понять, что интересовалась любой мелочью, связанной с ним. Он вел себя нормально, с чего бы ей поднимать брови, загадочно улыбаться и кокетливо тянуть: «Тебе откуда-то все известно».Кроме того, после выпитого сока изголодавшаяся Литиванова впала в состояние, близкое к легкому алкогольному опьянению. Настроение улучшилось, язык развязался, добродушие затеплилось внутри. И поэтому, когда он спросил: «Ты хоть не забыла, как мы познакомились», она коротко рассмеялась и энергично тряхнула головой. Та не запротестовала привычной уже болью, и Анджела наконец рискнула шевельнуться. А сменив каменную позу, в которой древние египтяне медитировали, на более подходящую для обеда в ресторане, вообще чуть не застонала от физического удовольствия. Сдержалась в последнее мгновение – не сформулировала, но вообразила, как отреагирует на хрипловатый утробный звук расслабившийся в кресле напротив человек. Он все-таки на романтические воспоминания настроился, мог испугаться. Ну, вспоминать так вспоминать. Трепаться в ожидании еды о чем попало давно стало рефлексом. И Анджела подала голос:– Как ты тогда мои кухонные откровения вынес?– Не занижай планку. Ты говорила о собственной личности и смысле жизни, – поправил он.– Все переводишь мне меня же? Все поднимаешь упавший мой дух? Семнадцать лет назад я обалдела от твоей доброты, от житейской мудрости не по годам и влюбилась.– А сейчас? Раздражает?– Нисколько, Стасик. Просто теперь я умею благодарить словами, а не одной невыразимой щенячьей преданностью.– Мне больше нравилась щенячья преданность…Их взгляды ненароком встретились, крепко обнялись, устало помедлили и разошлись, чтобы блуждать по скатерти. Но оба перестали опускать глаза, скрывая, что разглядывали визави. Будто за секунды доделали то, чего не успели в юности, – породнились. Теперь можно было и помолчать вдвоем…4В старших классах у Анджелы была проблема проблем – никак не удавалось влюбиться самой. Все мальчишки казались сексуально озабоченными пустозвонами, грубыми и наглыми. Разговаривать с ними было не о чем. То, как они потели и напрягались возле девочек, отвращало. Неужели нельзя контролировать свое тело? Безмозглые, что ли? А ближайшая ее подруга Марианна воспламенялась легко, хотя только от зажигалки студенчества. Одноклассников она презирала так же. С кем и где только эта авантюристка не знакомилась, в какие компании и куда только Анджелу с собой не водила. Та избыточно контактного поведения не одобряла, но упорно таскалась за вертихвосткой, считая, что здравомыслием своим убережет ее от неприятностей. Дружба предполагала труд, и Анджела трудилась на совесть. Бывало, какой-нибудь домашний третьекурсник, к которому они ввалились в отсутствие его родителей, ясно намекал верной компаньонке, что она – лишняя, и умолял хоть чайку пойти заварить, хоть руки помыть. Но коварная Марианна знаками показывала: сиди. И Анджела оставалась в комнате, чувствуя ненависть хозяина. А подруга на следующий день рассказывала: «Даже не знаю, как выразиться… Когда он помогал мне надеть пальто, на ухо клялся в другой раз спустить тебя с лестницы». И долго наивная Анджела гордилась тем, что предотвратила изнасилование спятившей от любви доброй овечки.К одиннадцатому классу выяснилось, что Марианна способна увлечься только юношами приличных, то есть славных и богатых фамилий. Шел последний год несуразного двадцатого века, очередная революция свершилась. На сей раз слава и богатство «видных советских деятелей науки и культуры» разбегались по углам: одна – чтобы медленно загибаться, другое – чтобы быстро сдохнуть. Воссоединиться им предстояло еще не скоро и уже для героев другого времени. Но кто же тогда об этом знал? По городу, как переставший убираться мусор, носились истории о застреленных сыновьях удачливых бизнесменов. «Ой, Ирка ужин готовила и из окна увидела его машину. Ждет, ждет, он не поднимается. Выглянула в подъезд – валяется весь в крови. Бросилась к нему – он без сознания, но еще дышал. Так и умер на руках у жены. Голова с дыркой от пули лежала на ее беременном животе, а ребенок толкался… Ужас. Но его родители сказали, что внука или внучку не оставят…» «Кошмар, у Лидки муж, владелец частной фирмы, пропал. Жив, мертв? Она третью неделю сидит одна с грудным ребенком в восьмикомнатной квартире. Где документы на нее, не представляет. Он говорил, что еще дачу купил, гараж, «мерседес» – тоже дома бумаг нет. Думала, в сейфе в кабинете их хранил. А в офисе трубку никто не берет. Поехала, только оказалось, там уже и вывеска другая, и никто ничего не знает про предшественников. Зато ей звонит какой-то тип и велит убираться. Дескать, это теперь его собственность, потому что муж ему должен, но долг не отдал. У нее деньги кончились, буквально есть нечего. А в милиции даже заявления об исчезновении человека не принимают…» В общем, в кругу интеллигентных девушек считалось, что необразованные бандиты вот-вот друг друга перестреляют, а комсомольские секретари честно разделят должности и угомонятся. Затем сразу начнут процветать умные и талантливые. Все были реалистками и вполне допускали, что у наследников великих артистов, крупных ученых и директоров заводов есть преимущество: не с нуля начинают – раз, и связи не испарятся мгновенно – два. Таким образом, выбор Марианны представлялся логичным.Но Анджеле было не до того. Впервые за десять лет они с подругой мыслили по-разному. «Что происходит? У нас на все были одинаковые взгляды, мы понимали друг друга совершенно, абсолютно. И вдруг оказывается, что для нее главное в парне – деньги. Если честно, она всегда была экономной, жадноватой даже, это из семьи, выстрадавшей лозунг: «Прожрать можно все». Я забавлялась тем, что для нее гипотетический черный день порой реальнее обеспеченного нынешнего. Но без жалости, без объяснений рвать со вчерашним любимым, потому что сегодня встретила более перспективного? Как вероломно, противно, мелко и унизительно. Это в наше-то время, когда сын одинокой уборщицы может заработать миллион на чем угодно, – в стране ничегошеньки нет, – хочешь, джинсы вари, хочешь, пирожками торгуй, хочешь, бытовую технику ввози. Да самой не возбраняется открыть какую-нибудь фирму и преуспевать. А она опустилась до того, что ленится даже притвориться влюбленной. С напускным равнодушием на физиономии бегает за мальчиками, а потом врет, будто они ей прохода не дают. Выбирает одновременно из двух-трех претендентов, не разберешь на что. Вдруг какой-нибудь дурак с начальных курсов влюбится до зуда в безымянном пальце, излечиваемого только обручальным кольцом. Вдруг с кем-то сложится. И ей все равно с кем», – терзалась Анджела.Но все не решалась поговорить с Марианной по душам. Боялась прослыть завистницей. У нее-то с друзьями подружкиных студентов романы не клеились, хоть тресни. Не нужна им была школьница из приличной обеспеченной семьи, невзирая на ее хрупкость, миловидность и импортные тряпки. Зато к Марианне некоторые из тех, кому она активно старалась нравиться, прикипали – не отдерешь. Что-то в девочке было… Не сексуальность, умноженная на доступность, – о постели тогда и речи не заходило. Скорее энергетика жажды обладания, пропущенная через фильтр врожденной холодноватости и немногословности. Причем чувствовалось, что завладеть ей необходимо не юнцом, но тем, кто из него через годы получится. Она будто сомневалась, достоин он аванса или нет. И действительно воспринималась как несовершеннолетняя загадка, которую азартно хотелось разгадывать. И Анджела могла до одури мысленно вопрошать: «Неужели они не соображают, что ее тайна – расчетливость, умение приспособиться к любому, у кого есть деньги и связи?» Парни отвечали на этот незаданный вопрос одинаково, увлекаясь Марианной. А тот, кто не увлекся, переставал для нее существовать. «Ты еще вчера его обожала», – возмущалась Анджела. «Я? Да ни минуты этот никчемный тип меня не интересовал», – лгала подруга. Или не лгала, потому что взгляд ее уже искал другого кандидата в женихи.При этом секретов от Анджелы у Марианны не было. Она рассказывала про себя и каждого своего парня все, явно не догадываясь, что у девчонки, с которой они в течение десяти лет проводили вместе больше времени, чем с родителями, может быть иное отношение к любви и замужеству. Разве допустимо потакать идеалам, которые не выживают в реальности, и выходить за бедного ленивого мечтателя? Содержи его потом всю жизнь или разводись, мучай детей. Нет уж, если так трудно довести кого-то до ЗАГСа, то лучше ограничиться первой попыткой. Любовь? Хорошо бы, но сегодня она есть, а завтра поссорились, и испарилась. Чувство сильно мешает. Мужчину надо все время жестко заставлять – работать, преуспевать, нести деньги в дом. И поощрять близостью или наказывать ее отсутствием. А попробуй, когда и у него голова занята тобой, и ты не хочешь его от себя отпускать, и вы оба из постели не вылезаете. Нет, когда мальчики хотят только секса, девочки просто обязаны хотеть только семью и детей. Иначе мир рухнет под тяжестью эгоизма. В идеале-то необходимо сделать из ловеласа ответственного мужа и отца, а уж потом его полюбить. И то не до безумия, а как-то нормально, трезво. И Анджела не может не понимать такой элементарщины. Дурочку валяет, потому что у самой родственники кого угодно обеспечат. Но именно такие нищих женихов не признают. И пойдет она под венец, за кого мама с папой скажут, как миленькая.«Мы выросли. Эта птица готовится выбрать надежного самца, чтобы обеспечить мир здоровым, то есть досыта накормленным и качественно выученным потомством. Нормальная зоология. Только проявления некрасивые, но в принципе вековая же поговорка: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда». Значит, ей дано кушать, а мне любить», – усмехаясь, смирялась Анджела. Даже испытывала некоторое удовольствие от осознания своей возвышенности, едва ли не духовности. Только одно ее беспокоило: в каждого отвергнутого Марианной студента она из жалости готова была влюбиться. Грубо загоняла себя в рамки, повторяла на ночь: «У нас с ней совершенно разные вкусы. Все ее избранники высокомерны, манерны и ставят себе в заслугу родительские достижения. И ранится у них не душа, а самолюбие – неприятно, когда тебе предпочли ровесника с отцом покруче. Ничего, они быстро утешаются, молодые же совсем. Но до того, как возьмутся за ум, если он есть, причинят много неприятностей, а то и бед обычным людям». По утрам была другая мантра: «Зачем мне мужчины с чужой помойки? С чего это меня тянет к тому, кого расчетливая Марианна без колебаний выбросила за ненадобностью?»О, это был адский коктейль: жажда вечной любви и справедливости, перемешанная с уверенностью в собственной непогрешимости и корыстью остальных. Казалось бы, однородности пойла добиться невозможно, оно будет расслаиваться. И вкус каждого легко определится, и выплюнуть гадость ничто не помешает. Однако юность, то есть гормоны с неопытностью так трясли шейкер, что компоненты мигом превращались в единое целое. И опьяняли, и травили, и, главное, заставляли действовать. Но это было непорядочно. Ведь в пору, когда Марианна любила всякого избранника, Анджела совершенно искренне желала ей удачи и клялась, что сама им нисколько не задета. Бедняга в отчаянии пала низко – чуть было не решилась советоваться с мамой по поводу своих явно болезненных завихов. Но это было еще хуже, чем гоняться за отринутыми подругой юнцами. Ведь бурный отроческий протест Анджелы сводился к тому, что мать не интересуется ее душой, а тестирует рассуждения, как психолог. И предлагает описанные в специальной литературе выходы из затруднений, будто любой клиентке-пациентке. Это бесило и оскорбляло. Дошло до того, что несчастная мама неделями не задавала строптивице вопросов. Когда же та сама чем-то делилась, не комментировала. Изредка робко позволяла себе вспомнить аналогичные ситуации из собственной, папиной, бабушкиной, дедушкиной жизней. Все прочее дочь немедленно объявляла средствами манипулирования ее сознанием и приемами уродования личности.Но однажды случилось то, что и должно было. Дальняя родственница Марианны по великому блату поступила в театральный. И имела неосторожность внять мольбам десятой воды на киселе и познакомить ее с ребятами из своей группы. Надо ли говорить, что вода принесла еще и Анджелу, с которой было привычнее и спокойнее, шепнув недовольной хозяйке: «Не смогла отвязаться. Она просто озверела, когда узнала, что я к актерам иду». Это было ее обычным номером, о котором подруга не знала. Но услышь она бесчестный шепоток именно тогда, даже не обиделась бы. Потому что увидела его, Ивана, – невысокого, чуть сутулящегося, хрупкого кареглазого блондина. И поняла, что согласна быть оклеветанной, битой, руганой. Способна лезть в окно, если выгонят в двери. Никакая плата за встречу с таким мальчиком чрезмерной ей не казалась. Девчонка испытала невыразимый восторг и мучительное блаженство, почему-то смешанное со стыдом, когда он кивнул и улыбнулся, знакомясь. Он испытал те же чувства. Только к ее подруге. Случившееся, как молоток, вбило Анджелу в доску робости, где она не ощущала себя голой, блестящей нежданной влюбленностью на весь мир. Иван, наоборот, вывернулся этаким крепким самонадеянным шурупчиком и зацепил Марианну за подол: буквально упал на колени, схватил за край юбки и воскликнул: «Какая роскошь, какое чудо!» Владелица оригинальной тряпки поддержала игру и казалась счастливой. А неподвижный гвоздик по имени Анджела успел пролепетать что-то вроде:– Твой Ваня не в моем вкусе, но я рада за вас.– Да, вкусы на мужчин у нас не совпадают, – кивнула Марианна. И честно поблагодарила: – Спасибо за юбку, кстати, удачно я ее у тебя одолжила.Анджеле оставалось только сжать трясущиеся губы и четко понять, что ревность – всего лишь одна из личин вездесущей зависти.И понеслись два сказочных месяца так, что дух захватывало. Не возникало сомнений, что под откос. Что выжить не удастся. Но гибели бояться – в сказках не бывать. Даже в чужих. Надежда не светила, обычная в их с Марианной приключениях надежда, что возникнет другой герой, и тогда Ивана ждет участь брошенного. Нет, свободного. Но его отец – народный артист, кумир телезрителей, бог театралов. Мало того, владелец громадной квартиры в центре центров Москвы и очаровательной просторной дачи в наиближайшем Подмосковье. Грациозная и приземленная хищница не могла отказаться от сына такого папы. Собственно, именно на него и охотилась. А щедрый Иван готов был покорять любимую закулисьем театра, за билетами в который люди все еще простаивали ночи. И мерещилось, что это – начало вольного искусства, переполненных радостных залов, самозабвенных, не искалеченных цензурой творцов. «Марианна все еще таскает меня с собой, чтобы не оставаться с Ваней наедине, – иногда приходило в исполненную бредом голову Анджелы. – Может, она не исключает другого варианта? И шанс есть? Интересно, если назло притвориться больной? Внезапно заболевшей? Пусть сама разговаривает с ним, с его приятелями, отвечает на вопросы. А то я общаюсь направо-налево, она загадочно молчит. Пусть смотрит ему в глаза. А то в ее взгляде только досада, мол, я бы с удовольствием поддала немного интимности, но мы не одни, тут Анджелка крутится. Действительно, как же я раньше не сообразила? Надо самоустраниться и заставить ее быть собой».Но именно в этот раз она была не в силах пропустить возможность увидеть Ивана. А еще проход в театр со служебного хода – бывало, на четвереньках, пока парень отвлекал толстого пожилого дяденьку анекдотами. Бег по пустым лестницам на галерку, когда спектакль уже идет. Необходимость прятаться по закоулкам от режиссера, начальства, не слишком юных олимпийцев, играющих главные роли. И детям знаменитостей не разрешалось шляться за сценой, да еще с подругами. Даже от веселой и пустой болтовни с молодежью, томящейся на «кушать подано», отказаться было нереально. Актрисы порой взбрыкивали: «Ванька, ты опять девиц тут развлекаешь, мешаешь в роли входить, настраиваться. Убирайтесь, или мы пожалуемся». Но актеры всегда были не прочь приютить в общей гримерке Ваньку с девицами – чем их больше, тем куражнее.Вскоре Анджела осознала, что перед тем, как погибнуть, убьет Марианну. Не из-за своей безответной любви, а из-за наносимых Мельпомене оскорблений. Когда удавалось пристроиться за спинами зрителей на полусогнутых – снизу бдительно отслеживали стоящих и посылали лютых билетерш изгонять, – она начинала, открыв рот, дышать спектаклем. А подруга в неудобной унизительной позе дольше нескольких минут не выдерживала: сценическое действо увлекало ее только в первых рядах партера. И требовала, чтобы Иван вел их за кулисы. Анджела понимала, что тому неловко, что рано или поздно грянет скандал, и лучше бы хоть до антракта дотерпеть. «Я буду смотреть», – шипела она. Но Марианна выпрямлялась во весь рост, Иван бледнел, поклонники театра начинали ерзать, и оставалось только идти в коридор. Они снова спускались вниз, нарывались на какую-нибудь растрепанную костюмершу, измерявшую их взглядом гробовщика, после чего любительница служебных помещений заявляла, что ей тут надоело и вообще домой пора.– Он же человек, разве можно с ним так? С человеком так нельзя, какого бы он ни был пола, возраста, звания. Он потомственный актер, ему неудобно выслушивать из-за нас гадости за кулисами. Сводил туда на экскурсию раз-другой, и хватит. Дал возможность весь репертуар посмотреть. Не кривись, не на ногах, он стулья в антракте обещал принести. Может, и заранее поставил бы, но ты же у нас раньше середины акта не желаешь взглянуть на подмостки, узнать, кто там что играет. И вместо «спасибо» хамишь, – не выдержала Анджела по дороге из театра, где Иван остался ждать папу, зачем-то собиравшегося подъехать к концу спектакля, в котором не был занят. Уговаривал и девочек не торопиться, дескать, познакомитесь, но Марианна категорически отказалась. Подруга смотрела на нее глазами ребенка, добежавшего до киоска с мороженым, – ну бога ради, ну пожалуйста. Но любимую сына народного артиста явно бес попутал – впала в истерику, рванула на улицу. Анджеле, остро почувствовавшей себя необязательным довеском к ней, оставалось только бежать следом. Вот и не унималась: – Знаешь, у тебя, конечно, свои методы разжигания мужского обожания, но ты себе противоречишь. Неделю назад стонала, почему Ваня тебя родителям не показывает. Сегодня он предложил дождаться отца, а ты убежала. Где логика?– Не понимаешь? Я капризами стараюсь не привязать его, а избавиться. Все-таки перспектив у актера немного. Такое впечатление, что во времена начального накопления капитала людям будет не до искусства. А в Голливуде Ваня никому не нужен. Мне больше нравится Олег… Ты его еще не знаешь. Он, как сам говорит, учится на банкира. Родители кем-то были в каком-то министерстве. Связи у них мощные, хоть квартирка и поскромнее, чем у вечной богемы.Вместо того чтобы в спешном порядке ошалеть от громадного везения, Анджела битый час умоляла жестокую соперницу не ломать Ивану крылья:– Еще руки на себя наложит, он впечатлительный, он страдает, как мы не умеем.– Не выдумывай, а? Страдания, которые испытывает творческая личность, всегда на пользу будущим ролям. Если же во вред, то парень бездарь. Тем более надо от него избавляться, – отбивалась Марианна.Какое-то время она пряталась от Ивана. А когда он неожиданно подстерег ее у школы с букетом, сказала, что не хочет его видеть. Мол, не разобралась в себе и в нем сразу, ошиблась, имеет право. Сунула цветы остолбеневшей рядом Анджеле и удалилась быстрым шагом.И началось. Май, заранее удаленный из миллионов юных жизней необходимостью готовиться к выпускным и вступительным экзаменам, безжалостно терзал их, искушая солнцем, зеленью, ароматами, птичьим щебетом и людским гомоном. Анджеле помимо этих мук выпали дополнительные. Почти ежедневно ее навещал несмирившийся Иван, звал в ближайший сквер и жадно расспрашивал, как дела у Марианны. Та, отключившись от изобилующей выгодными партиями сумасшедшей Москвы, добросовестно зубрила под надзором своих бабушек. Золотая медаль и юрфак были как-то реальнее замужества. А ее влюбленная подруга из жалости нудно лгала, что девушка вот-вот разделается со звероподобными экзаменаторами, прилепится к отвергнутому по глупости студенту, будут они жить долго и счастливо, пока не умрут в один день, час, миг. Сидеть с ним бок о бок на лавочке, улавливать барабанными перепонками довольно высокий голос, бояться поднять глаза от настоящей американской джинсы на тощей коленке и физически трепетать в желании облить Марианну грязью было невыносимо. Но еще страшнее казалась возможность лишиться этой пытки.Она возвращалась домой с пылающими щеками, отказывалась от еды и запиралась в своей комнате, якобы учить. Плакала, музыку слушала, карты раскидывала на бубнового короля. Неизвестно, чем бы такая учеба кончилась, если бы Анджела сообразила передвигать закладку в книге вперед. Но не тем был озабочен ее разум. Всевидящая мама, ища причину сугубой нервозности дочери, три дня открывала ее учебник на девятнадцатой странице. А потом вкрадчиво спросила:– Кто тревожит тебя сильнее, чем экзамены?Анджела догадывалась, что в отличие от Марианны свою золотую медаль получит теперь вряд ли. И родителей из колеи выбьет надолго. Поэтому рассказала, не упоминая подругу, только о «бок о бок», «высоком голосе» и «американской джинсе»:– Он очень верный и добрый, я люблю его и никак не могу заставить себя думать о математике.– У-у-у…Так слышала дочь материнское рассудочное выступление о том, что знание математики, физики, химии, литературы, русского и английского языков – сила… Что влюбленность не должна мешать учиться. Наоборот, хорошо бы доказать мальчику, что девочка умная. И медаль получит, и в университет поступит… Не исключено, что мама старалась шутить от растерянности. Но Анджела завопила:– К чему эти намеки на мою сексуальную озабоченность? Да, у меня ни с ним, ни с кем ничего не было. И я не комплексую. Ты довольна? Или скажешь очередную мерзость? Или клятвенно заверишь, что это не мерзость, а наука? Наука психология! Не смеши!Она выскочила из дома и возле подъезда налетела на грустного Ивана. Вспомнила, что договаривались.– Ты рано, – удивился он.– И ты тоже.– Хотел постоять минут двадцать, собраться с мыслями.– Стой. Собирайся. Я пойду на наше место. Или ты решил его сменить?Анджела быстро зашагала через двор. Обескураженный Иван поплелся за ней. Она злилась, но инстинктивно догадывалась, что мама надавила на самое больное место. Влюбленность должна быть чистой, то есть честной. А чем она занималась вместо подготовки к экзаменам? Врала в утешение мальчишке, чтобы привязать его к себе, а потом соблазнить? Тогда чем она лучше Марианны? Врала себе, что проявляет благородство, не говоря любящему гадости о его любимой? Гадость, которая чистая правда – девочка и не вспоминает об артисте, но уже с банкиром Олегом целуется и планирует ему отдаться, как только увидит свою фамилию в списке зачисленных на курс. Дело было не в маминой профессии, а в том, что Анджела вела себя как малый ребенок. Будто не знала, чего Ваня хотел от Марианны. Будто не мечтала, замерев над нераскрытым учебником, чтобы он стал у нее первым. «Сейчас я признаюсь ему в любви. Оттолкнет так оттолкнет. Мама вообще утверждает – большинство людей распускаются, не желая себя контролировать изнутри и запрещать себе что-либо. А потом спохватываются, но уже не получается. Они не рвутся к профессионалу, когда их тяготит что-то невыразимое, а ему это слышно в будничном рассказе о делах. Нет, являются, когда сами уже привыкли, а всем остальным стало видно, что они не в себе. Я не хочу, чтобы видели. Я не сойду с ума, не сойду, не сойду», – подумала Анджела. Немедленно возникла трусливая потребность сойти. Но ее сменило какое-то прозрачное облегчение от самого решения выяснить все до конца, не длить неизвестность.Иван добрался до скамейки и вполне грациозно на нее опустился. Они уже давно садились очень близко, касаясь друг друга плечами. Вчера Анджела даже голову к его ключице на секунду прислонила, что-то изображая. Он только смеялся и не шарахался. Может, действительно не спешить? Может, постепенно сам догадается? Но парень снова начал расспрашивать про Марианну. Он выглядел как наркоман, из последних сил ждущий дозу увещеваний: «Потерпи, ей сейчас не до кого. Не время разбираться, что ее в тебе напрягало, ведь экзамены, судьба решается, да ее бабули из дома не выпустят, к телефону не позовут. Несовершеннолетней выпускнице остается только жевать то, что они готовят, читать абзац, повторять его, и читать, и повторять следующий до изнеможения».– Я подожду, разумеется. Вы с ней десять лет дружите. Подскажи мне ориентир. Что ей вообще по жизни надо? – повеселел Иван, ширнувшись Анджелиной сказкой.«Денег надо и покоя. И она подозревает, что от тебя, артиста и неврастеника, этого не дождешься», – про себя огрызнулась миротворица. Но озвучила другое:– Не знаю. На словах – взаимной любви. Но что она такое, каждый чувствует по-своему.– У нее кто-нибудь есть, да? Ты это от меня скрываешь?Анджела разъярилась. Если бы он не верил ее оптимистичным прогнозам на будущее с Марианной, никогда не спросил бы прямо. А тут к меду – она не ставила на тебе крест – еще и ложку дай: нет у нее никого. Хватит! Твердя обезумевшему артисту, что не все потеряно, она сама верила. Сбежит от Марианны перспективный Олег, кстати, такое бывало, многих ее загсовая направленность отпугивала, и бросится она на верную шею Ивана. Шестикомнатные хоромы, дача, гараж, машина, престарелые родственницы с квартирами – не так уж и мало, даже если не состоится отечественный Голливуд и бюджетные театры закроются. Она все настойчивее, все злее уговаривала подругу объясниться с влюбленным. Та не желала тратить время на отрезанный ломоть:– Да скажи ты ему, чтобы шел к черту.– Я?– Он же тебя достает!Именно этот энергичный конкретный посыл Анджела и опускала, надеясь на чудо. Выплачет все слезы по Марианне и вдруг к ней проникнется за доброту и долготерпение. Но обманывать Ивана по-настоящему, чтобы держать при себе, было подло. До вопроса о сопернике она его лечила. После надо было длить агонию. Еще можно было выдержать и не приплести саму себя.– Ваня, мне неизвестно, встречается ли Марианна с другим. Но даже если так… Увлеклась – еще не факт, что серьезно… Еще проветрят экзамены голову… Это что-то изменит в твоем отношении к девушке? В поведении? Думаю, тебе все равно нужно с ней встретиться и поговорить…– Она любит его и никогда не вернется ко мне, – неразборчивой скороговоркой пробормотал Иван.Стойкость Анджелы качнулась и рухнула под ноги лицедея.– Ванечка, представь, что я тебя люблю. Очень. Давно. Никогда не помешала бы тебе быть счастливым с ней. Но сам видишь, ничего у вас не получается. А меня? Меня ты способен полюбить?– Ты? Э… Слушай, измучил я тебя своими жалобами, хожу тут через день… Прости. Ты отличная девчонка, честное слово, – нерешительно потоптался на месте он. И вдруг двинулся по стойкости, не различая ее отчаянного хруста: – Только не обижайся, любить по просьбе, по заказу нельзя!– Так чего же ты от Марианны добиваешься? – крикнула Анджела на весь сквер, на весь мир. И, сама испугавшись, тихо добавила:– Насколько я знаю, она никогда не говорила тебе, что любит. Только твои признания выслушивала – со смущенной усмешкой, опустив глазки и морща лобик, якобы от изумления.Иван поднялся со скамейки и молча ушел. Когда его сутуловатая хрупкость растворилась за дымившимися мелкой листвой кустами, отвергнутую выпускницу английской школы наполнило уже не облегчение, а благословенная легкость. Ощущение было небывалое, радостное, поднимающее над землей. Кончилась мука мученическая. Разрешилась ужасная загадка. Ничего у нее с ним не будет. Никогда. Ура! Она успела добежать до своего кресла, забраться в него с ногами, взять в руки учебник. Но не раскрыла – начался камнепад обид, зависти, сожалений. И укрыться было негде – безграничное пространство, ни души кругом, ни вещи. И все не попадал тяжелый кусок в голову, не лишал сознания. Но и время не останавливалось, двигалось, как ему положено, только вперед. Анджела и медаль золотую получила, и в университет поступила. Оказалось, что душа расположена не в голове и не в сердце. Она окутывает тело, туго пеленает его, не давая лишний раз шевельнуться. Если сумеешь обойтись самой собой, пока в тебе не уляжется буря эмоций, выживешь. Девочка сумела.Но на первые занятия ходила исхудавшая, бледная и грустная, явно контрастируя с отъевшимися на радостях избавления от экзаменов сокурсницами. Одна даже сострила: «Бедняжку, несмотря на истощение, не взяли в модели. Потянула только филфак». «Дура», – подумала в ответ гордая страданиями худышка. Она не собиралась ничего говорить вслух. И неожиданно сказала: «Ты всерьез полагаешь, что филфак – это прибежище девушек со второй и третьей степенью ожирения. У тебя первая, и очень хотелось казаться стройной на их фоне. Поэтому я, без лишнего веса, раздражаю. Да?» Неожиданно вывернувший из-за угла парень с их курса тихо, но откровенно рассмеялся. И полюбопытствовал:– Девочки, вы из Москвы или из предместья?Толстушка фыркнула и молча удалилась. Анджеле пробудившаяся вдруг способность огрызаться еще не надоела.– Это главное для знакомства? Москва или область?– Это – важное. Предместье для тебя – пригород, но не окраина столицы. Мне такая трактовка нравится. Потому что я живу на самой окраине, но в твоем понимании – москвич. Разреши представиться, Станислав Поливанов. Двадцать лет. Заранее отслужил в армии, все равно военной кафедры нет. А ты кто?Слегка обескураженная топографическим пассажем жительница центра города назвала имя и фамилию.– А почему ты не в настроении? Две недели учимся, все поголовно счастливы. Дома что-то не в порядке?Тон был заботливым, парень – симпатичным и улыбчивым. Анджела ответила на вопрос:– Наверное, да. Позавчера соседка попросила у меня луковицу. У нее был день рождения, какие-то гости припозднились, надо что-то там доготовить. Я с чистым сердцем дала ей пару корнеплодов. Через пять минут она принесла мне кусок именинного торта и очень этим растрогала. Все было прекрасно. Но сегодня девица вернула ровно две луковицы. Я не хотела брать, отбивалась, мол, буду теперь должна торт? Она вроде смутилась, заколебалась, но насильно сунула мне в руки пакет: «Нет, не отдавать занятое не положено». Я не успела ей объяснить, что не рассчитываю на возвращение всякой мелочи. Если нужно отдать, говорю сразу после того, как попросили. Если не сказала, значит, не надо меня смущать. Все стало плохо. Я не знаю, положено ли нести ей вечером десерт. Тоже бисквитный с кремом или можно песочный с вареньем? Нет, правда, если есть какие-то законы в этом соседском обмене… И, честно говоря, доведись мне занять у нее луковицу, соль, яйцо, что там еще в хозяйстве может временно отсутствовать, в голову не пришло бы отдавать. Это конец? На моей репутации поставлен крест? Пропащий я человек, раз коплю долги?Поливанов снова рассмеялся. Анджела, кажется, неимоверно его забавляла. Но отозвался он серьезно:– Ты, вероятно, по соседям никогда не бегала. Значит, хорошо живете. Радуйся. Поняла, что у заимствований есть свой этикет? Взяла – отдай не меньше. Но и не больше, иначе сочтут надменной. Теперь не опростоволосишься, если что. Еще один повод радоваться. А торт нести не стоит, ни куском, ни тем более целый. Ты его не просила, тебя угостили.– Да, но получается, что угостили в благодарность за луковицы. И, вернув их, обременили этим угощением.– Ну, так уж педантично подходить к человеческим взаимоотношениям нельзя. Соседка у тебя добрая, ответственная, крепко воспитанная, похоже, знававшей нужду бабушкой. Если уж так беспокоит ситуация, угости ее конфеткой при встрече.– Почему бабушкой? Она сирота? – простодушно ужаснулась Анджела, восприняв как должное его осведомленность в тяготах соседки.– Надеюсь, родители девушки живы, – осторожно предположил Поливанов. – В любом случае тебе лучше знать. А с бабушкой все просто. Кодекс взаимовыручки формировался бедностью. Картофелинами и морковками поштучно до зарплаты. Или до продуктовой карточки. Дала кому-то, не принесли на следующий день, свои остались без ужина. На войну похоже? Или сразу после? Значит, о старушке речь, она помнит.– Так просто? – недоверчиво спросила Анджела.– Да. Не обижайся, ладно? Ты гордая. Не хочешь никого унижать, но боишься, что унизят тебя. Учти, твоя соседка тоже гордая, хоть и просит луковицу, – закончил Станислав. И посмотрел на нее бестолково-влюбленными глазами. В них стояли изумление и восторг – чистые, не замутненные как мольбой о жалости, так и клятвой победить. И девушка интуитивно оценила этот уникальный для двадцатилетнего парня взгляд.Они учились в разных группах, встречались на лекциях и нечастых мероприятиях, предполагающих общий сбор. Но мальчик, один из всего-то пяти на курсе, пользовался каждой минутой, чтобы встать или сесть рядом и говорить обо всем. Он ждал ее после занятий и провожал до метро. Тайно засовывал астры в рюкзак. Зависть девчонок сгущалась, едко клубилась вокруг Анджелы, но, к отчаянию источавшего «болота», не мешала ей видеть и дышать. Она вообще не догадывалась о том, что ей завидуют. Чему? Исчезновению из ее жизни Ивана? Про него никто не знал. Необыкновенному взгляду Станислава? Так он не столько радовал, сколько изводил. Почему-то возникало стойкое желание нагрубить Поливанову. Будет все то же обожание в честном взоре? Тогда нахамить, оскорбить, заставить его глаза выражать разочарование. «Кажется, я понимаю Марианну, – с тоской думала Анджела. – Утомительно не отвечать человеку на сильное чувство. Будто ты мелкое убожество, раз не можешь испытывать такое же».Она уже собиралась рассказать ему про неудачу с актером и попросить оставить ее во тьме и тиши страданий. Но Станислав вдруг перестал болтать о своих армейских злоключениях, Серебряном веке русской литературы и истории университета. Ведомый каким-то наитием парень заговорил о своей семье. Родители – инженеры в «почтовых ящиках», оставшиеся не у дел. Отец вынужден был устроиться кладовщиком, но месяцами ждал зарплату. А у мамы не получалось челночить, дикарские рыночные нравы замордовывали до безумия. И она стоически учила роль «жалкой домохозяйки в панельной трешке». Сын искал любую ночную работу, пока безуспешно. «Но все это обычные житейские трудности, преодолеем, – улыбался он. – Ты оглянись, вслушайся. Какие перспективы, какая осень, какой вечер».Анджела вняла сумбурному призыву и наполнилась умеренным оптимизмом. А утром соорудила из двух половинок батона, масла, ветчины и сыра гигантский бутерброд. Налила в термос сладкого чая. И после лекции сама позвала Станислава гулять, чем едва не обеспечила его ранним инфарктом. Цель была святая – накормить.– Что ты, спасибо, я не голоден, – отказался было он.– Я тоже. Но родители грозятся упечь меня на год в какой-то санаторий, если быстро, очень быстро, заметь, не наберу вес. Твердят, что здоровье важнее учебы. А я не могу есть в столовой. Не могу на скамейке или в коридоре одна. И при маме дома не могу. Только с тобой буду понемножку за интересным разговором. Выручай, если друг!– Но это же невозможно осилить.– Разве? А мой папа утверждает, что я должна. Стас, пожалуйста, уноси остатки и делай с ними что хочешь. Создай мне иллюзию, будто я все это употребила и толстею. А то единственный выход – самой проситься в лечебное учреждение. Пусть внутривенно глюкозой пичкают.Грядущий акт сдачи на милость каких-то диетологов, а то и психиатров заставил влюбленного измениться в лице и решительно остановиться:– Где расположимся?– К выбору места подойдем творчески, – обрадовалась Анджела и легко взяла его под руку.Отныне Поливанову не возбранялось смотреть на нее как угодно. Она помогала человеку в трудных обстоятельствах, а не заманивала куском мужчину. Ей ничего не было нужно от него, лишь бы ел и относил что-то родителям. Сначала это была всегда остававшаяся половина батона с начинкой. Потом девушка начала заворачивать в фольгу жареные окорочка или рыбу, дескать, мама старается, боится, что ей надоест жевать одно и то же. А затем дошло и до конфет с пирожными. Сама Анджела, как ни отвращала ее любая пища, вынуждена была поклевывать со Станиславом. Чтобы не принял их странные обеды за благотворительность. И постепенно щеки ее округлились и зарумянились, а кости чуть укутались в невесомый жирок. После еды обоих тянуло пошляться по городу. В выходные тоже встречались и гуляли. Оба много читали, были способны к языкам и могли не умолкать часами. Им становилось все интереснее и легче вместе. Но вмешался Михаил. Приехал к другу на дачу, отправился бродить, увидел Анджелу на веранде, жадно полюбовался издалека. Потом распахнул калитку, представился и ухитрился выпросить номер телефона.В глазах Поливанова отражалась непобедимо аристократичная, идеально красивая, облаченная в какой-то шелковый водопад девушка. Если бы Анджела относилась к себе без юмора, ее вдохновил бы такой образ. Заставил трудиться, чтобы соответствовать и не разочаровывать Станислава. А зеркала Литиванова показывали ее такой, какой она сама себя знала, – шероховатость от ветрянки на щеке, незавитая челка, джинсики, кедики. И в ней клокотало ощущение свободы – тридцатипятилетний мужчина любил ее реальную, а не выдуманную. Пунктик возник неспроста: Анджела не осмеливалась смотреть в душу Ивану. Только однажды мельком заглянула и рухнула в пустоту, где ее не существовало. Жутко было. А метаться под двумя разными осмысленными взглядами всего лишь неприятно. Надо было выбирать. И она радостно кинулась к Мишеньке.Отвергнутый студент горестно вопрошал: «Чем я плох?» Осчастливленный бизнесмен скромно любопытствовал: «Почему я, а не ровесник?» И Анджела каждому рассказала, что увидела в глазах обоих. Ни один не сказал, мол, девочка, я отойду покурить навсегда, а ты запишись к доктору, еще не поздно, вылечит. Нет, и Поливанов, и Литиванов азартно откликались на ее речи своими. Часами обогащали видения фантазерки деталями и красками устно и в письмах. Защищали свое право видеть ее такой, а не другой. Это было естественно для всех троих. Это была любовь.5К тому времени, когда Анджелу наконец обеспечили салатом, есть перехотелось. И Станислав был лишен феерического зрелища – обезумевшая от голода богатая женщина, вылизывающая тарелку. Однако ее вялость заместилась эйфорией. Она словно очутилась на воле и праздновала независимость от зелени и овощей. Но как-то странно отмечала: глядела на Поливанова с умильным материнским выражением на лице, дескать, кушай, родной, жуй хорошенько, не торопись. Поливанов же ничего особенного в этом не находил. А ее не шокировало то, что нес он:– Мне представляется, что наша нынешняя вынужденная мода отправлять детей за границу в школьном возрасте способствует рождаемости. Нет, правда, тебе всего тридцать пять, мне тридцать семь. По американским меркам мы и для первых детей еще не созрели. Признайся, ты не задумывалась о малыше? Не хочется?– Стас, я еще не успела… С этих позиций… Клин клином? Не уверена, что нашим старшим это понравится.– А при чем тут они?– Ты не прочь еще раз стать папой?– Если ты станешь мамой.– А при чем тут я?– Неужели твой муж все еще не предложил вновь совершить родительский подвиг?– Ты своей жене предложил?– Я разведен. Пять лет холостяк. Но с дочками активно общаюсь.– Рада за них. И за тебя.Блуждавшая где-то память Анджелы вернулась и ненавязчиво снабдила ее информацией. Слухи о Поливанове, с горя переведшемся на другой факультет, изредка доходили, пока она не окончила университет. И потом еще года два-три удавалось сталкиваться с общими знакомыми. Он женился на последнем курсе. Заставил основной контингент филфака до икоты завидовать девочке из его бывшей группы, не слишком красивой, полноватой, доброй и очень романтичной. Папа невесты был скромным чиновником, кажется, в мэрии. Или в каком-то министерстве. И поставил зятя на свою стезю. Так что по специальности парень ни дня не работал. Все сплетницы изобретали разные подробности, но были едины в главном: красавчик окольцевался по расчету, точно уловив, что бюрократом быть выгоднее, чем бизнесменом. Ехидно предрекали: «Как только перерастет тестя по службе, уйдет от жены. И тогда уж позволит себе любовь».Анджеле сразу стало легче. Она смутно терзалась собственной жестокостью. Если Станислав испытал из-за нее то же, что она сама из-за Ивана, то не жалеть его, изредка вспомнив, было трудно. А тут возникало подозрение, что и ее семья могла нравиться молодому карьеристу без денег и связей больше, чем она сама. Про свое отражение в его глазах Литиванова тогда старалась не думать. Наоборот, активно твердила себе: «Вдруг он способен влюбляться только в обеспеченных девушек? Другие для него просто не существуют? Этакая Марианна в мужском исполнении?»С подругой, кстати, они случайно встретились через десять лет после школы в зале ожидания аэропорта. Университетские впечатления разметали их, а когда студентки разных факультетов обвыклись и вновь могли бы подружиться, Анджеле никто, кроме Мишеньки, нужен не был. Тем светлым майским вечером обе встречали мужей из Европы, рейсы задерживались. И Марианна вдруг разоткровенничалась. Со смешком говорила, что провыбиралась. Достойные мальчики уже на втором курсе неохотно представляли себя в роли отцов семейств. В итоге пришлось выходить замуж за обожавшего ее сокурсника. Тот был беден, робок, неказист, но готов заслужить любовь капризной избранницы адским юридическим трудом. Пока старался, жена втайне изменила ему со всеми, кто когда-то ее бросил. По одному разу – принципиально. Это обеспечило Марианну высокими сильными переживаниями. Когда обидевшие ее молодые люди иссякли, она нашла собственного мужа вполне привлекательным. Тем более что он стал юристом в крупном холдинге. А родив двух детей, купив квартиру и покатавшись по заграницам, наконец влюбилась в него. Анджела слушала, кивала, чуть презрительно улыбалась. Мстительная шлюха? Или настоящая женщина? Не имеет значения, это все осталось в прошлом Марианны. Наступило благоденствие среднего класса. На ухоженном лице жены и матери четко и крупно написано: «Я довольна. Мы умеем копить и вкладывать. На пенсии будем жить по мировым стандартам. Возможно, в Европе. У тебя, конечно, уровень выше. Только он всегда был таким, ты ничего не делала в отличие от меня. Но все хорошо, что хорошо кончается». Расстались они мило. Будто только что познакомились.Литиванова вновь сосредоточилась на холеном мужчине, который расслабленно устроился напротив и элегантно резал ножом мясо. С набором эпитетов ничего нельзя было поделать – так выглядел, так сидел и так ел. Но Анджела много лет не видела, чтобы трапезничали иначе. Поэтому не обращала внимания на нормальное поведение. Вот начни он чавкать, подняла бы брови. Тем временем Станислав Поливанов закрыл детскую тему. И открыл опять же привычную в их кругу:– Ты давно бросила курить?– Во время беременности. И больше не начинала. А ты?– После университета. Мы тогда жили у родителей жены. Напротив был какой-то офис. Я пристраивался возле форточки в кухне и видел красный огонек в темном окне. Он ритмично разгорался и гас. Поначалу возникло впечатление, будто такой же курильщик, ночной охранник, делает затяжку за затяжкой возле подоконника. Но вскоре я сообразил, что это лампочка прибора. Мне стало не по себе. Бездушная машина круглосуточно дразнилась, то есть передразнивала мою никотиновую зависимость. Представляешь? И я выбросил сигареты. Когда хотелось дымнуть, вспоминал прибор, который имитировал бессмысленные затяжки. И сразу отпускало.– Молодец. И воображение завидное.– Творческие способности не всегда бесполезны, Анджела.– Возразить нечего, Стас.– Ты почти не притрагиваешься к горячему. Ошиблась в выборе? Заказать что-то другое?– Нет-нет, спасибо, я ем как могу.– Да, фигура у тебя прекрасная.– Благодарю, приятно слышать.Его поведение изменилось. Шок от неожиданной встречи прошел, он что-то решил для себя и больше не упоминал о своем неустроенном мальчишестве. Будто часто виделся и созванивался с Анджелой, будто они родственники, которым и обсуждать-то нечего. Так, заполняют паузы между блюдами обычными словами, воспитанные же люди.Анджеле казалось, что она успокоилась. Ресторанные стены не подпускали к ней агрессивный мир хотя бы во время обеда. И он все длился – не по ее хотению, а по заведенному ритуалу. И вдруг женщина заметила, что пальцы мелко и часто дрожат. Почудилось, будто вот-вот с них начнут осыпаться кольца. Сжала кулаки. Отстраненно подумала: «Как странно. Мне некуда спешить – это покой. Мне незачем спешить – это нервный тремор. Два состояния одновременно присутствуют и выражаются блаженной физиономией и трясущимися руками. Бедный Поливанов, с кем его столкнуло почти через два десятка лет». Она тревожно посмотрела на своего визави. Еще не хватало, чтобы он рассказывал таким же, как сам, господам, что у жены Литиванова то ли запой, то ли психопатия. Да и лишать человека аппетита было неловко. Однако Станислав улыбался только что поставленному перед ними десерту и заканчивал, судя по легкой хрипотце, какую-то длинную фразу:– …Еле вспомнил после долгого развода, каково это – быть свободным.Похоже, он зашел на второй круг. Ему было необходимо вдолбить в нее что-то или добиться определенной реакции. Откуда же преуспевающему сокурснику было знать, что день не тот.– Действительно, свобода. К ней стремятся, забывая обо всех, кроме себя. Это очень больно? Не стремиться, а быть? – вскинулась Анджела, опять резко перестав соображать.– Больно? Наоборот! Знаешь, она – условие самореализации. И прекрасное настроение. Меня многие поздравляли с ее обретением. Неприкрыто завидовали. А ты пытаешься напугать, – добродушно откликнулся он.– Не пытаюсь, что ты. Но и не завидую. Я думаю, что свобода начинается не с отсутствия доставшего тебя человека. Но с открытия – винить будет некого. Понимаешь, самореализуешься не так, как мечтал, а никто не неволил, не заставлял, не подсказывал. Все сам натворил. Только сам. Я видела успешных людей, которые гордились тем, что абсолютно свободны. Но потом разочаровывались и заговаривали о своем тяжелом детстве, жесткой маме, отсутствовавшем папе. А то и генетику обвиняли в том, что «все не так». Ограничения, неудобства – это защита. Необходимый человеку перевод стрелок, дескать, не вина моя, а беда.То, что она напористо, почти яростно высказывала, ее удивляло и немного смущало. Она понимала Станислава и не нуждалась в дополнительных комментариях. Но уже смутно догадывалась, что говорит не о нем. О себе. Всегда жила как бог на душу положит. Не признавала чужих оценок и не воспринимала советов. А толку? Пусть Стас догадается, что у нее все плохо. Только бы не определил насколько.– Стоп, стоп, стоп, – остановил ее Поливанов. – У тебя ничего не случилось? Жизнью довольна? Помощь требуется?– Нет, – уныло выдохнула Анджела. – ППЦ – пора переоценки ценностей, наверное.– Тогда послушай меня. Почему вина? А? Не ошибка? Не этап развития? Не опыт, даже печальный? Не повод что-то изменить, начать?– Думаешь? – задала вопрос и она.– Знаю. Выстрадал.– Ты уже… А я еще не…– Ничего, справимся. Пожалуйста, возьми мою карточку. Если что-то понадобится, звони в любой час дня и ночи.Анджела взглянула на изумительного качества прямоугольник. Для своих – только фамилия, имя и номер телефона. Шепотом поблагодарила и опустила в сумку. Тут же почувствовала, что краснеет, и глаза защипало от сухости. Будто температура поднималась. Тело отяжелело, и не было сил возражать. Она окунула ложку в шарик подтаявшего мороженого. Голод вернулся по-хозяйски. Надо было хоть эту сладкую липкую гадость запихнуть в себя, иначе Литивановой не то что вести машину, дойти до нее не удалось бы. Станислав же тактично умолк и приник к кофейной чашке. Надо полагать, это был не лучший обед на свободе, но мужчина держался. Через двадцать минут его бешеная сотрапезница едва ли не грубо простилась и опрометью выскочила на улицу. А он остался расплачиваться и недоуменно морщить высокий гладкий лоб.Средство связи высвистало незатейливую мелодию, как только Анджела забралась в средство передвижения и накинула на себя средство безопасности. На белом экране вытемнились слова послания: «Мам, привет! Незапланированная тренировка, не знаю, когда доползу до ноута. Папа пополнил мой счет, веришь ли, деньгами. Маловато. Зато без комментариев, то есть ругать за мотовство и обращение к тебе не стал. Бабушка прилетела через Францию. И жаждет крови домработницы. Говорит, обнаружила пыль. Завтра игра, я до ночи в школе. А послезавтра увидимся и услышимся. У бабушки к этому времени тоже накопится, держись. Целую».«Победы, сынок! Люблю. Наилучшие пожелания и большое спасибо моей маме», – ответила женщина указательным пальцем. И подумала: «В Швейцарии традиция – объединять учеников в спортивные команды, в рабочие группы над проектами. Дети взаимодействуют, готовятся. И в бой за успех своего маленького коллектива. Но попробуй при этом утратить индивидуальность. Внушают, что она – богатство, которое ты на некоторый срок добавляешь в общую копилку. Если потерял, будешь искать с психоаналитиком. Все так современно. И так ненадежно».Эсэмэска от Алика подействовала колко-ломким и тяжелящим ударом тока, когда в соприкоснувшейся с проводом руке возникают ни с чем не сравнимые ощущения. А все прочие, как бы сильны они ни были, мгновенно исчезают. Только в нудной московской пробке не пальцы встретились с электричеством, а душа с равнодушием Литиванова к сыну. «Ругать не стал! Дожили. Черт с ней, с маленькой суммой, лишь бы не заводился по поводу благотворного влияния аскезы на юношество. Не до того ему было утром, мальчик, иначе мы с тобой получили бы по обычному выговору. Или наш предатель решил наказывать тебя иначе: жаловался своей никчемной мамочке – держи символические деньги», – горестно объяснилась с далеким сыном Анджела. И поняла, что никогда не сможет выговорить такое не мыслью, а голосом.Она сразу подобралась, будто Алик устроился рядом. Ведь сама начала искать квартиру, чтобы вне привычной обстановки разобраться в том, что творилось с Литивановым два года. Сама ехала взглянуть ему в лицо и упрекнуть за ключи. Но он перехватил инициативу. Запер в четырех стенах, изводил своей модернизацией и экономией, только ничего не добился. А выпустил утром из подъезда молодую стерву и уничтожил жену. Она сразу помешалась. Вела себя как городская сумасшедшая, как дурочка деревенская. Смущала людей на Патриарших своей невменяемостью. Поливанова если не отвратила, то неприятно удивила. Стас ее знакомый. И не Михаилу распоряжаться впечатлением, которое она производит на старых университетских друзей. Как же она позволила себе обезуметь?Нельзя так распускаться. Подумаешь, муж больше не любит. Не она первая, не она последняя в тридцать пять лет. А то раньше не чувствовала его холодности и отстраненности. Едва ли не презрения. Не надо об этом думать, голова взорвется. У мужчины и женщины одна точка соприкосновения – постель. Во всем остальном они просто люди, люди, люди. И должны быть искренними, тактичными, милосердными. Объясняться должны, прощения просить, если сделали больно. Господи, как надоело повторять это заклинание. Самой уже не верится. Кажется, что разный пол – это действительно оправдание войны, в которой либо берут друг друга в плен, либо уничтожают. Ну почему по-человечески ведут себя только с теми, кого любят? Ладно, пусть, хватит себя терзать.Однако то, что изменник Мишенька издевается над Аликом, – совсем другое дело. Тут физиология не задействована, гормоны не играют. Он отказывает сыну в дружбе. Заставляет страдать хорошего, доброго и зависимого от него мальчишку. Это подлость. Все, на отца надежда плохая, только на мать. Александр Михайлович Литиванов – вот ее внутренний стержень и внешний посох. Вцепиться и не шататься, не ронять ум себе и другим под ноги. Растопчут, испачкают, потом не соберешь и назад не вставишь. А что у нее есть кроме разума? Ничегошеньки. Деньги мамы и папы? Квартиры? Дачи? На них любовь не купишь. Жалкая банальность, вокруг которой тысячу лет вертятся искусство, родственный и дружеский треп. Но пока по шкуре не полоснет, не взвоешь. Только бы перед сыном не опозориться, не утратить человеческого достоинства. Опять! Но куда деваться от этого свойства, неделимого на мужское и женское? Всю жизнь она доказывала это словами – Марианне, Стасу, Михаилу, бабушке, маме, соседкам по поселку. Теперь судьба с ехидной усмешкой заставляет доказывать наличие этого самого достоинства не молотьбой языком, а как-то иначе.А у Анджелы не выходит. Сбивается на тупое бабство, зарывается в двуспальную постель от тоски: он ей нужен, а она ему – нет. Он ее не хочет, а она его – да, да, очень. И ведь часами могла рассуждать, дескать, любовь скоропостижно кончается от оскорблений. То, что заставляет женщину унижаться дальше, – привычка. «Не кисни, Анджела, найди себе быстренько другого любовника, на Мишеньке свет клином не сошелся». С ним все ясно – натура. Он преодолевает возрастные кризисы только с девушкой, которая моложе на пятнадцать лет. Ей было восемнадцать, ему тридцать три. Сейчас ему пятьдесят… Ух ты, а девица-то уже на четверть века отстала. То есть разница должна увеличиваться, чтобы вернулся вкус к жизни и способность реконструировать заводы. Но ведь она уже думала об этом сегодня. Только по кругу не бегать, не бегать, не бегать…«Подонок, – наконец-то решилась Анджела, – сволочь». Обзывалась она не из-за особенности мужицкой психики восстанавливаться на юном теле. А из-за двух лет, в течение которых мучил жену и сына. Боролся с собой? Топил похоть в работе? Нет. Девку искал. Нашел. Добился близости. Сразу послал Алику немного денег. Что же перепадет жене от его радости, от его новой любви? Разве она обойдется без подарка за долготерпение? За богатую веру в его дешевые сказки? Ключи от оскверненной изменой супружеской спальни незаметно подбросит на место? Или изволит переночевать в коттедже? Невыносимо! Все-таки терзания от бездействия в пробках вполне сопоставимы с таковыми от невозможности изменить личную жизнь. Три часа назад Литиванова вышла из ресторана, не сумев культурно проститься со Станиславом, и даже до МКАД еще не добралась. Жестокие сутки.Анджела остро пожалела о том, что не успела снять квартиру. Давно приняла бы в ней душ и заснула. Пусть вечер только начинается, у горя нет распорядка. Если бы Михаил позвонил, сказала бы, что не желает ехать домой, остается в городе. Вряд ли теперь это заденет его как мужчину. А как успешного себялюбца – наверняка. Шутка ли, взрослая московская сторожевая удрала из будки. Не воет на луну, не скулит от холода, а молча греется неизвестно где. Но надо было двигаться по ущербному весеннему асфальту и стараться не завидовать людям за стеклами других машин. Все они казались хронически счастливыми. С ними почему-то ничего дурного никогда не случалось. Почему именно ей не повезло с мужем? То есть везло, везло и перестало? Отчего умирала именно их любовь? Для Анджелы она всегда была служением и растворением. Но Михаил больше не разрешает ей предаваться этому упоительному занятию. Для него смысл любви – позволять. Как-то не очень благородно выходит. Теперь. А ведь раньше устраивало.Она понимала, что с ней не то творится. В ее страданиях отсутствовало главное – она сама, верная, чуткая, жертвенная, несправедливо растоптанная тяжелыми сапогами. Ангел, которому злой порочный буржуй Мишка сломал оба крыла. Анджеле никак не удавалось внушить себе, что быть такой хорошей с любимым человеком – подвиг, за который он обязан награждать тебя материально, а тебе не возбраняется поощрять саму себя морально. Нет, она отдавала себе отчет в том, что всего лишь была собой. Наличествовала бы в характере какая-то сугубая мерзость, вряд ли удалось бы ее задушить ради комфорта мужа. Он разлюбил не героиню, а обычную женщину. И неловко было орать: «Как он посмел!»Возможно, поэтому к концу пути в ней осталось единственное чувство – досада. Надоели куцые мысли и топорные ощущения. Все эти годы, выслушивая сплетни о чужих неверных мужьях и разводах, глядя на обманутых или покинутых женщин, Анджела с опаской и любопытством думала: «Если Мишенька уйдет, как буду выглядеть я?» Представить себе что-то помимо худобы и бледности не удавалось. Но одно юная Литиванова знала точно: ее лицо избежит пошлой маски оскорбленной добродетели. Не задерутся подбородок и нос, не станет нарочито жестким и пристальным или блуждающим взгляд, не сожмутся в рваную ниточку губы, только потому что ей, лишенной меркантильности, но исполненной утонченности, были доступны неземные переживания. А как же иначе? Ведь любовь свята. В лишенном ее человеке произойдет нечто грандиозное, невероятное, вряд ли совместимое с жизнью. Ей уже представлялось, что артиста Ивана она любила гораздо слабее, чем Литиванова. И ведь еле вернулась в реальность, испытав то, что никогда не сумела бы выразить…Что ж, законный благоверный все-таки охладел. Свершилось. И разочаровало. В отчаянии из-за Вани, помнится, лилось много резкого, беспощадного света. Он освещал такое, чему и названия-то нет. И когда пришлось вызывать неотложку, ехать с десятилетним Аликом в клинику и ждать, пока удалят аппендикс, страдания и ужас матери были гораздо более яркими. А после звонка о том, что дедушка угодил в автокатастрофу, во внучке ночь напролет царили пустота и тишина. Но из-за боготворимого Мишеньки ничего похожего она не испытывала. «Семьсот с чем-то дней отравления пренебрежением мужа закаляют, – бормотала Анджела. – В итоге мне больно и скучно. Очень скучно».Впереди замаячил родной коттедж. То есть высокий забор, за которым скрывался дом. До него опять удалось добраться. Объяснил бы кто-нибудь зачем.6Анджела поставила машину в гараж. Многие ее приятельницы до сих пор не верили себе, делая это: «Что угодно могло пригрезиться в совке, только не вождение как рутина. Вот дом из множества комнат, забитая тридцатиметровая гардеробная, путешествия по белу свету – норма. А руль, хоть убей, нет. Если бы нельзя было нанять водителя, пересели бы в такси через год-другой». Она недоверчиво усмехнулась, поднялась по внутренней лесенке во всегда освещенный холл и уставилась в громадное настенное зеркало. Недоедание и вынужденные прогулки сделали свое здоровое дело – отражение было явно моложе женщины, которая его изучала. «Вот тебе и идеальный вес, – удивилась страдалица, готовая лишь к варианту «краше в гроб кладут». – Сама рассчитывала по нескольким методикам, к диетологу обращалась, боялась заболеть и сдохнуть от голода, но удерживала. И, получается, была элементарно толстой! Воистину нет худа без добра. Значит, придется вообще ничего не есть. И пусть, уже все равно. Но теперь ясно, почему Стас вдруг заговорил о новорожденных. Подумал, одного ухода в моем возрасте недостаточно, чтобы быть такой… Хорошенькой? Юной? Тоже не важно. В общем, избытка декоративной косметики он на мне не обнаружил, но собственным глазам поверил. После чего решил, что я беременна. И, кажется, обрадовался, узнав, что не новое материнство причина свежести. Надо же, действительно объективно, так сказать, хорошо смотрюсь. Если начну рассказывать кому-нибудь про черную полосу в жизни, про ад, в котором я дышу серой, не поверят. Или обзовут ведьмой. Час от часу не легче. Выгляжу не хуже, чем соперница. Значит, беда не с внешностью. О, понятно, у барышни душа красивая. Но тут я пас. Самосовершенствование бесконечно. Скорее одряхлею вконец, чем догоню в развитии это прекраснодушное чудо с рыхлыми ляжками».Ее натужная игривость горчила. Будто за Анджелу кто-то выдумывал глупости. Это означало, что психика не в состоянии выдержать запредельное напряжение. Приближался момент, когда женщине надлежало усомниться в том, что она видела Мишеньку с любовницей наяву, а не во сне. Затем, если бы мозг не успел отдохнуть, ей предстояло наконец догадаться обо всем. А именно: ранняя пташка была сотрудницей жилконторы, курьером интернет-магазина, или кого еще изредка удается залучить в дом до того, как жилец отправится на работу. И еще одно правдоподобное решение: девушка – неизвестная Анджеле соседка. Ладно, элитная проститутка, но вышла из другой квартиры, и наивный Литиванов подумал, будто соседка. Он был любезен, как воспитанный мужчина, – открыл дверь подъезда, пропустил даму вперед. Как правило, на этом этапе передохнувший биокомпьютер включается в режиме сарказма. И выдает картинку в деталях и цвете. Спасительные версии тускнеют, исчезают, и пытка начинается вновь.Анджела этого еще не знала. В конце концов, она впервые увидела мужа с другой. Ее немного успокоило, что контуженое, изуродованное чувство юмора подавало признаки жизни. И через минуту тупости осенило – в такой форме его впору стесняться и прятать. Да, смотреться в зеркало было гиблой идеей. Литиванова вздохнула и направилась в малую гостиную.На пороге ноздри уловили странный запах. Анджела тронула выключатель, обозрела интерьер и неприлично уронила челюсть. Так и стояла с открытым ртом, который хотя бы не заплясал, как левое веко. Низкий столик из карельской березы непринужденно держал на себе откупоренную бутылку белого вина, хрустальную ладью с персиками, яблоками и виноградом, тарелку с аккуратными маленькими кубиками сыра, два фужера и стройную вазу с водой. Все это было похоже на декорации для сцены «романтический ужин». Отсутствие людей в кадре создавало тревожную атмосферу. Чувствовалось, что героиню напоят, потом изнасилуют и выкинут на улицу. Еще запросто могут усыпить и ограбить коттедж. Отравить насмерть. Это если снимали мелодраму, детектив или трагедию. А если фильм ужасов?Хозяйку дурной комнаты затрясло. Она попятилась. Тут откуда-то из-за взмокшей ее спины появилась крупная бордовая роза и закачалась у лица. Затем медленно начала описывать полукруг. Тот, кто подкрался сзади и дразнил цветком, был лишен обзора. Поэтому лепестки скользили по щеке, и Анджела рефлекторно подтянула отвисшее вместилище нижних зубов, чуть не сжав ими розу. Вряд ли неведомый поклонник был готов выдирать бутон из женского рта. Но и настроенный на борьбу, и склонный позволить ей прожевать добычу, он был, мягко говоря, некстати.Литиванова не слишком грациозно развернулась. Справа маячил кулак с цветком, пришлось заворачивать влево. Сто восемьдесят градусов. И в поле зрения возник Мишенька, блиставший голливудской улыбкой и легкомысленно помахивавший символом страсти. Чужой мужчина и даже сумасшедшая женщина произвели бы на Анджелу не столь удручающее впечатление. Ей захотелось упасть в обморок, сломать любую кость и провести ночь в травматологии. Что делать и говорить, будучи в сознании дома, она не представляла.– Добрый вечер, радость моя, – ласково проворковал муж. – Я загнал машину за коттедж, накрыл на стол и жду. Надеюсь, сюрприз удался.– Вполне, – честно ответила жена. И неуверенно промямлила: – Я тронута.Михаил вложил ей в руку крепкий теплый стебель. С него были заботливо срезаны шипы. Какая-то девица в цветочном магазине поработала секатором ради удобства клиентов. А роза перестала быть собой. Опасаться болезненного укола, берясь за нее, стало не обязательно. Растерянная Анджела кивнула и шагнула к столику. Поняла, зачем на нем ваза – для цветка. Умница женщина, в ее пристукнутом состоянии это было почти нереально.– Каталась? Ездила спортом заниматься? Или по делам? – продолжал светскую беседу Михаил.Он не знал ее расписания в фитнес-центре, забыл, что она не любит бесцельно колесить по округе, и предполагал наличие каких-то дел в тот час, когда Алик обычно включал скайп. Впору было оскорбляться. Она торопливо оторвала от слишком похожей на искусственную грозди виноградину, кинула за щеку и жестом показала, что не может говорить. Литиванов ждал, глядя на нее нежно и без интереса к ответу. Создать интерес? Сказать ему все? Спросить, с кем он ранним утром вышел из подъезда, в котором расположена квартира, которую ей, хозяйке, с некоторых пор нечем отпереть? Нагрубить? Швырнуть в его сторону бутылку? Растоптать его розу и фрукты? Уронить вазу? Зареветь в голос? Убежать на второй этаж? В подвал? На улицу?Но губы зашевелились сами собой, будто чужие, произнося ложь:– Я навещала родителей. Мама простудилась, хандрит, но все не очень серьезно. Нам есть что отметить, Мишенка? Ты наконец осовременил заводы, и они заработали с рекордной производительностью? Один? Два? Все три?– Нет, еще много работы. Очень трудно в России честному бизнесмену. Просто соскучился, не могу без тебя больше. Послал сыну денег. Ты с ним уже общалась? Повеселел наш мот Алик?Он будто нарочно показывал, как далек от семьи. Еще не поздно было с ним ссориться. Но Анджела упрямо отчиталась:– У мальчика тренировка допоздна. А завтра – матч. Так что возможность болтать представится только через двое суток.Ей все-таки захотелось управлять своим трусливым языком и хотя бы возразить: «Он не грешит мотовством». Но не успела, Мишенька поспешил обрадоваться:– Так мы можем сразу выпить?– Можем. А все-таки по какому поводу?– А безо всякого. Прошу, радость моя.Он обнял ее широко, так сказать, за туловище, потерся щекой о макушку и застыл. Казалось, оторваться сил не было. С тех пор как Литиванов начал оставлять на работе всю нервную энергию, над кроватью погасли языческие звезды. То есть их занавесил полог исполнения супружеского долга. Опытный мужчина, изучивший свою женщину, знал, до чего дотронуться, чтобы, экономя время и не очень изнуряя себя, все-таки сохранить качество ее ощущений. С этой точки зрения соприкосновение щеки и макушки было невиданной роскошью, вызывающим излишеством. Бедная Анджела чуть не заскулила от непонимания, что происходит. И даже попыталась вырваться.Муж отреагировал насмешливо и легко:– Ого, как тебя к вину тянет. Неудержимо. И отпустил. Жена рванулась к тарелкам как к спасителям.Звучало это диковато, но за накрытым мужчиной столом – обязательной черте ритуала ухаживания – она примостилась впервые. Зрелый муж считал, что обязан возить юную жену в рестораны, предварял близость ужином в шикарном заведении. Она, бывало, упрашивала:– Давай сегодня никуда не поедем, Мишенька. Ну пожалуйста. У нас в холодильнике есть все. Притащим на подносах в спальню, включим музыку.Но он упорствовал: у праздника есть законы, которые не стоит нарушать. Иначе торжество и чудо превратятся в рутину.– Но это от нас зависит, от любви, – спорила Анджела.– Именно что от нас. Поэтому мы оденемся, когда хочется раздеться. И уедем, когда тянет остаться. Нам лениться нельзя, – втолковывал он.Она сдалась, привыкнув к тому, что ему виднее. И вот сподобилась усесться на диван и ждать, пока новоявленный соблазнитель разливал по бокалам дар южной лозы и говорил про какие-то редкие возможности. Анджела не могла взять в толк, о чем он. Поэтому ответить не могла и косилась на яблоко, как на более эффективное, чем виноград, средство держать паузу. И маялась: «Почему ему не пришло в голову организовать это развлекательное мероприятие хотя бы вчера? Мне надо сосредоточиться, а он болтает и не дает. Еще не поздно задать вопрос о девушке. Да, я соврала, будто вернулась от мамы. Но это вечером. О том, чем занималась утром, он и не спрашивал. Почему не месяц, не год тому назад? И, главное, не вчера? Почему-у-у? Вот пытка опозданием на несколько часов, на малость, на ерунду по сравнению с нашими общими семнадцатью годами. Какое невезение, какая жалость».Литиванова знала, отчего молча рыдала. Сутки назад она поверила бы в любовь Михаила безоговорочно. Не мелочилась бы из-за двухлетних своих страданий. Оправдала бы перед Аликом. Они – семья, грош им цена, если готовы только веселиться с мужем и отцом, который с нуля поднял собственное дело. У человека был кризис, он достойно его преодолел. Каким глубоким он стал. Мудрым. Сильным. Вместо громадного букета – единственная роза, символ всех цветов мира. Вместо изобильного кабака – сыр и вино, символ Франции, где умеют наслаждаться едой и друг другом. Он отказался от лишнего ради сути. Он определил эту суть: между столом и кроватью любовников больше не будет ночной дороги из города в пригород. Как бы оценила это новшество именно она, презиравшая утверждение, что чем больше денег на тебя тратят, тем сильнее любят. Сумела бы поощрить его. Доказать изысканной нежностью, что она тоже развивалась в пору похолодания. И сделала те же выводы – долой антураж, даешь чувства и ощущения.Но если вдруг и не удалось бы мгновенно простить ему свое одиночество, Анджела точно смогла бы быть доброй: «В пятьдесят вспомнил студенческие штучки. И ринулся делиться ими с женой без стеснения и боязни – вдруг покрутит пальцем у виска, рассмеется в лицо и отошьет. Трогательно». Как бы то ни было, она забыла бы про ключи и квартиры. Но счастливая и обалдевшая, планировала бы новую жизнь не на «после реконструкции заводов», а на утро, день, вечер. Боже, она загадывала бы и мечтала, делала, надеялась и верила. Невозможно любить живого человека без перспективы, без будущего. Начинаешь любить свою любовь, свою преданность, верность, смирение и терпение. А это уже не жизнь, это уже «лучше смерть».Но Мишенька опоздал с романтикой. Анджела видела его радостную улыбку, излучаемую в затылок девушки. Теперь все было иначе. Он не боролся за их любовь, не воспарял над суетой, а катился под гору. Трудился на износ, худел и желтел. Что-то не ладилось, злился, не хотел рассказывать ей ничего, отдалялся, прятался. Но ведь не о голоде речь шла, не о потере крова, не о болезни. О перегрузках, об усталости. И Литиванов влюбился, позабыв не только о жене, но и о сыне. А может, влюбился, чтобы наконец позабыть. Вчера девица сказала «да», приехала к нему в городской дом. Он усадил ее в свою машину, повез в ювелирный, купил что-нибудь с бриллиантом. Потом в цветочном выбрал громадный букет – свою слабость. Дальше был ресторан с излишествами. Вернулись в квартиру, прелестница задержалась на всю ночь. Утром довольный Михаил послал сдачу, оставшуюся от подарков и кутежа, Алику. И уж совсем крохи потратил на Анджелу. Бред? Ничего подобного. Собираясь в места, где его не знали, да еще без охраны, он переводил на карточку какого-то небольшого частного банка определенную сумму – на покупку или оплату конкретного развлечения, не больше. Так что на девице удалось сэкономить, раз осталось на сына и жену.Как же быть? Пить вино и молчать или устроить скандал? Ее мир то рассыпался, то вновь обретал формы – непривычные и причудливые. Но в тех элементах или осколках не было еще допроса неверного мужа с пристрастием, криков и ругани. Анджела не умела повышать на Мишеньку голос и высказывать претензии. Это же было все равно что материться. Она знала слова, что они означают, как сочетаются, но произнести не могла. В горле застревали. Казалось, пропищит какое-нибудь и умрет от стыда и омерзения к себе. И за тех, кто произносил такое вслух, ей тоже было стыдно.Однажды она сообщила об этом бабушке. Профессор юрист понимающе усмехнулась: «Да-да, первый раз заставляешь себя произнести в какой-то особой ситуации, а потом долго ненавидишь. Во второй – само говорится, и приходится утешаться: «Довели же, нет слов, пристойно выражающих мои отрицательные эмоции». Но все равно неприятно. В третий уже не замечаешь, что вылетает изо рта. Мат в смысле привыкания и зависимости сродни алкоголю, наркотикам, жирам и углеводам». «А ты употребляешь?» – тихо спросила внучка. «Когда-то пробовала по глупости – модно было усиливать эффект сказанного. И почему-то бравировать пониманием народа. Отвыкала выматывающе тяжело, – призналась бабушка. – Поэтому лучше не начинай. Поверь, без ненормативной лексики жить можно». На Анджелу то, что ее бабуля когда-то материлась, произвело сильное впечатление. Она-то думала, что их семья невосприимчива к порокам цивилизации. И если упреки и обвинения, брошенные в ссоре с мужем, прилипают к личности жены так же, как любая гадость, то разумно вспомнить девиз: «Лучше не начинай».Все перевернулось с ног на голову. Много лет назад Поливанов любил и хотел ее, но не мог позволить себе скромный домашний ужин, даже пикник, чтобы расслабиться, блеснуть остроумным тостом, ненароком коснуться локтя. Денег не было. И вдруг сегодня без подготовки угостил ресторанным обедом в центре Москвы. А Литиванов, всегда брезгливо насмехавшийся над «умельцами соблазнять кислым вином, магазинной закуской и чадящей свечкой», сам организовал презренное действо в гостиной. Хоть и не нищий. Один смотрел восторженно, другой отводит глаза. В итоге, как в юности, она расстроила Станислава и убежала. С Михаилом же делает вид, будто все отлично. Надо бы восстановить справедливость. Как любая взрослая женщина, она имела право разбередить душу, болтая с любившим ее когда-то состоявшимся мужчиной. Но измена человека, посвятившего всю ночь девушке, с которой захотел встретить близкую старость, лишила Анджелу этой омолаживающей процедуры. Странно, ей показалось, что возле ресторана она досадовала на Поливанова, а не на Литиванова. Все-таки хотелось спросить прямо: «За что ты меня не любишь и не уважаешь, дрянной муж?»Пока она сомневалась и решалась, делая вид, что цедит качественный французский напиток, Михаил залпом выпил пару бокалов, многозначительно умолк и начал целовать жену в губы. Надо думать, он точно определил, что у нее нет желания закусывать, и приступил к следующему за едой этапу. А она еще и предыдущий не миновала. Преодолеть такое отставание невозможно даже рывком. Надо было либо сопротивляться – вырываться, кусаться, царапаться. Либо отдаться, а то и активничать – удовлетворяться, пока голова и сердце еще не вместили предательства. Тогда, чтобы оправдаться перед собой, можно будет утром бормотать: «Я – умная современная женщина, которая не обязана терять любимого мужчину. Да, я эгоистка, самое важное то, что я его люблю и не желаю отпускать. Девушке нужен только его счет, а у него классический переходный возраст. Рвать отношения может каждая. А понять и простить – избранная». Или еще какую-нибудь чушь.Анджелу физически затошнило от собственной изворотливости. Так низко она не падет. Еще минута – и глупо будет заявлять, будто усыпляла его бдительность, позволяла возбудиться, чтобы как можно жестче спросить, в офисе ли он ночевал. Хороша обманутая жена – дождалась приставаний, да, коварная, да, мстительная, но почему начала крупно вздрагивать в руках изменника, почему ее глаза увлажнились и горло сухое, хоть опять тянись к фужеру с вином. Он же сравнивает ее и девицу. Вконец обнаглел, а она его поощряет.Ярость наконец-то стала жечь ее изнутри, но разгоралась невероятно быстро. И вскоре стала палить без разбора здравый смысл, обиду, мужество. Не успеешь зацепиться за что-то гордое и благородное в себе, а оно уже пепел. Искушенный Литиванов медленно сдвигал длинные рукава ее блузки вверх, гладил и целовал обнажавшиеся полоски тела. Анджеле чудилось, что ее кожа тянется за его мягкими ладонями – безболезненно, охотно, неотрывно. И чтобы плоть не осталась без нее, надо было льнуть к Михаилу, замирая, дышать через раз, каменеть мышцами, скручиваться в твердые жгуты внутренностями.Но зловредные капризы истерзанной бабы являли образец живучести. Заворочалась шершавая мысль: «Он не переигрывает, беря меня прямо здесь, у входа? На диване ляжем или на пол скатимся? А душ в спальне, а кровать с шелковым бельем?» Удивительно, но такая ерунда чуть не вырвалась. Это был уже анекдотический бой – если не сказала то, что должно порядочной женщине, то хоть не кокетничай, заткнись. Выбрала покорность? Давай, валяйся на паркете. И хватит себя обманывать. Все равно где, только бы Мишенька не останавливался ни на секунду, и будет как раньше. А в глубине души, которая всегда неизъяснимо отзывалась на его ласки, вместо желания умереть вдвоем от наслаждения и не разлучаться в мире ином, теплилось чувство победы и поражения одновременно. Но вскоре и оно угасло.Анджела смутно помнила, что Михаил нес ее на руках вверх по лестнице. До того или после, неизвестно. Возможно, они долго падали на свою кровать, в ее строгие, но уютные бугорки, обтянутые тонким, будто лакированным материалом, ловящим и обезумевших человеков, и свет хрустальных ночников. Во всяком случае, проснулась женщина в ней, а не на коврике у двери. Укрыта она была теплом весеннего солнца, затопившего просторную комнату. Губы плавились в бессмысленной улыбке. Из ванной появился Литиванов в синем махровом халате. Жена быстро опустила веки, умело оставив занавешенную ресницами щелочку. Так после свадьбы она подглядывала, изучая его голого. Широко от любопытства открывать глаза стеснялась, но, бывало, увлекалась и краснела. Он замечал и начинал хулигански позировать. Она не выдерживала и заливалась смехом. Муж, рыча, бросался на нее. Ох, как тогда все было здорово.Мишенька скрылся за полупрозрачной японской ширмой. Такая же стояла и рядом с женской половиной кровати, но Анджела никогда за нее не заходила. Считала игрушкой, украшением, а не мебелью. Он, значит, пользовался. Чего только не откроешь в муже, проснувшись не вовремя. Скрытый Литиванов повозился, пошуршал тряпками. И вышел не в трусах и майке, а в костюме и галстуке сначала из-за легкого расписного укрытия, а потом из комнаты. Он так и не взглянул в сторону постели, где затаилась жена. Ни разу даже не покосился. Она могла бы таращить глаза с тем же успехом, с каким напрягала полуприкрытые веки.Анджела зажмурилась. Нахальное апрельское солнце померкло. И сразу стало зябко, будто тепла без света не бывает. Она натянула одеяло до подбородка. Ей не нравилось слово «секс». Употребляла два – «близость», если у них с Мишенькой по любви, и «совокупление», если у других просто так. А тут предпочла бы думать: «Вчера был обычный, здоровый, нейтральный, приятный секс». Но не могла. Надо было прибегать к крайней мере, отработанной до автоматизма еще в пору мучений из-за артиста Вани.Иногда, пробудившись, девочка не успевала настроиться на лучшее, а сразу думала, что Марианна – последняя дрянь, и ее нужно раздавить, на счастье человечеству. Это сулило тяжелый день: попритворяйся-ка в школе, будто тебе весело, пообсуждай с несносной искательницей материальных благ, как ее любили, любят и будут любить сливки общества. И Анджела нашла выход. Сбегав в туалет, пожелав доброго утра родным, она возвращалась в свою комнату. Снимала халат, тапочки, шепотом объявляла: «Я проснулась понарошку» – и опять ложилась. Надо было убедить себя в том, что она все еще спит. В будни на это требовалось пять минут. И подъем со второй попытки был нормальным. В выходные она частенько действительно засыпала. Но установку на оптимизм не теряла и просыпалась душевной умницей в мире, где именно сегодня наладится все и у всех. Прием оказался действенным во всякое незадавшееся утро. И скоро у нее получалось вставать начерно в дурной безнадеге, а потом набело, веря в лучшее.«Второй дубль, – подумала Литиванова. – Я не видела, как собирался и уходил Мишенька. Проспала. Бывает. У меня есть дела, мне нужно полноценно отдохнуть, чтобы их сделать. Все, сплю, сплю, сплю». Через час солнце опять ее разбудило. Анджела улыбнулась, покаталась с боку на бок по кровати и сказала ему:– Привет! Наконец-то я тебя дождалась. Мне зима надоела так, как еще никогда не надоедала.