1Вообще-то «проснуться другим человеком» – выражение, не более. Каждый ведь подразумевает под этим вкусное утоление жажды жизни, радость, громады целей и силы их осуществлять. Да, еще возможности к силам-то. А откуда этому добру за ночь взяться? И в лучшем случае депрессивный мученик встает в яростном стремлении изменить образ жизни и принимается, чуть не рыдая от насилия над собой, делать зарядку или обливаться холодной водой. Как правило, хватает его ненадолго. И снова приходится в тоске ждать понедельника или Нового года, чтобы попытаться.В памяти Анджелы жила только одна бабушкина знакомая – безалаберная лентяйка, которая в одночасье превратилась в строгую трудоголичку. Но у нее была особенная история. Девушке смолоду фатально не везло. Все ей было дано – обеспеченная родительская семья, приятная внешность, оптимизм, умение ладить с людьми, ум и интеллект на зависть. Только пригоршню удачи Бог забыл в эту корзинку бросить. Словом, она всегда оказывалась не там и не вовремя. Замуж вышла по любви, родила и вырастила детей, работала успешно. Правда, муж быстро затух сексуально и оказался вяловат в трудах на благо семьи. Поэтому нищета всегда держала в тисках, но именно это ее меньше всего беспокоило – выкручивалась. Только ей всегда казалось, что рождена она совсем для другого. А оно не давалось, хоть плачь. Никак не получалось заняться тем, о чем мечтала, в чем считала себя одаренной. Разведясь же и выйдя на пенсию, совсем перестала жить – лежала сутками на диване и голосила про себя, молча. Все было поздно. Впереди – лишь болезни, старость и одиночество. И однажды решилась: поглотала все таблетки в доме, а их там было множество, и запила бутылкой водки. Отключилась. Включилась на рассвете в жутком похмелье. Кисло подумала: «Даже отравиться не получилось. Наверное, пожалела себя. В последний момент струсила и приняла не все лекарства». Открыла ящик, вчера еще полный медикаментов. Он был совершенно пуст. Вид отсутствия чуть не сбил ее с ног. Неужели правда? Поискала в квартире, даже мусорное ведро выпотрошила – ни одной таблетки. С уважением подумала: «Я не струсила. Я все сделала честно». Кое-как дрожащими руками включила компьютер, нашла алкокалькулятор, ввела данные – пол, возраст, вес, количество принятого на грудь… Получилось, что и бутылка водки безо всяких лекарств была для нее смертельной. «Значит, та, несчастная, не выдержала и покончила с собой. А я – другая и жить буду иначе. Для этого она оставила мне тело. Не в лучшем состоянии. Начну с него», – колотилось в голове. И прыгающим пальцем она вызвала наркологов с капельницей. Про попытку суицида не обмолвилась.Случай, конечно, уникальный. Но и трезвая Анджела во сне кое-чего достигла. Ей мерещилось, будто лежала она сереньким и теплым летним вечером на животе, подперев руками голову, на берегу неведомого озера. И смотрела в прозрачнейшую воду. А из воды на нее тупо глядели медленно проплывающие рыбы. Анджела их ненавидела: однажды бабушка при ней разделала живую… Разумеется, сначала она возненавидела хладнокровную кулинарку, но потом как-то акцент сместился. Все твари были одинаковыми, смешно беззвучно шевелили ртами, но женщина знала каждую и понимала ее речь. Вся эта потенциальная уха состояла из, казалось бы, давно забытых ею людей. Какие-то школьные подружки напоминали, будто обо всем ее предупреждали. Некогда пристававшие к ней мальчишки обзывались взрослыми непристойными словами. Последней из взглянувших на нее рыб был Мишенька. И сказал он самое ужасное:– Тебе делать было нечего, только сохранять мою любовь. Но ты и этого единственного, главного, не смогла. Не сумела ни вымолить у Бога, ни сама преуспеть. Бездарность по жизни. Никчемность.– Ах ты сволочь! Все ты врешь! – крикнула Анджела и саданула правым кулаком по воде. Рыбы исчезли. Она проснулась. Только что склоненное к озеру лицо и кулак были мокры. Так страшно ей еще никогда не было. Лишь через несколько минут она поняла, что это слезы.И ноги на ковер, по-юному, мимо тапочек, опустила действительно иная Анджела Литиванова. Ей плевать было на кризисы Мишеньки. На его любовниц, если таковые существовали. Она собиралась любить не его и быть любимой не им. Все. Точка. Любимой и желанной. Уже под душем она вспомнила о том, что незадачливая самоубийца называла фантомами:– Иногда слишком устанешь или дело застопорится, и такая тоска накатывает, и так хочется все послать к чертям, рухнуть на диван и выть, выть, выть. В эту секунду важно сказать себе, что это фантом. Ну бывают же боли в ампутированной ноге. И поступать наоборот – заняться чем-нибудь из ежедневника или хоть гулять идти, бесцельно мотаться по улицам. Отпускает быстро и надолго.«Мой фантом – это желание во что бы то ни стало вернуть счастье с Литивановым, – четко подумала Анджела. – Однако, если муж будет продолжать в том же духе, и прогуливаться не надо. Достаточно будет прижаться к нему. Он с явным брезгливым содроганием отстранится, и нет фантома».А за кофе громко заявила пустоте:– И в этой деревне ты меня больше не удержишь, Мишенька. Нечем тебе. Некем. Провались она, дорогая и вожделенная для малообразованных идиоток.Семнадцать лет загородной жизни давали Анджеле право назвать элитный поселок деревней. По расположению этим самым он и был. Но и еще кое-что. Как-то она прочитала интервью ветеранки загородной жизни, разумеется, со всеми удобствами и городским телефоном. И ее поразила фраза, мол, это сейчас у нас тут то бал, то опять бал, а ведь в советские времена на зиму оставались я с маленькими детьми, пара совсем ветхих академиков да знаменитый, но сильно пьющий художник. Литивановы построили коттедж в пору если уж не балов, то непрерывных вечеринок. Все забросили московские квартиры – так здорово было просыпаться в двух-трехэтажном чистеньком особняке. Приглашать туда соседей на коктейли, ужины, танцы. Дамы в отсутствие мужей постоянно звонили друг другу. И часто бегали в гости оценить покупки. А потом светская жизнь вдруг сошла на нет. Мужчины все чаще ночевали в городе, чтобы успевать на ранние совещания, отказав себе в наслаждении стоять хотя бы в пригородных пробках. Детей, которых тогда еще в голову не приходило учить не на русском, будили чуть свет, чтобы развезти по частным школам – опять же расстояния и пробки. Женщины тоже заскучали, все чаще рвались в Москву и вырывались, кляня дороги. Когда же сообразили, что отпрыски распрекрасно могут и начальное образование получать за границей, что там вообще жить дешевле, поселок опустел. В нем слонялись по своим участкам престарелые родители бизнесменов и несколько юных мам с грудничками, люто тоскующих по мегаполису, но загипнотизированных фразами «свежий воздух для ребенка» и «надо быстренько убрать живот, пока никто меня такой не видел». Анджела увлеченно наблюдала, как меняются охранники и присматривающие за чужой собственностью экономки. О, такой спеси не было даже на лицах их хозяев времен увлечения своими дворцами.Литиванову в городскую квартиру не тянуло. Они изредка ночевали там с Мишенькой после долгого спектакля, отмечавшегося в ресторане юбилея или неуравновешенного богемного приема. Эта потерявшая разум влюбленная предпочитала устроиться за компьютером, переводить чей-то очередной бред и часто смотреть на подъездную аллею к дому. Мужу нечего было делать в поселке почти до ночи, но она беспокоилась: «А вдруг? Недомогание какое-нибудь? Переутомление? Он не станет предварительно звонить, чтобы не волновать. Возьмет и приедет». В день же своего преображения она сунулась за ключами от московского жилья, но не нашла их на обычном месте. Куда делись? Если Михаил взял, то зачем ему второй комплект? Вряд ли он поглупел или обнаглел настолько, чтобы отдать его любовнице. Но в соперницу она всерьез не верила. Его вчерашнее спящее тело под ее ласками все-таки было телом импотента. Его явная неврастения – психикой мужчины, работающего по двадцать часов в сутки без выходных.«Набрать номер и спросить, как мне попасть в собственную квартиру? – размышляла Анджела, глядя на свой айфон. – А кому нужны эти демонстрации? И вряд ли я осмелюсь уложить любовника в супружескую постель. Его еще найти бы, не с первым же встречным изменять мужу. Не снять ли что-нибудь в центре? Этакое шикарное и чужое. Смена обстановки пойдет мне на пользу». Она неожиданно для себя рассмеялась впервые за много месяцев. Вспомнила знакомую американку. Той психотерапевт тоже посоветовала для лечения депрессии на время убраться из Нью-Йорка. И как раз подвернулась командировка в Россию на два месяца. Джудит немедленно сообщила доктору, что последовала ее рекомендациям и отправляется в Москву. «Боже, – простонала та, – я вообще-то Флориду имела в виду». «Дожила, для меня уже выезд в город – авантюра, – подумала Анджела. – Ну и пусть. Зато вечером я, полная ощущений и чувств, утомленная дорогой, вернусь в коттедж. Интересно, будет ли мне тогда дело до Мишеньки, который со мной почти не общается и либо засыпает мгновенно в спальне, либо притворяется?» Она понимала, что бедовая Джудит в голове возникла неспроста. Что надо бы сказать маме: «Я еду с тобой в Швейцарию к Алику». Но так врезать Литиванову в солнечное сплетение Анджела еще не была готова.Честно говоря, она представления не имела, чем займется в Москве в шикарных чужих стенах. Будет переводить? А во внешнем мире? Искать сокурсниц или утерянных подруг и встречаться с ними? Просто шляться по дорогим кафе и смотреть, как реагируют на нее незнакомые мужчины? И вдруг она сообразила, что это не имеет значения. Важно было только, что ей уже тридцать пять – еще тридцать пять – и что она вряд ли простит мужу то, как он от нее, голой, отбивался. Анджела не испытывала ни сильной обиды, ни ненависти, ни презрения. Она была счастлива с Михаилом. И не желала быть несчастной именно с ним. С кем угодно, всякое бывает, но не с Литивановым. Она все еще любила его. Просто рядом с нынешним, по поводу и без рявкающим, что у него в подчинении тысячи людей, ей было зябко, страшно и неприятно.Взбунтовавшаяся жена нашла в Интернете сдаваемую в аренду квартиру в Камергерском переулке. За несколько минут договорилась с риелтором – женщиной с бодрым низким голосом, которая вскоре перезвонила. Встречаться с хозяйкой и знакомиться с объектом недвижимости можно было сегодня же. Анджела принялась собираться как одержимая.2Мама говаривала, что у Анджелы – немереное терпение, но воля в зачаточном состоянии. И она все делает, чтобы культивировать первое и не развивать вторую. Но можно ли ждать другого от человека, который не покрывается сыпью от зависти к тому, у кого чего-то больше, и не испытывает облегчения от того, что у кого-то чего-то меньше. И вдруг выяснилось, что причиной этой заторможенности было то, что женщину семнадцать лет любил любимый ею мужчина. Он отдалялся почти два года, все реже хотел физической близости, повадился хамить, держал ее банковскую карту почти пустой – она стоически несла крест. Надеялась, кризис минует. Но когда он спихнул ее с себя, как пьяную заразную безумицу, когда, не предупредив, урезал содержание их ребенку, терпение выпало, будто молочные зубы. И на освободившемся месте начали резаться постоянные клыки воли к новой любви. Все вокруг них чесалось и болело, но процесс был неостановим.Взаимная любовь была необходима Анджеле больше, чем кислород. Потому что без нее незачем было дышать. Сын неудержимо взрослел и отвыкал от родителей. Делание любой карьеры представлялось ей грязным каннибализмом. А самовыражение в мире было пустым звуком. На поверку оно все равно оказывалось жаждой любви многих. Но Литивановой достаточно было одного мужчины. Единственного, которому можно смотреть в глаза и чувствовать, как постепенно все в мироздании становится чистым, ясным, осмысленным. По сравнению с причудливыми и многослойными желаниями других это казалось очень простым. Откуда же ей было знать, что такая любовь, да еще дружба, в которой понимают друг друга без слов с полувзгляда, – редчайшее чудо на свете. Потому что пустить человека в свои глаза и войти в его – это верх интимности. А секс что? Гормоны. Сегодня их много, завтра мало. Хотя, конечно, лучшего отдыха для усталого мозга не существует.Анджеле в голову не приходило, что, разоткровенничайся она с кем-нибудь, ее сочтут неудовлетворенной зрелой бабенкой в преддверии климакса, чей муж отлынивает от исполнения супружеского долга. Она честно признавалась себе, что хочет физической близости. Но сначала надо было проникнуть друг в друга взглядами. Тут уже можно было предполагать, что она либо свихнулась, либо ханжит. В общем, хорошо, что на эту тему ей не с кем было разговаривать.Выехала она загодя, а в городе ориентировалась как в собственном коттедже, поэтому, несмотря на мертвецкие пробки, добралась на час раньше. Припарковалась на Большой Дмитровке и решила ходить и вдыхать густую апрельскую сырость. Ее знобило, но не от погоды: оказалось, что она соскучилась по этим местам до дрожи. Хотелось забредать во дворы, курить в арках, вертеть головой во все стороны. Она отказалась от табака еще во время беременности. В уме ответственной юной матери не укладывалось, что она будет соблазнять родившееся чадо дурной и какой-то лишней в двадцать первом веке привычкой. Но впервые за семнадцать лет Анджела почувствовала желание затянуться. Хоть разок. Тяга была острой, почти непереносимой. Она не постеснялась бы стрельнуть сигарету у кого угодно, не задумываясь, принято это нынче или нет. Странная у человека память. Когда-то девчонками они дымили здесь всей компанией из выпендрежа, а никак не из потребности. А первой реакцией на обстановку стала именно мечта о пачке «Мальборо» и зажигалке в кармане. Спас растерянный прохожий: пока она объясняла ему дорогу, курительное наваждение спало.Москва была, как обычно после зимы, грязноватой, неухоженной, обшарпанной во дворах и линялой с улицы. Старая грозная барыня с предрассудками, которую ленивые и тупые деревенские холопы никак не могут выхолить – умыть, одеть, причесать, нарумянить. Но зависят они от нее во всем и ни на шаг не отходят, нерадиво хлопоча и попусту суетясь. Только вымуштрует одних, как европейскую прислугу, глядь, другие набежали. И опять ничего не умеют. И начинай, матушка, сначала, учи.Анджела довольно быстро озябла на ветру. Все ощущения, чувства и мысли, навеянные родимым городом, за тридцать пять лет жизни уже возникли и теперь лишь повторялись в разной последовательности в зависимости от обстоятельств. Гораздо большим и оригинальным развлечением конечно же были москвичи. Но те, кто брел средь бела дня по улице, мало на них походили. Они все были какими-то одинаковыми – ни экстравагантных старух, ни забавного раскованного молодняка. И куда-то исчезли господа среднего возраста. Это была главная достопримечательность столицы – независимо от достатка уверенные в себе, беспричинно веселые, самовыражающиеся в облике кто во что горазд. Анджеле захотелось немедленно позвонить кому-нибудь из сокурсников, выманить на Дмитровку и увидеть хоть одно лицо из своей, из их общей Москвы. Но этот вопрос за нее давно решила мама-психолог:– Не пытайся возобновлять отношения со старыми знакомыми из другого круга. Никогда. Категорически. Сумей подружиться с кем-нибудь из нынешнего. Кроме зависти, ненависти, сплетен и бесконечных просьб, тебе рассчитывать не на что.– Как можно так плохо думать о людях? – возмутилась Анджела. – У нас была отличная дружная группа. Что, всех жизнь превратила в монстров?– Я думаю о них хорошо. И перечислила абсолютно нормальные человеческие эмоции в ситуации, когда через годы и годы богатая женщина из каприза сама зовет к себе друзей юности. Это возникает на уровне подсознания, и бороться с ним никто не станет. Мозг, видишь ли, предпочитает элементарные пути.Анджела не могла с этим согласиться. Но тогда ей нужны были только муж и сын. А позже она насмотрелась на обеспеченных знакомых, которые со скуки или из любопытства попытались идти на такие контакты. В годы возрастных кризисов любому человеку необходимо свидание с молодостью. Не отдает себе в этом отчета, но хочет убедиться точно – ровесники, которых десять лет не видел, тоже не помолодели, что ли? В общем, некоторые ее соседки по поселку рискнули увидеться с одноклассниками… Оказалось, мама была права.Литиванова усмехнулась: за двадцать минут ей приспичило закурить и встретить какого-нибудь соученика. И ничего, отпустило. «Я прекрасно собой владею. Не все нервные клетки Мишенька уничтожил», – злорадно решила она. И толкнула дверь в первое попавшееся кафе, чтобы скоротать оставшееся время. Там пряталось от апрельской сырости много народу. Судя по виду посетителей, заведение было не из дешевых.3– Анджелка! Боже мой! Больше года не пересекались! – мгновенно раздалось из-за ближайшего столика.Литиванова присмотрелась и заулыбалась. Ей энергично махала соседка по поселку Александра Царева. Причем казалось, что она хотела воздеть руку с чашкой зеленого чая и лишь за миг до жеста все переиначила. Как большинство посельчан, в свой коттедж они с мужем давно не наведывались. Но пару лет назад женщины симпатизировали друг другу.В свои сорок пять Александра ухитрялась сохранять отроческую крепость и плотность без рыхлости. Завистницы трепались, что секрет в импортном утягивающем белье. Но время от времени коварная Царева появлялась в мини-юбке и топах с декольте и без рукавов. Все в очередной раз убеждались в том, что это тело хорошо кормленной любящей бабушкой девочки-подростка. Притом и щечки были тугие, и подбородочек круглый. Зла не хватало, как говорится, и элитные жены терпеливо копили его до сокрытия удивительных рук и ног под одеждой.Александра обладала темпераментом проснувшегося вулкана: в кратере уже горячо булькает лава, извержение начнется в любую минуту, удирай, кто в состоянии. Люди ценят покой, чужие мощные эмоции их отвращают. Поэтому Александру сторонились. На светских приемах болтали не без удовольствия, но один на один старались не встречаться. А Анджела, пребывающая в основном в самой себе, воспринимала ее как чайник, под которым надо просто убавить газ. И они ладили.Памятуя о том, что в день знакомства экзальтированная дама категорически требовала никогда не называть ее Сашей, Анджела устроилась напротив:– Привет, Александра. Что делать, я постоянно с сыном…Литиванова была настолько выбита из колеи сегодняшним днем, что едва не ответила честно, мол, только и жду зова скайпа от Алика. Не успела, Царева все уяснила сама:– Ясно, из Лозанны не вылезаешь, мешаешь парню наслаждаться свободой. С другой стороны, кто откажется под предлогом адаптации ребенка жить в Швейцарии. У вас ведь там шале? Литиванов, наверное, тоже не против летать туда на выходные. Ну а куда бизнес переводите? Куда сами жить устремляетесь? В Европу? В Америку?Анджела опомнилась. В их кругу не стоило признаваться в том, что полтора года торчала в коттедже. Если не тусовалась, где по рангу мужа положено, значит, была за границей. Но последние вопросы Александры изумляли. Отшельница чувствовала себя переболевшей гриппом школьницей. Явилась после недельного отсутствия и сразу угодила на контрольную по математике.– Зачем его переводить? И зачем уезжать? Это мода или обязаловка? – быстро спросила она.Царева тяжело посмотрела на нее. Скрытничать тоже принято не было, все умели врать, имитируя ауру откровенности. Анджела легко приняла взгляд, искренне не догадываясь, откуда в нем свинец. Приятельница, вероятно, решила, что обычной женщине не дано так сыграть недоумение и любопытство:– Счастливица аполитичная! Живешь своей жизнью, а твой Литиванов и не заикается про тутошние реалии, бережет неженку. Но раз уж вернулась в Москву, я тебе глаза открою. Русская ты или не русская? Не обессудь, должна знать. Тут революция вовсю зреет. Уже такой фурункул – гной просвечивает. Кто-нибудь надавит сдуру, брызнет, мало не покажется. Народ озлоблен до предела. О, мы все его знаем, он ловко придуривается, изображает равнодушие, чуть ли не апатию. И вдруг за ночь – почта, телеграф, телефон. И готово.– А что, этот кто-нибудь уже пообещал народу Кремль, центр Москвы и все коттеджи под ней на разграбление? – живо заинтересовалась Анджела, в голове которой смутно забрезжили интернет-новости последней пары лет.– Бог с тобой, – тихо и как-то проникновенно сказала Александра, – этого все и боятся.– Если нет, то во второй за двадцать лет буржуазной революции народ участвовать не будет. Он и к первой-то отношения не имеет, разве что считает себя ее безвинной жертвой. А для социалистической, кажется, рано. Еще очень многие надеются выбиться в чиновники и украсть или заняться бизнесом и скоренько преуспеть. Законченные коммунисты детей и внуков на это настраивают. Расслабься, Александра.Царева медленно поставила на столик чашку. С полминуты будто решала, что именно ответить. Вновь не нашла в Анджеле сознательной придури. Крикнула: «Счет, пожалуйста!» – и улыбнулась приятельнице как ребенку:– Боже, с кем я говорю. Твой Литиванов ведет катер, рассчитывает маршрут, держит скорость. А ты сзади на водных лыжах. Вокруг только радужные брызги. Вечное лето, вечный отпуск. Но у нас в семье сама знаешь, кто на катере, а кто на лыжах. Все, побежала. От души рада была повидаться: зарядилась твоей безмятежностью хоть ненадолго. Ну, если ты в Москве, значит, нас неизбежно будет выносить друг на друга. Пока.– Удачи, – кивнула Анджела.Александра отработанным жестом небрежно кинула деньги в папочку официантки и бодро зашагала к выходу.Девица сонно положила перед несчастной водной лыжницей, которой радужные брызги уже и не снились, меню.– Вы бы еще через час выполнили это нехитрое, являющееся вашей обязанностью действие, – сказала та и тоже поднялась.Она понимала, что ее выговор как об стенку горох. В сфере обслуживания работали все хуже и хуже. Посетители и покупатели давно не начинали с того, что глазели на интерьеры. Не переносили часть уважительного изумления на тружеников. Они разобрались в ассортименте и знали, что им нужно, без консультантов. И молодые люди, часто с дипломами гуманитариев, тоже смекали, что в любой униформе они просто официанты, просто продавцы. От них требовалась четкость и скорость. А ребята экономили силы, двигались не торопясь, кое-кто пытался завуалированно хамить. Создавалось впечатление, что им не нужны ни зарплата, ни чаевые, ни премии. Везде драли втридорога, но у тех, кто подходил к клиентам, хронически были такие лица и манеры, будто отдавали бесплатно. Домработницы тоже оттачивали норов: стоило попросить лишний раз вымыть окна или избавить ковер от невесть откуда взявшегося пятна, твердо говорили: «Это за отдельные деньги». Даже надежные, годами вхожие в дом парикмахерша, косметичка, портниха старались набить цену на любой мелочи. «Фурнитурка подорожала и нитки, кошмар, но уж до российских опускаться, думаю, не будем…» «Лачок профессиональный, будто создан для ваших усталых ногтей, а дополнительные пятьсот рублей за здоровье – ерунда…»«Это они будут расстреливать буржуев, вытрясать все из их кошельков и присваивать имущество? – недоверчиво подумала Литиванова. – Да у нас же наличных – на чашку чая или кофе. Исключительно чтобы ускорить процесс в кафешке. Остальное в бизнесе, недвижимости, акциях, банках. А им нужны, как они говорят, живые деньги и свобода выбора, как их тратить. Неужели Александра еще не привыкла к тому, что мы для всех лишь источник дохода? Но выступала она не шутя. Учту: бизнес, не якшающийся с высокими политиками и чиновниками, готов оставить родину насовсем. Дичь, если не якшается, значит, не существует. И все же готов? Это действительно серьезно».Идя в Камергерский, Анджела все сильнее ощущала тревогу. Царева сказала правду: делами занималась она, а не ее муж. Умный, одним из первых среди соотечественников выучивший себя бизнес-премудростям в Штатах человек был докой в теории. И команду-то он создать умел, и руководил-то ею по всем правилам, и оптимизировал-то все, что можно, и юридически-то был грамотен донельзя. Но очень быстро выяснилось, что у его жены, скромно закончившей Плехановку, есть то, чему невозможно обучить. Александра была одарена звериным чутьем на прибыль. И фонтанировала идеями безумных с виду начинаний.Ее матушка при советской власти приехала в Москву, едва окончив школу. В университет не поступила. Но в отличие от многих и многих, назад не вернулась и в шлюхи не подалась. Дворников тогда селили в государственные квартиры, и умная девочка вооружилась метлой и лопатой. Утром пахала, днем зубрила. В ту же Плехановку на вечерний прошла легко. Ей почему-то расхотелось быть историком, но непреодолимо потянуло изучать коммунальное хозяйство. Родителям-педагогам едва удалось избежать инфарктов. Через пять лет молодая специалистка с дипломом явилась в родной ЖЭК – его начальницей. И тоже не терялась. Кто же в конце семидесятых – начале восьмидесятых, прибившись к материальным ценностям в развращенной блатом и дефицитом столице, терялся? А уж девяностые встретила матерая акула подпольного капитализма.Так что наследственность у Царевой была мощная и по рождению причислила ее к дельцам. Настоящих, тех, кто не может существовать без определенной деятельности физически, часто кляня ее на все лады, бросая и все равно возвращаясь, в мире почему-то по пять процентов. Неизлечимых алкоголиков, обреченных наркоманов, преступников, вояк, жрецов, артистов, художников, писателей, руководителей, ученых, врачей, бизнесменов – по пять, хоть тресни. Это своего рода одержимые, божий резерв, гарантия того, что кое-что на этом свете будет всегда. Глядя на Александру, становилось понятно, как выбивались в миллионщики неграмотные русские купцы. А заодно и как создавали фирмы на века американцы и европейцы, тоже не шибко ученые. От государства она держалась на расстоянии, шифровалась, как заправский нелегал, и долгое время ее компетентный муж считался образцом удачливости. Вот есть у мужика не слишком обширный бизнес, но он так им управляет, что выжимает триста процентов прибыли. И явно умеет ею распорядиться, вкладывая за пределами неласкового отечества. Но шила, то есть кипучей деятельности Александры, в небольшом в общем-то мешке, сшитом из богатых, а не богатеющих, было не утаить. Люди выходили на международный рынок с некими задумками и вдруг сталкивались с Царевой, которая местечко уже аккуратно подмела и расположилась в нем. Не то чтобы всю площадку оккупировала, а с лица земли стереть было нельзя. Расчет на первенство не оправдывался – или уходи, или ее догоняй. Она снимала сливки не с цистерн молока, но ведра явно были для нее пройденным этапом. И эта женщина не видела перспективы в России? Не собиралась тут ничего больше покупать, не догадывалась, во что можно вкладываться? А Михаил догадывался и собирался?Нет, успокоить себя не вышло, паника уже не блуждала, а металась в ней, пока еще заламывая сильные руки. Они у нее точно есть, иначе чем она душит, когда перестает мелодраматически жестикулировать? Анджела сомневалась во всем. Будто закончила черновик, нужно переписать набело и не ошибиться. Удивительный день выдался – ее преследовали школьные ассоциации: контрольные, сочинения. Ну не была она семнадцать лет замужества тупой домохозяйкой. Читала, размышляла, говорила с умными, талантливыми людьми, иногда везло – переводила серьезных авторов. А тут будто откинуло взрослую женщину в девятый класс. И все, что с ним хоть как-то связано, лезет из подсознания, как из тюрьмы, – отсталое, уже неприменимое в жизни, но свободное, назад не запихнешь.Однако и такое неуютное состояние беспокоило ее гораздо меньше, чем могло бы в другое время. Как обычно, на первом месте был Литиванов. Она понимала, что бегала по кругу, но не в состоянии была остановиться. Анджела снова и снова пыталась уяснить. Значит, люди активно готовят себе запасные аэродромы по средствам, кто в Америке и Англии, кто в Китае и Бразилии, кто в Чехии и Словакии. А ее муж два года маниакально – ни жены, ни сына толком не узнавая – вкладывается в переоборудование отечественных заводов. Умнее всех? Или, наоборот, свихнулся? Интересно, консультации скольких врачей ему нужны? Сексопатолога и психиатра как минимум.Михаил никогда не рассказывал Анджеле о том, чем занимался, непосредственно о делах.– Удачный день, милый?– Да, любимая. Отдыхаем. Заслужили.Но то, что творится в стране и мире, они увлеченно обсуждали. Человечество отчаянно искало выход из тупика, в который себя завело. Оно уповало на науку и технику, на деньги, на Марс, на Бога, на конец света и даже через не хочу на третью мировую войну – на все подряд. Одни вопили: «Разворачиваемся, бежим назад, пока не поздно». Другие уговаривали ждать: «Вот-вот изобретем таран и пробьемся через эту стенку». И все приспосабливались и жили, не замечая, что не вечный стресс из-за опасностей, но шок – давно норма. Он отуплял, мешал анализировать, в общем, спасал. Одно было ясно: мир на переломе, на грани чего-то. Как тут образованным супругам не пообщаться?Когда надоедали глобальные темы, они просто сплетничали. Михаил живо интересовался передвижениями знакомых по свету и чаще всего едко комментировал то, что узнавал. Наверное, эти сведения как-то повлияли на его решение заняться модернизацией. Опытнейший, богатый делец, всегда рассчитывавший каждый шаг. Рачительный хозяин, не терявший и копейки. Может, ей действительно нужно просто терпеть? Ведь наверняка затеянное им скоро кончится. Еще немного смирения? Не дергать, не раздражать? Пожалеть? В сущности, он только об этом и просит намеками. Но если он способен так с ней и сыном обращаться, если она уже позволила ему, то где гарантия, что все наладится? Что будет по-прежнему и даже лучше?«Хватит! – приказала себе Анджела. – Это тот самый фантом. Оправдать его – значит, по сути, принять вину на себя. Мама говорила, что, когда мужчина становится навязчивой идеей, женская любовь мертва. Живая любовь – это когда он навязчивое состояние, бездумно чувственное и очень деятельное. А я два года просидела сиднем: размышляла, зацикливалась и не шевелилась. Так кто из нас кого разлюбил? Оба? Не-ет, не могу больше. Вон толстушка в розовом пуховике… Ужас какой, ей же за сорок… Хмурится, но в явной готовности широко заулыбаться. Типичный агент, дожидающийся клиента. Кажется, в данном случае это я».Литиванова вытащила айфон, намереваясь проверить догадку. Но женщина уже шла к ней, на ходу вопрошая:– Вы Анджела?– Да. А вы Ирина? Здравствуйте.– Здравствуйте. Хозяйка только что явилась и поднялась в квартиру. Идемте. Нам во двор.От того, что ей самой, одной что-то нужно в Камергерском, Литиванова вдруг успокоилась.4Роскошную дверь открыла грузная дама лет пятидесяти пяти. Короткие волосы – типичные московские, тренированные свободой от шапок и в дождь, и в снег, густые и жесткие, – покрашены в шоколадный цвет и уложены. Черные брюки и черный же пуловер не обтягивают то, что когда-то было неплохой фигурой, но и не драпируют ее. Неустанно умащиваемое кремами, разглаженное собственным жирком и поэтому моложавое лицо готово принять любое выражение. Все зависело от того, кто перед ней предстанет. Еще до того, как она определилась с гримасой, Анджела поняла, что будет трудно. За спиной хозяйки висела норковая шуба. Ее несоответствие апрельской сырости – ерунда. Но это была норка из восьмидесятых годов прошлого века. И бриллиантами она украсила каждый удивительно тонкий и сухой палец. Однако они тоже были советскими – по тем временам крупными, – золотой ободок, платиновая розетка и в ней камешек. Девушки, которые тогда по родительскому блату это покупали, были уверены в собственной избранности, полны юного цинизма и кайфовали от вседозволенности.Дама принадлежала к элите, золотой молодежи тех лет, когда в школах и институтах объясняли: коммунизм не удалось построить в назначенный Хрущевым срок из-за того, что проклятые империалисты вставляют палки в колеса, но развитой социализм – вот он, живите, трудитесь и ни о чем не беспокойтесь. Наверное, в девяностые, когда ушли из власти папу, для нее все и кончилось. А такие особы нынешних любимцев фортуны в мечтах рвут на части, зажаривают на костре, топят в проруби. Единственный вопрос: она специализируется в ненависти к мужчинам, которые заняли папино место и разворовали державу? Или к «необразованным помоечным шлюхам», которые за счет этого ворья катаются по заграницам? Именно так одна из бывших хозяек жизни назвала однажды семнадцатилетнюю дочь Александры Царевой. Девочка, учившаяся в частной американской школе, плакала и требовала объяснений: «Да что в вашей идиотской стране творилось до моего рождения?» А выслушав краткий исторический отчет, заявила: «Старая наглая дрянь! Ее дед аристократов и прочих собственников лишал имущества и расстреливал. А ей все оставили, дали бесплатно приватизировать, и она еще выступает». Помнится, Царевы гордились своей умницей.Тем временем дама, рассмотрев Анджелу, то есть ее одежду, серьги и кольца, решила быть недоверчивой и чуть-чуть презрительной. «Хорошо выгляжу, – поняла та, – модно и дорого. Неужели она до сих пор завидует тем, кто моложе и богаче? В ее возрасте уже не на род людской, а на неодушевленную судьбу пора обижаться. Не идет нам на пользу бесконечное ниспровержение элит. Мало того что ввергаем «бывших» в поругание и нищету, так еще и годами их травим. И они ненавидят всех. Стойкая злоба у тетеньки. Понять можно, простить – вряд ли. В конце концов, я ее впервые вижу. Со мной-то за что быть неприветливой?»Ирина привычно разулась на коврике у двери. Даже не поискав глазами тапочки, в носках зашлепала по паркету. Анджела последовала ее примеру, но вынула из своей объемной сумки легкие балетки и надела их. Хозяйку откровенно перекосило. Лишь тогда арендаторша заметила, что она тоже не обута. Явно приходила сюда изредка и ненадолго, когда агент находила очередного съемщика. «Ваши проблемы, женщины. Вы не приучены носить сменную обувь. А хоть из соображений личной гигиены надо бы», – мысленно объяснилась с ними Литиванова.– Ну, смотрите квартиру, потом обсудим детали, – на удивление тихо и мирно произнесла рано начинающая старуха.Анджела сообразила, что не очень много жаждущих отваливать больше четырех тысяч долларов в месяц за удовольствие тут ночевать. Именно ночевать. Ибо те, кто может осилить такую арендную плату, работают сутками.Пошли гуськом по трем комнатам – впереди хозяйка, которая так и не удосужилась назвать свое имя и отчество. Она открывала двери, заходила и сторонилась, пропуская Анджелу, мол, любуйтесь, так уж и быть. За ней не без любопытства – никогда не видела сдаваемых квартир – бодро шагала тоже непредставленная потенциальная жилица. И замыкала шествие агент Ирина, которая пережидала осмотр в коридоре – чувствовалось, что ей эти хождения надоели до тошноты. Заглянули в кухню, ванную… И неожиданно для себя Литиванова зашла на второй круг, придирчиво исследуя глубину шкафов, интересуясь, из латекса ли хотя бы верхний слой матраса и чем обит угловой диван. Это не было женским рефлексом. В ней включился какой-то механизм, запрещавший платить деньги за то, что их не стоит. Оказывается, она, считавшая себя неприхотливой, не знавшая толком, выдержит ли день в чужой квартире, не желала условий хуже тех, к которым привыкла. Ради такого открытия уже стоило затевать поиски «банального убежища от тоски», как по дороге в город она окрестила съемное жилье.Более того, абсолютно убежденная в своей неспособности оценить на глаз качество каких бы то ни было вещей, Анджела вдруг сообразила, что все понимает. Заявленный в объявлении евроремонт недавно подновляли азиатскими силами. Джакузи устанавливали уже после того, как выложили стены плиткой – некрасиво раскололи ее какими-то трубами в двух местах и не заделали дырки. Гостиная, на вкус Анджелы перегруженная узкими асимметричными шкафчиками, была обставлена современной недешевой мебелью. Кухня не скрывала, что изготовлена по заказу – по самому простому варианту, но все-таки. А вот на спальне и кабинете экономили. Предметы расставили нестандартно, бросили на кровать и кресла цветные тряпки, увешали стены эстампами… Но «ИКЕА» есть «ИКЕА», каким боком купленное в ней ни поворачивай.Литиванова прикинула: четыре тысячи умножить ну хотя бы на десять месяцев. Сорок тысяч в год. Налогов, разумеется, не платят. Даме грех было жаловаться на капитализм. Могла ездить в страны, куда в восьмидесятые не попала бы ни по какому блату. Могла позволить себе новую шубу и кольца. «И наверняка сделала это, – подумала Анджела. – И скаталась в Париж. Их поколение, кажется, бредило им. И более дешевые столицы посмотрела. Захочет, продаст эту квартиру за несколько миллионов долларов. А ведь еще и дача есть в бывшем раю номенклатуры. Безбедная старость в Европе ей обеспечена».Арендаторша внимательно посмотрела на хозяйку. Какой там обломок совка! Нормальная буржуйка. Тогда почему глаза злые? Не может простить человечеству девяностые – отнятый статус, муки униженных родных. Но съемщики лично перед ней ни в чем не виноваты. Они просто живут при другом строе. В пору молодого благоденствия ее волновали дети инженеров и работяг? Сейчас заботят голодающие бабки и дедки? Нет. А потертая норка и мелкие бриллиантики – всего лишь сценический образ.Рассудив так, Анджела как-то затвердела внутренне. Она была способна жалеть бедных, но терпеть не могла прибедняющихся. В целом квартира ей не нравилась. Манеры дамы тоже. Однако, ходя по комнатам, она успела вбить себе в голову, что учится снимать жилье. И села за стол в гостиной, как за парту. Несчастная не проклинала больше школу, заполонившую ее сознание. Дочь психолога, она догадывалась, что это от необычности затеянного ею. Чуть освоится, и все пройдет.– Ну, рассказывайте о себе. Откуда приехали? Когда? Где и кем работаете? – грузновато завозилась на стуле напротив хозяйка.Литиванова утратила дар речи. Эта женщина сумасшедшая? Она хочет кучу денег за два месяца вперед по филькиной грамоте договора аренды, подписанного без нотариуса и не имеющего юридической силы. Не все ли ей равно, кто перед ней? Не возбраняется наврать, что трудишься в банке за шесть миллионов в год. Да чего мелочиться, за двенадцать! А на самом деле быть умной дорогой проституткой. Анджела недавно слышала про девушку – любовницу сразу трех богатых мужиков, которые о существовании друг друга не знают. График посещения друзей, конечно, сложный. Каждый открывает бумажник раз в месяц, думая, что оплата чудесной квартиры в центре и несколько тысяч баксов на еду милой фрилансерши – это немного за юное тело и собачью преданность.Словом, тертая жизнью дама оказалась глупой. Хоть бы выяснила сначала, подходит ли ей жилье. А участвовать в допросе в роли арестантки за свои же деньги было еще глупее, чем спрашивать. Анджела разозлилась по-настоящему. Она не заметила, как открыла рот. Собственный голос звучал будто из диктофона – неизбежно на полтона выше. Фраза вырвалась дикая, сама собой, и неизвестно, почему именно она:– Так, у меня три маленьких песика. Русские тойтерьеры. Зверушки шумные, подвижные. Очень тонизируют. Но я пока не вижу, где их здесь разместить. Они любят, чтобы их домики стояли в ряд.Тут способности издавать звуки лишилась хозяйка. Очухалась через минуту, прошептала:– Какие зверушки? Вы что? Сюда? Ко мне? – И вдруг, повернувшись к Ирине, заорала: – Ты зачем гробишь мое время? Категорически с тобой договорились: ни детей, ни животных!– Я в объявлении так и написала! – испуганно воскликнула та. – Она мне ничего не говорила про собачек.И одарила Анджелу долгим взглядом – смесь недоумения, обиды, разочарования и беззащитности. Так на Литиванову смотрели второй раз в жизни. О первом она с отрочества старалась не вспоминать. Лет в тринадцать бабушка-учительница потребовала, чтобы внучку отправили в какой-нибудь летний лагерь:– Пусть столкнется с обычными детьми. Пусть сумеет поладить. В ее английской школе контингент рафинированный. А в мире избалованным детям трудно.Мама и ее родители прямо сказали, что уж как-нибудь без жестоких экспериментов девочку вырастят. Но сельский педагог умела настаивать. Педалью газа для нее стал сын. Анджела глядела на взъерошенного папу, которого швыряло от матери к семье жены и било об оба края. Быстро наполнилась состраданием и заявила:– Я хочу в лагерь. Мне все надоело, и дача, и пансионат в Сочи. Пусть будет что-то новенькое.Она уперлась даже крепче, чем ее железобетонная бабуля. И два доктора наук с психологом сдались. Отыскали какой-то лагерь от академического института и знакомого, который летом им руководил. Съездили, проверили условия. Договорились, что в ту же секунду, в какую дитя попросится домой, ему разрешат воспользоваться телефоном. В случае любого конфликта, малейшей опасности Анджела должна была быть загнана в кабинет начальника и выпущена оттуда только к родственникам. Знакомый пытался успокоить чокнутых, но клялся неубедительно. Папа дал ему конверт с деньгами. Клятвы стали настолько проникновенными, что и детектор лжи, то есть мама, вздохнула одобрительно. И Анджела отправилась к нерафинированным людям – детям уборщиц, техников, лаборанток и младших научных сотрудников.«Они, конечно, малоразвитые, с примитивными интересами, но легко дрессируются», – строчила она в письме маме. На самом деле пришлось завоевывать уважение корпуса, излагая своими словами все, что она успела вычитать в модных журналах. Бабушка-профессор их доставала – связи. К ней прибегали за советом, как накраситься, похудеть, что говорить мальчишке во время белого танца. И она почувствовала себя звездой. Однажды бес ее попутал мерзко. Она прицепилась к тихой, никогда к ней не обращавшейся девочке:– Ты ведь поешь?– Нет, – ответила та.– Поешь, и отлично. Я слышала в уборной за перегородкой. Не стесняйся. Спой нам, пусть все насладятся. У тебя действительно хороший голос.Девчонка божилась, что не пела в туалете. Что вообще не поет, потому что не умеет. Но Анджела час доказывала, что та обязана явить свой талант в присутствии двадцати человек. Наконец бедняга посмотрела на нее тем самым взглядом, спела куплет шлягера и, разрыдавшись, убежала куда-то на территорию лагеря. Зрители разошлись, переговариваясь: «А нормально, на смотр художественной самодеятельности ее». К разгоряченной и гордой собственным даром убеждения Анджеле приблизилась девочка – настоящий лидер. Она гасила ссоры, не давала травить своих ребятам из других отрядов, умела подбодрить хандрящих без мам. Лицом к лицу с ней Анджела всегда понимала, что сама всего лишь командовала, чью юбку с чьей футболкой надеть для идеального сочетания цветов.– Ты действительно слышала, как она пела одна? – спросила миротворица.– Разумеется, нет, – честно ляпнула стилистка. – Но мне очень хотелось узнать, какой у нее голос.В глазах девочки возник и остановился… страх. Она резко повернулась и вышла. Тогда Анджела будто очнулась. Пустая комната, ни души. И стыд, какого она не испытывала ни до, ни после.– Не кричите, пожалуйста, – как-то сонно обратилась она к разбушевавшейся хозяйке. – Я не говорила Ирине про собак, потому что не дочитала объявление до конца. Вероятно, запрет детей и животных шел последней строкой. Увидела, Камергерский, три комнаты, евроремонт, и схватилась за телефон. Прошу прощения.– Нельзя быть такой безответственной в вашем возрасте, – ядовито бросила дама.– Рассеянной, я бы сказала. До свидания. Анджела вышла из комнаты, надела сапоги и покинула беспокойный дом. В арке ее догнала Ирина. Вид у агента был еще мрачнее, чем раньше.– Извините меня. – Незадачливая арендаторша едва не призналась в том, что нет у нее никаких собак, просто хозяйка достала высокомерием. Но вовремя спохватилась: понять ее Ирина не могла. Она сама не знала, что с ней произошло. – Квартира мне не подходит, я уже собиралась уходить. И вопросы этой женщины… Бестактные, возмутительные, никчемные… Я разозлилась… Ну не дочитала объявление… А если бы и дочитала… Песики живут себе за городом. И будут жить. В Москву я их не повезу.– Ничего, это моя работа, – печально отозвалась Ирина. – Только вы должны знать, что все так знакомятся со съемщиками.– Все? Вы меня не разыгрываете? – изумилась Анджела. – Зачем? Я стою перед арендодателем во плоти. У меня с собой паспорт, я готова отдать наличные деньги. Только это имеет значение, потому что настоящее. Остальное можно выдумать. Кстати, для начала владелец обязан доказать, что имеет право сдавать жилье.Агент уставилась на нее, будто только что догадалась – она отмытый и переодетый снежный человек. Но клиентов не выбирают, Ирина решила объяснить:– Видимо, это ваш первый опыт аренды. Копии документов о праве собственности вынимают под конец. А до этого вы должны понравиться хозяевам. Убедить их, что вам можно доверить квартиру. Ну они же волнуются, хотят порядочного, интеллигентного, чистоплотного жильца.– А степень порядочности, интеллигентности и чистоплотности определяется вопросом, где и кем работаете, – снова завелась Анджела, но вовремя остановилась. – Ладно, подберите мне еще варианта три. Мои пожелания мы утром по телефону обсудили. Я учту то, что вы сказали. И буду вести себя адекватно. Но с женщинами больше дела иметь не стану, только с хозяевами мужского пола. Эти все-таки должны быть вменяемыми и не слишком мелочными.На лице Ирины выступили красные пятна. С отчаянием она проныла:– Да мужики бывают в сто раз хуже баб.– И тем не менее. Позвоните, когда будете готовы.Ирина молча попятилась. Литиванова вынула из сумки кошелек, достала пятитысячную бумажку:– Возьмите, может, жажда деятельности проснется.– Спасибо большое. – Агент не расслышала иронии. – Я сейчас побегу в агентство, залезу в базу, а вечером отзвонюсь.И Колобок в розовом быстро покатился по дорожке. Пел ли он веселую песенку, осталось загадкой.5Анджела села за руль в отвратительном настроении. Память больно ударила ее летним лагерем. Мама часто повторяла, что неприятные воспоминания одолевают людей с заниженной самооценкой. Неудачников. И то, если они устали проклинать жестокий мир, исчерпав запас ругательств в адрес властей, коллег и соседей. Лохи начали искать причины своих бед в себе. И, разумеется, нашли во множестве, кто ж без греха. А живущие так, как им нравится, или преуспевающие оглядываются редко. Все, что с ними случалось, дало отличный результат, значит, было необходимым и правильным.«Боже мой, во что я превратилась, – шепотом взвыла Анджела. – Во что превратил меня любящий добрейший Мишенька. Он всегда много работал, но никогда не забывал про семью демонстративно. Никогда наши с Аликом вопросы и просьбы его не оскорбляли. Но я вытерплю, вытерплю, вытерплю. Школьный морок зависимости и несамостоятельности отступит. Мой побег устроен вовремя. Все будет хорошо». Во рту ни с того ни с сего возник отвратительный железный привкус, на глаза навернулись слезы. Тут запел айфон, и на дисплее высветилась фотография широко улыбающейся Эммы, доброй приятельницы, которая обитала в коттедже напротив литивановского.Они могли бы дружить – интеллект и чувство юмора наличествовали у обеих. Отношение к себе, людям и жизни было ироничным. Но Эмма моталась с супругом, любителем экзотики и, кажется, еще тем авантюристом, по Востоку и Африке. Женщины виделись слишком редко. И всегда, когда Эмма вдруг объявлялась, Анджела искренне радовалась. На этот раз она испытала едва ли не эйфорию. Ей впервые было необходимо, чтобы кто-то, кроме Михаила, развлек, отвлек ее от самой себя. Беззаботный тон почти подруги мгновенно эту потребность удовлетворил:– Анджелочка, привет! Александра Царева говорит, ты из Швейцарии вернулась. Какое везение, что я успела связаться в Москве именно с тобой. Слушай, первое. Сестра Ленки Талантовой попала в автокатастрофу. Ее увезли в какую-то подмосковную больницу, прямо на операционный стол. Ленка примчалась, когда та уже была в реанимации. Переправить в Москву? Нетранспортабельна. Надо ждать. Талантова насовала всем денег, как Дед Мороз. И стала в углу палаты наблюдать за оплаченным уходом. К утру рявкнула: «Не приближайтесь к ней. Я все сама». И, представляешь, неделю была идеальной сиделкой. Потом сестру разрешили везти в частную клинику.Ленка всем поведала о кошмаре кошмаров – нестоличной хирургии. К врачам претензий не было, но все остальное! Наша Льва Толстая, Юлька, прониклась до истерики. И поклялась написать о Талантовой роман. Он уже вышел под крутейшим названием «Сестренки forever». Не смейся, рано, это еще присказка. Душераздирающая вещь получилась. «Богатые тоже плачут» – ничто по сравнению. Прикинь, Анджелочка, холеная, избалованная светская львица беседует с молодым, рано поседевшим хирургом. Выслушивает диагноз, прогноз, классическое «мы сделали все от нас зависящее». И просит: «Дайте мне хорошо заточенные ножницы». Доктор удивлен, даже слегка шокирован, но протягивает. И она начинает коротко стричь длинные ногти с маникюром, который летает делать в Париж. Мороз по коже! Триллер!Когда Юлька сообщила, что нетленка готова и отправлена в издательство, Ленка решила устроить читку. Да еще по бумажной рукописи. Ну, автор все распечатала, накатала трогательное посвящение, отвезла. Только быть гвоздем программы литературного салона отказалась. Дескать, скажи, что я надорвала здоровье, творя, что я умерла, и читай подругам сама. Но Талантова подружек не дождалась, любопытство одолело. И в три часа ночи Юльку будит телефонный звонок. Она перепугалась:– Да, говорите. Лена?! Что стряслось?И раздается возмущенный ор прототипа героини:– Как ты могла? Ты меня опозорила на всю страну! Написала, будто я еду на день рождения олигарха в норковой шубе до колен! Я! Да у меня шиншилла и соболь до пят, не то что норка. Да я в норке только по участку за городом хожу. Не ожидала от тебя такой подлости. Выкуплю тираж и сожгу, имей в виду.И отключилась. С тех пор девушки не общаются.Рассказчица и слушательница расхохотались. Из-за чего только в их кругу не ссорились. Во времена благоденствия в новеньких коттеджах многие дамы вообразили себя поэтами и беллетристами. Но вскоре остыли: разве можно сравнить тягомотину писательства с искрометностью шопинга. Одна Юлия пристрастилась, как наркоманка. Супруг, метивший тогда в короли автосервиса, дома бывал редко и даже обрадовался увлечению жены. Попросил только: «Юлька, не позорь фамилию». Она выбрала скромный псевдоним, под которым ее книги раза два в год выпускало небольшое издательство. Описывала реальное житие шикарных знакомых, но талант жаждал свободы. И Юлия решительно понизила их статус. Опустила до среднего класса. Лихо сталкивала с «обычными людьми». Один низведенный до менеджера крупной компании и омоложенный на двадцать лет владелец ресторанов даже с бомжом спорил!Но тут, потрясенная жертвенностью и героизмом Ленки, автор описала все как есть. И, видимо по привычке, укоротила ей шубу не из того меха. Юлиных книжек соседи, разумеется, не читали. Сочиняет что-то женщина, играет в английскую романистку начала двадцатого века. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Даже стильненько. Кто же мог подумать, что Ленка затребует рукопись и не обратит внимания на то, что в ней она Екатерина. Что ухаживает не за сестрой, а за неудачливой школьной подругой. И увидела-то она ее впервые за десять лет бездыханной на носилках, когда объезжала на «ягуаре» место автокатастрофы…Отсмеявшись, Эмма продолжила:– Второе, Анджелочка. Нам дали инвестиционную визу в Англию. Уезжаем осваивать новые территории. Ура, ура, ура!– Ура, – машинально повторила Литиванова. И на всякий случай добавила: – Мои поздравления.– Ну и созвонимся еще, и увидимся, пока обе в тесной родной деревушке Москве. Засядем где-нибудь с хорошим аперитивом и отведем душеньку, поболтаем.– Обязательно.Они знали, что суета вряд ли даст поужинать вместе. Но в этот теплый момент действительно верили в то, что говорили. Им хотелось встретиться и спокойно потрепаться. Только после тридцати желание мало что значит, если не становится потребностью. Об этом болтушки пока не догадывались, но как-то все именно так и получалось. «Ничего не успеваю, совершенно нет времени», – повторяли женщины и еще надеялись, что обстоятельства изменятся.К своему смущению, Анджела представления не имела, чему так радовалась Эмма. Что такое инвестиционная виза? Это право пожить на чужбине за громадные деньги? Надо бы проконсультироваться, позвонить. Папе в банк? Немыслимо. В их семье никто никому никогда не мешал работать. Деду-юристу? Исключено. Обязательно передаст родителям. Те вообразят, что Михаил затевает отъезд, не переубедишь. Мало ей скандала по поводу голодающего в Лозанне Алика? «Бабушка!» – осенило Литиванову. Профессор делилась безграничными знаниями почти автоматически. Считала человеческое любопытство настолько естественным, что никогда не делала игру в вопрос-ответ предметом обсуждения. И внучка, уже тридцать шесть минут стоявшая намертво в пробке, взялась за средство связи.– Бабуля, здравствуй… Как у вас дела? Здоровы?.. Молодцы, так держать. Надоумь меня, будь добра. Читаю статью в Интернете. Наткнулась на выражение «инвестиционная виза в Англию». Не хочется отрываться, набирать в поисковике… Не растолкуешь смысл?– Деточка, о чем разговор. Когда что-то интересное попадается на глаза, и на минуту оторваться жалко. Я тебе коротко и быстро объясню. Такая виза делается не только в Великобританию, но и в другие страны. Она дает право на долгосрочное пребывание. Человек обязуется инвестировать в экономику определенную сумму. Конкретно по туманному Альбиону. Инвестировал миллион фунтов стерлингов, получил вид на жительство через пять лет, пять миллионов – через три года, десять миллионов – через два года. На недвижимость из этой, подчеркиваю, этой суммы можно потратить не более двадцати пяти процентов. Остальное – на ценные бумаги, акции, непосредственно предприятия.– То есть это такая плавная, безболезненная эмиграция?– Разумеется. Ну, дочитывай свою статью, торопыга. Счастливо.В этом «дочитывай» была вся бабушка. Анджела едва не прослезилась. Нервы сдавали: заряд, полученный от рассказа о Юльке и Ленке, кончился. Боль, уже не физическая, просто мучительное недоумение, как сопротивляющаяся узде лошадь, поднялась на дыбы и резко опустилась, врезавшись копытами в душу. Вот и авантюрист Эммы с сомнительными доходами уезжает. У него есть минимум миллион фунтов стерлингов. А ее Михаил ведет себя так, будто рядом с ним ничего не происходит. Сколько у него денег? С кем и где он собирается их тратить? Нет, когда бизнес развивается, в него вкладывают всю прибыль. Не кредиты же под чудовищные проценты брать. Но сколько лет это продлится? Собственного ребенка можно заложить в бюджет этой чертовой модернизации? Хотя бы в строку «Расходы на наследника»? «Опять! – подумала Литиванова. – Еще круг отмахала. Неужели сегодняшняя поездка бессмысленна?»Женщина вдруг сообразила, что годы затворничества, копания в себе и психотерапии у мамы оторвали ее от действительности. Почти два десятилетия их было трое в уютном просторном коттедже – Мишенька, Алик, Анджела. Мальчик уехал. Тогда она сконцентрировалась на муже. Теперь и он, можно сказать, уехал. То есть выбралась из пригорода в город она. И обнаружила много непривычного. У нее было детство без октябрятской звездочки, пионерского галстука и комсомольского значка, но все-таки советское. Потом – вольница нулевых, которую она променяла на любовь и замужество. И ничего кроме. «Ну никогда никакой личной жизни в России, – подумала Литиванова. – Погружаешься в нее в одной стране, а выныриваешь, чтобы изменить мужу или развестись с ним, в другой. Я-то думала, что теперь все всегда будет одинаково, поэтому и не интересовалась миром».Она не заметила, как добралась до поселка. Было уже поздно, но окна светились лишь в нескольких домах. Владельцы темных строений, похоже, обзавелись инвестиционными визами, а не затосковали в деревне. Анджела с непередаваемо странным чувством посмотрела на свой неосвещенный коттедж. Давно она не возвращалась в него одна в потемках. «Давно? – удивленно переспросила она себя. – Да никогда. За семнадцать лет впервые довелось». Ей вдруг почудилось, что это чужое двухэтажное здание. Милое. И фонари у входа горят приятно. Наверное, в нем можно быть счастливой. «Господи, там же Алик раскочегарил скайп и не понимает, куда делась мать», – грубо ткнулось в висок. Она торопливо загнала машину в гараж и кинулась к ноутбуку. Лишь в холле сообразила, что Швейцария перешла на летнее время в марте. В Лозанне было на два часа больше, чем в Москве. Она успела к их с сыном привычному времени общения инстинктивно. Раз и навсегда заведенные внутри часы материнства исправно тикали.Пока возилась с кнопками, позвонила агент Ирина. Сказала, что подобрала три варианта в центре с хозяевами-мужчинами. Двое могут устроить смотрины послезавтра, один – послепослезавтра. Она послала ей описания по электронке. Анджела не была уверена, хочет ли еще снимать квартиру, и как-то подзабыла, зачем ей это. Но решила не поддаваться настроению и не отказываться. Договорились созвониться через день утром.Вскоре на мониторе возникло улыбающееся румяное лицо Алика. Ее веселый, красивый, с рождения идеально ухоженный мальчик. Скукоженная, недавно истоптанная копытами душа женщины мгновенно расправилась.– Здравствуй, родной! Папа уже отругал тебя, знаю. Я ничего не говорила о твоем звонке дедушке. Но надо же было как-то выяснить, почему отец начал держать сына в черном теле. Сказала, что ты мельком в разговоре со мной упомянул, что денег не хватает. Давай придерживаться этой версии. А бабушкину спасательную операцию при необходимости представим ее личной инициативой. Истосковалась – рванула к внуку, имеет право.– Она мне уже прислала тысячу евро. И купила себе билет на самолет, – рассмеялся Алик. – Вы не думайте, мне лишнего не нужно. А папа сегодня не звонил, так что я не изруганный, не беспокойся.Ошеломленная Анджела на миг, кажется, потеряла сознание. Как не звонил? Не может быть. По годами отработанной практике должен был выговорить за то, что жалуется матери. Обязан был долго распространяться о пользе спартанского воспитания. Что происходит? Михаил и к сыну переменился? Справиться с дрожью в голосе ей удалось с трудом. Они немного поболтали про учебу. Напоследок Алик сказал:– Мам, ты какая-то необыкновенная. Как девчонки из нашей школы. Здорово.– Чувствительный ты мой. Переводила детскую книжку. Наверное, поэтому к вечеру обрела инфантильный вид.Они условились увидеться по скайпу завтра, но еще несколько минут просто смотрели друг на друга.– Отключайся, – сказала мать.– Ты отключайся, – не согласился сын.– Ладно, давай как всегда. Вместе. Раз, два, три!На мониторе появился черный квадрат. И тут расслабившаяся Анджела подумала: «Значит, налеты детства на меня не были пустыми. Я и выгляжу школьницей. Сохранить бы это до приезда Мишеньки». Она уронила вмиг отяжелевшие руки на колени и наконец заплакала. Вместо того чтобы копить суровость, готовиться заставить мужа объясниться, потребовать не лгать больше, она мечтает демонстрировать ему юный образ. «Неисправима. Не смогу разлюбить», – сквозь слезы твердила жена очередного двинутого бесом в ребро типа. И ревела все горше.В полночь раздался звонок. Михаил вкрадчиво сообщил, что его дела еще не закончены. А завтра в семь тридцать встреча с подрядчиком на объекте. Посему он останется ночевать в кабинете.– Хоть в московскую квартиру поезжай. У тебя там чистые рубашки есть. – Анджела ощущала себя живым автоответчиком – хочется кричать и обзываться, но записан вежливый текст, он и прет саднящим горлом.– У меня на всякий случай новая рубашка и в кабинете имеется. А ключей нет, я же объяснял тебе. Лучше поищи их, милая, – нашел ей занятие Литиванов. Надо думать, чтобы не скучала. И осмелился пожелать спокойной ночи.Это тоже случилось впервые. Он всегда добирался в коттедж, пусть на четыре, на три предрассветных часа. Способность изумляться в Анджеле явно перегорела. Она приняла еще один удар как должное. Вялая худосочная мыслишка скользнула: «Он боится, что я его изнасилую». Через минуту еще одна попыталась: «Не увидит он тебя гимназисткой, отдыхай». Но усталая женщина на них внимания не обратила – силы иссякли. Потащилась на второй этаж в спальню. Встала под душ. Растерлась полотенцем. Голая забралась под одеяло Михаила, уткнулась носом в его подушку и задышала долгими вдохами и выдохами, стараясь уловить запах любимого мучителя. Она не надеялась сомкнуть глаз. Но ритмичное глубокое дыхание и не таких успокаивало и препровождало в сон.