Я выдыхаю, раздувая пыль вокруг ноздрей, когда мой нос почти касается каменного пола. Я толкаюсь, кряхтя, когда мои мышцы напрягаются и сворачиваются, отталкиваясь от пола всем весом своего тела... Я сбился со счета.

Мой лоб хмурится. С него капает пот, падая на пыльный пол моей клетки. В голове пусто, или, по крайней мере, я пытаюсь сохранять его пустым. Вот почему я отжимался — одной рукой, двумя, как угодно — в течение часа.

Я не в первый раз за решеткой. Вряд ли. Мне никогда не было тяжело, но я пялился на решетки и узкие стены, пока безумие не начало овладевать мной. Самым долгим моим сроком был год в тюрьме Владимира Ететарина, жалком адском месте под Москвой. Единственное, что помогало мне оставаться в здравом уме, — это шахматы с моим старшим пожизненным соседом по комнате Павлом. Единственное, что меня спасало, — это мой размер. Мой размер и тот факт, что Павел оказался местным стрелком.

Пока я сохраняю соотношение побед в его пользу, на меня не набросятся пятнадцать парней в душе.

Однако с годами, особенно теперь, когда я завязал, именно физические упражнения помогают мне оставаться в здравом уме, если я за решеткой. Они очищают мою душу. Они затуманивают мой разум. Это удерживает меня от попыток считать дни или часы, потому что так ты теряешь контроль. Этот путь ведет к безумию.

Никто на самом деле не хочет сидеть в тюрьме. Но если вы спросите большинство людей на улице, они думают, что несколько месяцев за решеткой — это не проблема. Они ошибаются. Меня не волнует, насколько жестоким ты себя считаешь или даже являешься таковым. Тюрьма — это тяжело. Тюрьма специально ломает тебя. Несколько месяцев — это целая жизнь. Несколько лет — это вечность. Я хочу сказать этим людям, чтобы они посидели в своей ванной, но без душа, неделю и посмотрели, не хотят ли они вышибить себе мозги.

И все же на этот раз за решеткой все по-другому. Очень, очень по-другому. Например, я в чужой стране. Я в США — по крайней мере, я так думаю. Но большая разница здесь в том, что мне не до чего вести обратный отсчет. Я понятия не имею, как долго я здесь пробуду. Может быть, месяц. Может быть, вечность. Я даже не знаю, почему я здесь.

А еще все по-другому, из-за нее.

Ей не следовало находиться в этой комнате. Ей не следовало здесь работать. Я хочу закричать на власть имущих, которые позволили такому милому, великолепному, миниатюрному искушению работать в таком месте, как это. Это настоящие преступники. Здесь она подруга акул. Приманка для волков.

Приманка для меня.

Или, по крайней мере, моя гибель. Один взгляд, и весь мой план рухнул. Второго такого шанса у меня не будет. Но даже если бы и был? Если бы я снова оказался в той комнате, вернулся к тому же сценарию с возможностью действительно довести дело до конца еще раз? Нет. Если бы она снова была врачом, этого бы никогда не случилось. Не в миллионе разыгранных сценариев.

Может быть, я дикарь. Может быть, я чудовище. Но я точно знаю, что не способен причинить вред чему-то настолько хорошему и невинному. По крайней мере, не как человек, которым я являюсь сегодня.

С героином или любой другой глубокой зависимостью все остальное становится доступным. Все. Ваша семья, ваши деньги, ваша способность любить и сопереживать. Ваша собственная самооценка. Ваша душа. Все это продается со скидкой.

Срочная распродажа: все должно исчезнуть. Потому что здесь есть место только для тебя и иглы. Зависимость — это нарциссизм на пределе возможностей, без перерывов. Даже без понятия перерывов. Я даю полный газ, пока ты не врежешься в неизбежную стену или обрыв. И тогда мир наконец сможет вздохнуть с облегчением, что ты больше не тратишь время впустую.

Я мрачно улыбаюсь и качаю головой. Таким был я. Такой была моя жизнь. Пока Юрий Волков не спас ее и не вытащил меня из канавы. В каком-то смысле это поэтический пиздец, что преступление спасло мне жизнь. Я был преступником с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы сунуть банку тунца в карман в продуктовом магазине. Но именно Братва показала мне братство. Семья. Цель. Честь, как бы странно это ни звучало для постороннего.

Кряхтя, я поднимаюсь на ноги. Пыль прилипает к потным ногам и ладоням, как песчаная пленка. Но мне все равно. Я бегу через маленькую камеру и запрыгиваю на прутья. Я взбираюсь, размахивая руками, на верх клетки, чтобы повиснуть там. Моя челюсть скрипит, когда я поднимаюсь, подтягиваясь вверх и вниз, снова и снова.

Однако все эти упражнения нужны не только для того, чтобы не дать мне сойти с ума. Это не для того, чтобы отвлечь меня от моей ситуации, или от баров, или от неуверенности в том, где я, черт возьми, нахожусь.

Это чтобы отвлечь меня от мыслей о ней. Доктор. Куинн.

В фильмах ходит миф о закоренелых преступниках, которые развешивают на стенах фотографии своих близких... напоминания о жизни, ожидающей их, когда они выйдут на свободу. На самом деле, однако, за решеткой для этого нет места. Надежда убьет тебя в таком месте, как это. Доброта будет давить на тебя, как камень, привязанный к твоим лодыжкам, пока волны не утащат тебя на дно.

Она — доброта. Она — надежда. И я не могу вместить это в свою голову.

Я закрываю глаза, поднимаясь снова и снова, пока мое тело не начинает кричать в агонии. И тогда я продолжаю. Но даже с горящими мышцами, с резью от пота и песка в глазах и на языке, она все еще там. Она все еще в моей голове.

Я вспоминаю взмах ее длинного темного хвоста, когда она повернулась, чтобы посмотреть на меня. Я вспоминаю искру страха и что-то еще в этих больших голубых глазах. Мой пульс бьется даже сильнее, чем я подталкиваю его физическими упражнениями, при воспоминании о ее коже под моей рукой. Ее пульс бьется под моими кончиками пальцев. Влага, искушающе блестящая на ее губах.

А потом все, что я помню или знаю, — это воспоминание о ее поцелуе. О том, как она прижималась к моему телу, как ее губы дрожали рядом с моими. Ее хныканье подобно меду на моем языке. Момент чистого тепла и благодати.

Я чувствую, как колотится мое сердце. Моя кожа горит от потребности быть рядом с ней. Мои руки крепче сжимают прутья, желая, чтобы вместо этого я обхватил ее бедра. И мой член сильно вздымается, пульсируя сквозь тонкий материал моих тюремных штанов.

С рычанием я падаю на пол в облаке пыли, шипя. Мои глаза сужаются и закрываются. Я пытаюсь с рычанием выкинуть воспоминания о ней из своей чертовой головы. Но это не работает. Ничего не получится. Я хорошо знаю это чувство. Это жжение под кожей. Это нужда.

Она — мой новый наркотик. Поцелуй был уколом. И эта боль — моя зависимость.

Я сажусь на край своей металлической койки и закрываю лицо руками. Я втягиваю воздух, пытаясь медитировать. Пытаюсь замедлить сердцебиение и успокоить дракона, жаждущего большего внутри меня. На секунду это срабатывает. Пока дверь в каменную комнату не открывается с ржавым скрипом и металлическим стуком. Я хмурюсь и поднимаю глаза, когда входят трое ухмыляющихся охранников.

— Вставай, товарищ, — усмехается один. Мои глаза блуждают по его лицу и лицам двух его приятелей. Во всех них чувствуется нервное возбуждение. Это нехорошо.

— Эй, вставай! — Рявкает другой. Я хмурюсь, продолжая выглядеть невежественным.

— Черт возьми, кто-нибудь из вас говорит по-русски?

— Нет.

Один из них с загорелой кожей ухмыляется мне. — Hablas español, cabron?² — Он хихикает.

Да.

Другой хихикает. Я просто добродушно улыбаюсь.

Первый парень стонет. — К черту это.

Он жестикулирует, поворачивая руки. Я знаю, чего они хотят. Они хотят, чтобы я завел запястья за спину и прижал их спиной к прутьям двери, чтобы они могли надеть на меня наручники перед транспортировкой. Я знаю это. Но мне не нужно сообщать им, что я это знаю.

Я пожимаю плечами, улыбаясь.

Они хмурятся. Они начинают раздражаться.

— Сейчас, ублюдок!

Один поднимает дробовик в руке, целясь в меня. Я борюсь с желанием закатить глаза. Эти люди — наемники, играющие в ковбоев. Это подтверждает мою теорию о том, что я нахожусь где-то вне сети. Не военный, но финансируемый военными. Гуантанамо или что-то в этом роде. Эти люди могут проходить военную подготовку. Но они не солдаты. Он целится из дробовика в ряды толстых металлических прутьев, черт возьми. Урон от брызг снесет их собственные лица. Может быть, и мое тоже. Но никто из них не ушел бы без серьезных повреждений, если бы он нажал на курок.

Однако другой направляет на меня М16. Этот отлично пройдет сквозь решетку.

— Сейчас, — рычит он.

Его приятель жестикулирует руками. На этот раз я поворачиваюсь и кладу руки на решетку. Возможно, это плохая идея. Но так или иначе, они вытащат меня из этой камеры. Либо это, либо они соберут здесь команду и выбьют из меня все, что можно. Я могу быть грубым и твердолобым. Но никто не настолько груб и вынослив, чтобы провести несколько раундов с десятью парнями в тактическом снаряжении и с электрошокерами.

Кроме того, это могло бы дать мне представление о том, где я нахожусь. Мой пульс учащается. Это могло бы дать мне еще одно представление о докторе.

Наручники защелкиваются на моем запястье. Они открывают дверь, держа меня на прицеле тремя пистолетами. Меня подмывает инсценировать нападение, просто чтобы посмотреть, как быстро они описаются. Хотя, возможно, это не стоит того, чтобы получать пулю в лицо.

Они надевают мне на лодыжки прогулочные кандалы и выводят меня из комнаты. Через двойные металлические двери мы выходим в чистый, гладкий, хорошо освещенный коридор. Побывав в каменном подземелье в буквальной клетке, я почти забыл, что я не в подземелье замка.

Мы направляемся к эскалатору. Я натянуто улыбаюсь. Это место хорошо спланировано. Эскалаторы для перемещения между уровнями намного умнее лифта. Лифт — это замкнутое пространство. Я мог бы атаковать их и заставить закрыться в нем. С движущейся лестницей они могут держаться на расстоянии.

Мы проходим еще по нескольким коридорам. Я продолжаю искать, но никаких признаков Куинн. Хотя других охранников заметно не хватает. И камер. У меня сводит челюсть. Мои чувства настраиваются. Что-то здесь не так.

Мы сворачиваем за угол, а затем оказываемся в большой комнате — похожей на душевую, но без душевых кабин. Только столбы, к которым крепятся лейки. Стены выложены плиткой, на кафельном полу большие водостоки.

Да, это нехорошо.

— Веселись, ебанутая башка.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть ухмыляющихся охранников, закрывающих дверь.

Черт. Мои руки все еще в наручниках. Мои лодыжки все еще связаны.

— Привет, кусок дерма.

Я оборачиваюсь, вглядываясь в тени. Внезапно я вижу его. Нет, их; их снова трое. Мужчины без рубашек, и мой взгляд скользит по чернилам "Братвы", покрывающим их кожу. За свою жизнь я видел множество татуировок русской мафии. Но у всех на груди одна и та же татуировка, от которой у меня перехватывает дыхание.

Черт. Это печать семьи Бельских — конкурирующей семьи, которая недавно была практически уничтожена, в основном моей собственной семьей, Волковыми. Их лидер, Семен, выступил против Юрия, пытаясь обмануть его. Из-за этого его убили, а мы вступили в войну со всей этой семьей. Теперь они почти все исчезли; их интерес поглощен семьей Волковых.

Я не нажимал на курок, но сыграл большую роль в падении Семена. До того, как разыгралась вся эта драма, Семен подошел ко мне, пытаясь "купить" мою лояльность у Юрия. Я взяла его деньги. Я никогда не давал ему свою лояльность. Просто ложь. Как раз достаточно информации, чтобы держать его марионеткой на ниточках у нас с Юрием.

Семен был бандитским придурком. Для него деньги были верностью. Но я обязан своей жизнью Юрию. Я обязан Юрию десятью жизнями. Пойти против него из-за денег — все равно что пойти против собственного отца.

Итак, я разыгрывал Семена, как дурака. Я позволял ему думать, что я у него в кармане, до того момента, пока это не оказалось правдой. И это привело к его смерти.

Что-то подсказывает мне, что у этих людей могут быть ко всем этим претензии.

— Наслаждаешься пребыванием?

Я улыбаюсь. — Спа-салона не хватает, но да.

Они ухмыляются. — Продолжай шутить, волковская мразь.

Я поднимаю запястья. — Сними это, и мы сможем еще немного пошутить.

— Нет, я так не думаю.

Они придвигаются ближе. Я напрягаюсь.

— Семен Бельский передает привет, — рычит один.

— Семен Бельский гниет в аду, как трусливый кусок дерьма, которым он и был, — ворчу я в ответ.

Тот, что посередине, становится малиновым.

— Он был моим двоюродным братом.

— Я бы не стал афишировать, что связан с дерьмом.

Они втроем тянутся за спину и вытаскивают блестящие, грубые на вид заточки. Я напрягаюсь, готовясь к прыжку. Возможно, у меня связаны руки и ноги. Но во мне двести семьдесят фунтов чистых мышц. Я не хотел бы, чтобы меня ударили по голове.

— Ты можешь заполучить одного из нас, — рычит один. — Ты не получишь всех троих.

— Давай прекратим болтовню и выясним, — ворчу я.

Кузен Семена ухмыляется. — Я собираюсь насладиться этим, ты, волковский ублюдок.

— Я тоже, — я слабо улыбаюсь, обнажая зубы. — Мне любопытно, будешь ли ты умолять и мочиться, как твой кузен.

Он выглядит разъяренным. Но это хорошо. Я хочу, чтобы он был в ярости. Я хочу, чтобы он был в ярости и плохо соображал. Это в моих интересах.

— Пора умирать, ублюдок, — рычит он.

Они бросаются. Я напрягаюсь, а затем встречаю их на полпути. Лезвия режут. Течет кровь. И последнее, что я помню, это воспоминание о ее лице, всплывающее в памяти. Последнее, о чем я могу думать, это о ее губах, таких мягких и влажных на моих. А потом я вообще ничего не понимаю.