Сначала охранники и солдаты пытаются помешать мне пробежать вглубь объекта. Но когда я начинаю просто кричать им "Приказ полковника!", я перестаю получать какой-либо отпор.

Я понятия не имею, кто на нас нападает и что, черт возьми, происходит. Но я знаю, что мне нужно добраться до Максима. Текст от Юрия подтверждает так много того, что уже крутилось у меня в голове: что-то здесь не так.

Тот факт, что Макс вообще здесь, для начала, не имеет смысла. Его постоянное одиночное заключение в яме тоже не имеет смысла. Как и тот факт, что на него постоянно нападают здесь. Охранники избивают его до бесчувствия и допрашивают в боковой комнате?

Ничто в этом не подтверждается. И теперь я, кажется, знаю почему. Даже если от этой причины у меня выворачивает живот и тяжело на сердце.

Мой отец вполне может состоять на жалованье у семьи Братвы, воюющей с той, к которой принадлежит Макс. Это, возможно, и есть причина, по которой Максим здесь с самого начала — потому что деньги были внесены.

Я бросаюсь вниз, в самые глубины Йеллоу-Крик. Я несусь по длинному коридору к комнате охраны за пределами ямы. Но когда я вваливаюсь внутрь, выпаливая, что мне нужно увидеть Макса, комната пуста. Я хмурюсь. Но потом я слышу крик мужчины.

Дверь в саму яму слегка приоткрыта. Я тихонько приоткрываю ее еще сильнее, и мое сердце замирает.

Что за блядь?!

Макс жив, все в порядке. Но еле-еле. Он посреди клетки, висит на своих запястьях, которые прикованы цепью над головой. Он без рубашки, и кровь течет из дюжины ран. Двое мужчин — охранники — также находятся внутри клетки. Они оба рычат и смеются, когда один из них бьет Макса куском цепи. Другой кричит ему в лицо.

— Просто, блядь, скажи нам, тупоголовый! — Парень рычит. — Юрий гребаный Волков! Сергею Бельскому нужна информация, а ты просто ведешь себя как гребаный идиот, утаивая это!

Макс что-то бурчит, и парень ухмыляется.

— И клянусь Всемогущим Богом, еще раз скажешь мне отсосать, и я отстрелю твой член.

Да, к черту все это.

Я сбрасываю туфли и бегу через комнату. Они оба слишком заняты, крича на Максима и нанося ему удары, чтобы слышать или видеть меня. И к тому времени, как я проскальзываю в клетку и выхватываю пистолет из кобуры орущего охранника, уже слишком поздно.

— Что за...

— Бросай! — Кричу я, глядя на человека с цепью. Двое охранников смотрят на меня как на сумасшедшую. И, возможно, так оно и есть. Но сейчас я слишком глубоко увязла, чтобы сомневаться в чем-либо из этого.

Максим медленно поднимает глаза. Эти темные омуты проникают прямо в меня. Уголки его окровавленного рта медленно приподнимаются в усмешке.

— Малышка, — стонет он.

Я прикусываю губу. Я хочу броситься к нему. Но не сейчас. Мне нужно разобраться с этими двумя придурками.

— Ладно, остынь, — медленно говорит первый парень. — Месяц назад тебе пришлось несладко. Я знаю, ты вся потрясена, но ты в замешательстве.

— Я не собираюсь. Бросьте оружие на пол и отойдите.

Он сердито смотрит на меня. — Послушайте, док, мы оба знаем, что ты не будешь… сука!

Они оба подпрыгивают примерно на фут от пола, когда я опускаю ствол к его ногам и выпускаю по патрону. Пуля выбивает кусок каменного пола в облаке каменной пыли. Лицо охранника резко поворачивается ко мне.

— Ты что, с ума сошла, док?!

— Доктор! — кричу я. — Доктор. Не док. Не мисс. Ни хрена себе, милая! Понял?!

Они оба сглатывают и кивают.

— Ага, — выпаливает второй парень. — Да, нет, круто, мы поняли, доктор Кулидж.

— Потрясающе, — выплевываю я. — Теперь снимите с него наручники.

Они смотрят друг на друга, и у меня сжимается челюсть.

— Сейчас, придурки!

Макс ухмыляется, когда двое охранников подпрыгивают. Первый продолжает пялиться на меня, но второй парень бросается к пульту управления и опускает устройство, держащий цепи. Руки Максима опускаются, а затем он падает на землю, когда мужчина опускает его. Охранник подбегает и неловко снимает наручники с его запястий, прежде чем отступить.

— Спасибо, — еле слышно произношу я.

Первый охранник скрипит зубами. — Какой у нас план, док? Здесь находится заключенный строгого режима. Ты понимаешь, что это значит, если ты попытаешься вытащить его отсюда?

Знаю. Но мне все равно. Теперь все равно.

Охранник делает шаг ко мне. Моя рука сжимает рукоятку пистолета.

— Отойди назад.

Он ухмыляется. — Ты собираешься пристрелить меня, док? ты же не собираешься...

Я оттягиваюсь назад и замахиваюсь так сильно, как только могу. В Бостоне мы с Джун шесть месяцев занимались кикбоксингом в целях самообороны. Я никогда им не пользовалась до сих пор.

Рукоятка пистолета врезается ему в голову. Его глаза закатываются, и охранник падает на пол. Я задыхаюсь, падаю на колени и сжимаю пальцы на его шее. Я вздыхаю с облегчением. Не мертв, просто вырублен.

Я быстро поднимаю пистолет, чтобы прицелиться во второго парня. Этот охранник умнее. Он просто поднимает руки вверх.

— Пожалуйста, доктор Кулидж, не надо...

— Хватай его, — бормочу я, кивая на Макса, распростертого на земле. — Под руки. А потом вытащи его из этой клетки.

Он сглатывает.

— Сделай это!

Охранник вскакивает, спеша сделать, как я сказала. Он вытаскивает слабого на вид Максима из клетки, прежде чем тот встает, тяжело дыша.

— Сейчас?

— А теперь, блядь, залезай туда.

Он кивает, пятясь в клетку.

— Мне нужны твой телефон и рация. Его тоже.

Мужчина мгновенно выбрасывает свой за пределы клетки, а затем делает то же самое с теми, которые он вытаскивает из своего нокаутированного приятеля. Я использую приклад пистолета, чтобы разбить их всех. Затем я захлопываю дверцу клетки и проверяю, заперта ли она.

Я бросаюсь к Максу и поддерживаю его. Однако его глаза открыты, и он улыбается мне.

— Тебя этому учат в медицинской школе?

— Думаю, я научилась этому в фильме Стивена Сигала.

Он хихикает, затем хрипит, морщась. Я озабоченно хмурю брови.

— Ты можешь стоять?

Он кивает. — Да.

— Тогда давай убираться отсюда.

Я помогаю ему подняться, кряхтя, чтобы выдержать его вес, и помогаю ему выбраться из ямы в помещение охраны. Но в ту секунду, когда мы оказываемся там, он внезапно хватает меня, разворачивает и прижимает к стене.

Я задыхаюсь, постанывая, когда его губы прижимаются к моим. Он крепко целует меня, шепча мое имя, в то время как его руки крепко сжимают меня.

— Я знала, что ты жив, — задыхаюсь я, на глаза наворачиваются слезы. — Я, блядь, знала, что ты жив.

Он стонет, целуя меня сильнее, прежде чем очередной взрыв, кажется, сотрясает фундамент. Макс хмурится, глядя в потолок.

— На это место совершено нападение.

Он напрягается. — Еще один прорыв?

— Нет, кто-то пытается вломиться.

Макс стискивает челюсть. — За мной.

Я киваю. — Да, думаю, что да. И мне кажется, я знаю, почему ты здесь с самого начала. Вот почему я освобождаю тебя.

Он напрягается. — Куинн, я не могу позволить тебе...

— Ты, черт возьми, можешь, — шиплю я. — Теперь двигайся!

Он выглядит изможденным и у него все болит. Он хромает, когда я помогаю ему идти по коридору. Но он все еще силен. Он все еще тверд, как кирпичная стена, когда крепко сжимает меня в объятиях.

Я пропускаю лифт и эскалаторы вверх. Вместо этого врываюсь в зону обслуживания, где находится вся механика комплекса. К счастью, здесь никого нет. Что еще лучше, моя дикая догадка оказалась верной.

Там, прямо перед нами, нижняя часть строительных лесов грузового лифта; наш билет отсюда в обход всех охранников и того, что, черт возьми, происходит наверху.

Мы вваливаемся внутрь. Я нажимаю большую красную кнопку на стене лифта, пока Максим ворчит и захлопывает дверцу клетки. Он поворачивается, когда мы начинаем подниматься, и его глаза пронзают мои. Больно или нет, но он мгновенно оказывается на мне. Я стону, когда он заключает меня в объятия и крепко целует. Я прижимаюсь к нему, и месяц потерянных поцелуев и тревога о том, как он, выливаются в моем поцелуе.

Свет льется из шахты лифта, и я знаю, что мы близко к поверхности. Максим отстраняется, и на его лице написано то же самое, о чем я думаю: мы не знаем, что там наверху. Или кто. Все, что я знаю, это то, что моя машина припаркована прямо за ангаром. Если мы сможем добраться туда, то, возможно, выберемся отсюда.

С лязгом грузовой лифт останавливается. Но ангар пуст; совершенно, абсолютно пуст. Нет никаких признаков перестрелки или вообще какого-либо ущерба. Но нет времени искать. Если нападавшие уже внутри объекта, это означает, что мы от них ускользнули. Это значит, что я вовремя вытащила его оттуда.

Я закидываю его руку себе на плечо, обвиваю своей вокруг его талию, и мы начинаем двигаться. Я знаю, что совершаю здесь несколько серьезных преступлений. Забудьте о потере моих прав, это тюремное заключение за тяжкое преступление. Возможно, это пособничество, и я враг государства. Это крадущееся предательство.

Я судорожно сглатываю, вспоминая, что технически государственная измена в США по-прежнему карается смертной казнью.

Но я не могу думать об этом. Все, что имеет значение, — это благополучно вытащить Максима из...

— Стоять!!

Мое сердце замирает. Я напрягаюсь, когда слышу, как позади нас взводится курок.

— Отпусти ее, придурок!

Я моргаю. Том? Я медленно оборачиваюсь, задыхаясь, когда понимаю, что я права.

— Том! — Я смотрю ему в глаза. — Том, подожди...

— Я сказал, отпусти ее, ты, русский ублюдок! — Он рычит на Максима.

Я убираю руку с его талии и подхожу к сержанту. — Том...

— Отойди от меня, Куинн! — Он шипит, все еще свирепо глядя на Макса. — Отойди...

— Он не забирает меня, — тихо говорю я, снова хватая Макса за руку. Взгляд Тома опускается туда, где соприкасаются наши руки, и он хмурится в замешательстве.

— Куинн...

— Он не забирает меня. Я забираю его.

Медленно темные глаза Тома поднимаются к моим. Его челюсть сжимается. — Что, черт возьми, здесь происходит, Куинн?

— Я забираю его отсюда. Это нападение, возможно, предыдущее... Все из-за него. Кто-то охотится за ним, и я думаю, что мой отец в этом замешан...

— Ты что, с ума сошла?! — Рычит он. — Куинн!! Возьми себя в руки! Ты умная девочка, милая, я знаю, что ты умнее, чем...

— Он не тот, за кого они его выдают!

— Да, это он! — рявкает в ответ мой старый друг. — А теперь отойди от...

— Я не могу этого сделать.

Мое сердце бешено колотится, когда я отступаю в сторону, между пистолетом Тома и Максимом. Сержант медленно качает головой.

— Черт возьми, Куинн!

— Я думаю, он здесь, потому что кто-то подкупил моего отца, Том. Они хотят, чтобы он умер, или им нужна от него информация, поэтому они заплатили моему отцу...

— Это безумие, Куинн!

— Может быть. Но я верю в это достаточно, чтобы делать то, что я делаю прямо сейчас, — шиплю я. — И если он тебе нужен, тебе придется пристрелить меня.

Том ощетинивается, как будто только что осознал, что целится в меня из пистолета. Он быстро поднимает его, его глаза прищуриваются, когда он смотрит на меня.

— Куинн, милая...

— Он спас тебе жизнь, Том! Я знаю, что ты это помнишь!

Мужчина постарше сжимает челюсти. — Я не могу позволить ему забрать тебя, — рычит он.

— Нет. Я пойду сама. Так что, если ты не хочешь меня убить, — задыхаюсь я. — Мы уходим.

Мы с Томом встречаемся взглядами. Я вижу войну между добром и злом на его лице. Я вижу, что долг смешивается с нашей историей. И я чертовски хорошо знаю, что вижу, как он борется со своими собственными сомнениями и подозрениями относительно моего отца.

Внезапно он прижимает пистолет к бедру и ставит на предохранитель. Я медленно выдыхаю.

— Благодарю тебя.

— Не смей благодарить меня за это, — шипит он. Его взгляд останавливается на Максиме. — Послушай меня, ублюдок. Если ты прикоснешься к ней, если ты сделаешь ей больно...

— Я не буду. Никогда, — тихо рычит Макс.

Рот Тома сжимается. — Я буду охотиться на тебя, как на чертово животное, если ты это сделаешь. Двадцать лет в "Морских котиках", придурок.

— Ты поступаешь правильно...

— Идите, — ворчит он. — Прежде чем я вспомню о своих клятвах и исполнении долга.

Я улыбаюсь. — Спасибо тебе, — шепчу я, бросаясь к нему. Я яростно обнимаю Тома, и он делает то же самое со мной. И к тому времени, как я вытаскиваю стяжку-молнию из его пояса и обвиваю ею шест позади него и его запястья, уже слишком поздно. Когда я крепко дергаю за нее и отстраняюсь, его глаза становятся мертвенно-бледными.

— Ох, лучше бы ты, черт возьми, шутила надо мной, — шипит он.

— Прости! — Я вздрагиваю. — Мне так жаль! Обещаю, я все это докажу!

Я хватаю рацию Тома и сотовый телефон и отступаю.

— Боже, черт! — Том кричит. Но потом, клянусь, я вижу, как он ухмыляется мне. — Ты научилась этому дерьму у меня, не так ли?

Я пожимаю плечами, ухмыляясь. — Может быть.

— У тебя есть пять минут, прежде чем я начну звать на помощь. Сделай так, чтобы это считалось.

— Спасибо тебе, — снова бормочу я, прежде чем повернуться и обнять Максима. Мы выбираемся из ангара и направляемся туда, где я припарковалась. Я открываю багажник, и Максим стонет. Но он знает, что это единственный способ вытащить его отсюда.

Он проскальзывает внутрь, я закрываю дверь, а затем сажусь за руль.

Что теперь?

Мое сердце бешено колотится, а колесики в голове бешено крутятся. Куда, блядь, мне теперь идти с разыскиваемым беглецом из тюрьмы для нелегалов?

Но затем внезапно до меня доходит. Я хватаю телефон и отправляю сообщение Джун.

— Мне нужен адрес твоей хижины. Пожалуйста, не спрашивай зачем. Это срочно.

Она реагирует немедленно.

— Что у тебя за жизнь, девочка? Ты самая интересная женщина в мире, девушка из рекламы пива.

Я ухмыляюсь, когда она отправляет мне адрес. Мое приложение "Карты" сообщает, что мы в трех часах езды. Я завожу двигатель, но затем снова хватаюсь за телефон.

— Если кто-нибудь придет поговорить с тобой обо мне или о чем-нибудь из этого, ты можешь оказать мне услугу?

— Все, что угодно.

— Скажи им, что я сказала тебе, что направляюсь в Мексику.

— Ты Джеймс Бонд. Я даже не удивлена. Пожалуйста, будь осторожна. Позвони мне, когда сможешь?

— Обязательно. Люблю тебя.

Я переключаюсь на карты, ставлю машину на «драйв» и срываюсь с места. Контрольно-пропускной пункт пуст — от этого по спине пробегает холодок. Но как только я выезжаю на шоссе, я жму педаль в пол.

Из огня да в полымя.