Месяц спустя

Я стою перед зеркалом и вдыхаю. Я закрываю глаза, считаю до двадцати, а затем медленно выдыхаю, прежде чем открыть глаза. Я сглатываю.

Я хорошо выгляжу. Темно-синие брюки, накрахмаленная белая блузка и темно-синий блейзер в тон, дополненные черными туфлями на плоской подошве и простым серебряным ожерельем. Мой макияж легкий, в основном ровно настолько, чтобы скрыть мешки под глазами, а волосы аккуратно зачесаны назад.

Мои губы кривятся, и на лице появляется хмурая тень. Я выгляжу как завуч средней школы.

Но все это спланировано и очень целенаправленно. Мой психотерапевт предположил, что одеваться еще более профессионально — надевать брючный костюм вместо моих обычных черных джинсов и ботинок — это сделает "работу" более похожей на работу.

Она не говорит: "и меньше похоже на место травмы, где ты видела, как на твоих глазах убивали людей, и где тебя держали в плену". Но ее работа — помогать мне двигаться мимо всего этого, а не переигрывать. На наших сессиях я позволяю ей думать, что она делает фантастическую работу в этом направлении. Но там, в уединении моей квартиры, все наоборот.

Я хмурюсь, и мое лицо вытягивается. Спустя месяц после "сбоев в системе безопасности", как это называется в отчетах, в Йеллоу-Крик, я не "в порядке". Я ничего не "пропустила". Но это не потому, что я травмирована, как думают Том, мой отец и мой психотерапевт.

Это то, что я не хочу забывать. Я не хочу расставаться с тем, что у меня было в течение короткого периода времени. Я не хочу стирать воспоминания, связанные с Максимом, из своего сердца.

Я крепко зажмуриваюсь и морщусь. Для меня это был месяц тишины и темноты. Мой отец запретил мне даже приезжать на ферму во время уборки и строительства после побега из тюрьмы. Предполагается, что это место, вызывающее беспокойство, поскольку я была "похищена" и "удерживалась в заложниках опасным преступником во время жестокого тюремного бунта".

Но я знаю своего отца лучше, чем он думает. Я знаю, что это в основном из-за того, что он не уверен, может ли доверять мне в том, что я не сойду с ума — и не потому, что он беспокоится о моей психической устойчивости. Он обеспокоен тем, что я все испорчу и замедлю сроки, если у меня случится приступ на месте.

Однако через два дня предстоит решить, тонуть или плыть. Это мой первый день возвращения после месяца отсутствия на работе. Я волнуюсь. Я не сплю, и внутри буря. Но это не потому, что я боюсь нервного срыва. Я беспокоюсь за Максима.

На самом деле в ужасе.

С того дня, как они оттащили меня от него, я не имела ни малейшего представления о том, что с ним случилось. И мне никто ни хрена не сказал.

Я точно знаю, что день, когда штурмовая группа ворвалась в офисы, был днем, когда они отвоевали Йеллоу-Крик. Почти семьдесят пять процентов имущества, заключенных были скомпрометированы в результате первоначального провала. Итак, около трехсот террористов, массовых убийц, потенциальных бомбистов, неонацистов и других бесчинствующих маньяков.

Кроме тех, кто был убит, в тот день все заключенные были под охраной. Система была капитально отремонтирована и укреплена. Были приняты новые меры безопасности. И, очевидно, с тех пор там работают бригады, латающие пулевые отверстия и стирающие следы зоны боевых действий.

Но я понятия не имею, что случилось с Максимом. Он снова в камере? Снова в яме? Он там?.. Я закрываю глаза.

Он мертв?

Я вздрагиваю, обхватывая себя руками. Этого не может быть. Или может. Я хочу сказать себе что-нибудь наивное и абсурдное вроде "Я бы знала, если бы это было так". Но я врач, а не персонаж вымышленной истории любви. Я не волшебница. Он может быть мертв, и я бы никогда не узнала...

Я морщусь, стискивая зубы, чтобы сдержать слезы. Я отворачиваюсь от зеркала и переодеваюсь из "профессионального" наряда, который запланировала для своего первого рабочего дня. Затем я снова надеваю одежду, которую носила последний месяц: спортивные штаны и мешковатую толстовку с капюшоном. Затем я откидываюсь на спинку дивана, сворачиваюсь калачиком под одеялом и безучастно прокручиваю меню Netflix.

Это был мой месяц. Я была гребаным отшельником. Я даже отгородился от Джун. Как по команде, мой телефон жужжит. Я смотрю на него и вижу всплывающее имя моей подруги. Но я не реагирую и возвращаюсь к экрану своего Netflix. Я буду выпивать в офисе. Снова.

Но мой взгляд падает на коричневую папку, лежащую на моем кофейном столике. Это официальный отчет об "инциденте в Йеллоу-Крик". Курьер доставил его сегодня утром, подсунув под дверь, когда я пробормотала, чтобы он это сделал.

Я прочитал его уже дважды, во второй раз разозлившись еще больше.

Здесь говорится, что я была похищена в качестве живого щита. Здесь говорится, что я была заключена в тюрьму и подверглась насилию. Когда обязательный медицинский осмотр после моего "спасения" обнаружил на моих бедрах легкие синяки той же формы и размера, что и пальцы Максима, разговор перешел на тему "он домогался до тебя сексуальным насилием?"

Я съеживаюсь под одеялом, хмуро глядя на отчет. Очевидно, я отрицала, что он напал на меня. Но потом приходили другие "специалисты по травмам" с еще более мягкими голосами и более сочувственными взглядами, чтобы сказать мне, что "можно смело рассказывать о моем испытании". Что я "не сделала ничего плохого" и "ни в чем не виновата".

Мои губы сжимаются, когда воспоминание повторяется. Это приводило в бешенство и унизительно — сидеть там и снова и снова повторять им, что они были неправы относительно природы моих синяков. Но никто не хотел слышать, что я получила их добровольно. Никто ни в малейшей степени не верил мне, когда я пыталась рассказать им, как Максим на самом деле спас меня.

Они назвали это "травматическим историческим переосмыслением". Это хороший клинический способ сказать: "ты облажалась и делаешь все красиво в своей голове, чтобы тебе больше не было больно".

Это справедливо, и я видела множество жертв нападений и травм, которые так поступали. Но это не я. Это не мой опыт. Они просто не хотят мне верить.

Однажды мой отец навестил меня в больнице. Однажды. Том приходил четыре раза за ту неделю, что я была там. Я сто раз просила его подтвердить мою историю о том, как Максим спас его. Но он только бросал на меня грустные, хмурые взгляды. Он сказал бы мне, что я "через многое прошла", и оставил бы все как есть.

Я впиваюсь взглядом в персонажей на экране телевизора. Рядом со мной снова жужжит телефон. И снова это Джун. Я чувствую себя неловко, игнорируя ее, как я чувствовала себя ужасно, игнорируя ее весь месяц, за исключением очень коротких сообщений. Но я не могу. Я просто не готова смотреть ей в глаза и лгать обо всем этом еще хуже, чем я делала раньше.

Она звонит снова. Я заставляю телефон замолчать. Она звонит снова, и я делаю то же самое. Но на этот раз она продолжает звонить. Мой рот кривится. На данный момент ее рекорд — четыре раза подряд. Мы дошли до пяти, потом до шести. Потом до десяти.

Я сглатываю, когда тянусь к телефону и, наконец, беру трубку.

— Эй...

— Что за черт, девочка?!

Я вздрагиваю. — Джун, прости...

— Послушай, я знаю, тебе нелегко после того взлома на твоей работе, но это я! — умоляет она.

Я стону. Ложь уже здесь. Единственные пикантные подробности того, что произошло, которые Джун знает — или ей рассказали, — это то, что в особняк моего работодателя ворвались с применением насилия, когда я была там одна. Ей сказали, что грабители связали меня, пока обыскивали дом, и властям потребовался целый день, чтобы найти меня.

— Джун, я знаю, я просто...

— Радикальные меры, Куинн, — твердо говорит она. У нее тот самый тон "без ерунды", который всегда у нее бывает. Я хмурюсь.

— Э-э, ладно...

— Ты вынудила меня действовать! — Я слышу свист ветра в трубке на ее конце.

Я напрягаюсь. — Джун, что ты...

Сильный стук в окно позади меня заставляет меня почти закричать, когда я вскакиваю с дивана. Я оборачиваюсь, и мой рот открывается. Я бросаю телефон и бросаюсь к окну, чтобы распахнуть его. Обезумевшая Джун с жестким взглядом в глазах и с побелевшими костяшками пальцев, вцепившаяся в мою пожарную лестницу на пятом этаже, вваливается внутрь.

— Ты с ума сошла?! — Выпаливаю я, уставившись на нее, когда она встает на ноги в моей гостиной и отряхивает руки. Она засовывает телефон в карман и упирает кулаки в бедра.

— Да! Я сошла с ума! Потому что моя лучшая подруга прошла через серьезное дерьмо, и я умирала, не имея возможности быть рядом с ней!

Я качаю головой, обнимая себя. — Как ты вообще сюда забралась? — Спрашиваю я. На пожарную лестницу снизу невозможно попасть без стремянки и ключа.

— Твой жуткий сосед сверху, Кен.

У меня отвисает челюсть. — Серьезно?

— Да, Куинн, — огрызается она. — Серьезно! Вот как я за тебя беспокоюсь! Я подошла к двери твоего супержуткого соседа сверху, я вытерпела эту жуткую манеру, с которой он облизывает губы, пялясь на мои сиськи, и я потратила пять гребаных минут, позволяя ему рассказать мне все о его новой программе кросс-фита и о том, как это сделало его "игру в трах" — это прямая гребаная цитата, кстати, блядь — "еще лучше".

Она покраснела и свирепо смотрит на меня, плотно сжав губы.

— Я сделала все это, чтобы он позволил мне вылезти из его окна, вероятно, при этом пялясь на мою задницу, чтобы я смогла победить свой страх высоты и забраться сюда, к твоему чертову окну, в надежде, что ты действительно впустишь меня!!

Когда ее тирада заканчивается, я ничего не могу с собой поделать. Я улыбаюсь. Она тоже, даже если выглядит разъяренной.

— Ну?!

— Я имею в виду, что впустила тебя.

Она улыбается, закатывая глаза и отводя взгляд. Затем снова смотрит на меня. — Куинн, поговори со мной. Я знаю, ты прошла через ужасные вещи, но ты должна позволить мне помочь тебе!

Я смотрю на свои руки, сплетенные перед собой. — Джун...

— Нет, Куинн, нам нужно посмотреть правде в глаза. Ты была совсем одна, ты была похищена, и я уверена, это было чертовски ужасно! Я даже представить себе не могу...

— Я не была похищена, — выпаливаю я.

Она хмурится. — Ну, ты была напугана… подожди, что значит, ты не была похищена? Я думала, они нашли тебя днем позже...

— Я также не испугалась, — бормочу я.

— Куинн, это нормально — признать это. Твой опыт травмировал и напугал тебя. Это был круглосуточный кошмар...

Да, я устал лгать.

— Это был двадцатичетырехчасовой побег из рая! — Я наконец-то выпустила раша из себя. — Это были двадцать четыре часа самого горячего, необузданного секса когда-либо…

Ее лицо бледнеет. — О Боже, милая...

Я стону и закатываю глаза. — Нет! Не... — Я вздыхаю. — На меня не напали. Я не была похищена. Был только один парень, и он не был страшной угрозой, он был моим защитником.

Джун пристально смотрит на меня. — Я... в замешательстве?

Я выдыхаю воздух через губы и смотрю в пол.

— Итак, мне... вроде как нужно тебе кое-что сказать...

— Ты же знаешь, я всегда...

— Да, но я говорю тебе, что это нарушает, вероятно, десяток различных законов о борьбе со шпионажем и национальной безопасности.

Джун молчит. Когда я поднимаю взгляд, она радостно улыбается мне.

— Ну, теперь ты завладела моим вниманием.

Двадцать минут спустя, когда я заканчиваю, мы сидим на диване в тишине. Джун моргает, медленно качая головой.

— Срань.

— Я знаю.

— Нет, я имею в виду, черт!

— Да, я знаю, — стону я.

— Я имею в виду, ты должна вытащить его оттуда или что-то в этом роде!

Я выгибаю бровь. — Вытащить его?

— Да!

— Из тюрьмы строгого режима?

Она закусывает губу. — Ну, мы можем поработать над деталями...

Я грустно улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы сжать ее руку. Она сжимает мою в ответ.

— Что мне нужно сделать, так это вернуться к работе и посмотреть, все ли еще он...

— Конечно, он все еще жив, — огрызается она. — Ты бы знала, если бы это было не так.

Я криво улыбаюсь. — Не думаю, что это важно, девочка.

— Конечно, это так.

— Конечно, это то, что люди могут просто "узнать" телепатическим путем, когда кто-то, кого они...

Я ловлю себя на мысли. Но не раньше, чем Джун навостряет уши.

— Эй, эй. Что?

Я качаю головой и отвожу взгляд.

— Нет, ты собиралась произнести слово на букву "Л".

— Нравится.

Она фыркает. — Да, конечно. Ну и черт. Это все еще больше усложняет.

— День за днем, — тихо говорю я, подражая своему психотерапевту.

— Прежде всего, доктор, — бормочет она. — Выбрось на секунду из своей умной головы и признай, что ты знаешь, что я права. Если ты любишь этого парня, ты бы знала, если бы он... ты знаешь.

Я слабо улыбаюсь и пожимаю плечами. — Послушай, мы можем перейти к чему-нибудь другому?

Ее рука снова сжимает мою. — Да.

— Как твоя жизнь?

— Э-э-э, гораздо менее интересная, чем твоя?

Я смеюсь. — А как насчет демо?

— Выпускаю на следующей неделе!

Я улыбаюсь, но натянуто. — Взволнована?

— Ага. И нервничаю.

— О, пожалуйста, ты же знаешь, это будет потрясающе. Я подмигиваю. — Есть какие-нибудь успехи с Джейсоном?

Джун издает громкий визг и показывает мне большой палец. — Нет, потому что он слишком горячий и талантливый.

Я закатываю глаза. — Прекрати.

Она пожимает плечами. — Это то, что есть. — Она улыбается и смотрит на меня. — Эй, ты знаешь, что мы должны сделать?

— Хм.

— Помнишь хижину моих бабушки и дедушки у пруда площадью десять акров?

— Да?

На самом деле я не была там почти двенадцать лет, но летом мы с Джун часто ездили туда с ее отцом. Это было волшебно. Но после смерти ее бабушки и дедушки возникла проблема с их завещанием, в основном касающаяся их бывшей дочери, сумасшедшей тети Джун Лорри. Последний раз, когда я слышала, хижина была связана с бесконечными судебными запретами и ходатайствами Лорри.

— Лорри отступила.

У меня отвисает челюсть. — Что?!

— Ага. Ее мужу наконец надоело финансировать ее дерьмовые судебные иски, так что она вышла из игры.

— Это потрясающе! — Я хохочу. — Вау, так он теперь принадлежит твоему отцу?

Она усмехается. — Технически да, но теперь у него вся жизнь в Калифорнии. Так что... — она подмигивает. — Угадай, кому достанутся ключи?

— Серьезно?! — кричу я.

— Ага! Держу пари, ты жалеешь, что заблокировала меня на последний месяц, а?

Я смотрю на нее, но она только смеется и продходит через диван, чтобы обнять меня.

— Просто шучу, ты можешь прийти. Как насчет этих выходных?

Я хмурюсь. — Не знаю, я как раз возвращаюсь к работе...

— Тем больше причин. Успокойся. Поезжай на несколько дней, потом мы сможем провести несколько дней там. Плюс, мне не помешала бы помощь в уборке. Я не думаю, что кто-то, кроме мышей, был там около восьми лет.

— Я знала, что здесь есть подвох.

Она хихикает.

— Смогу ли я посмотреть, как ты там пишешь песни?

— Может быть?

— Договорились.

Она улыбается, разглядывая меня. — Хорошо, теперь я хочу услышать больше об этом персонаже Максе.

— Максим, — поправляю я.

— Да, все, что я услышала, это "татуировки и телосложение полузащитника", так что давайте начнем с этого.

Она улыбается, а я краснею.