У меня перехватывает дыхание в горле. Когда дверь закрывается, звук похож на стук судейского молотка — последнего гвоздя в моем приговоре.

Я хмурюсь, качая головой. Я слишком много общаюсь с Джун. Ее драматизм передался мне, это плохо. Но все же, совершенно внезапно, я осознаю, что, возможно, я чересчур рьяно бросилась в самую гущу событий.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Мой взгляд падает на ремни, удерживающие его запястья и лодыжки на краях операционного стола. Это должно меня успокоить. Но, учитывая, что последние два раза, когда его удерживали, ему удалось прикоснуться ко мне, это не так.

Я решаю умолчать о волнении, которое вызывает во мне воспоминание об этих двух случаях. Потому что это было бы непрофессионально.

И все же, "профессиональной" мне тоже, кажется, очень трудно оторвать взгляд от его обнаженного торса — от его обнаженной груди и пресса, от татуировок и шрамов. Однако, когда мой взгляд достигает его лица, я внезапно ахаю и быстро отворачиваюсь, когда понимаю, что он смотрит прямо на меня — на меня, жадно смотрящую на него. Как профессионал. Да, точно.

Я сглатываю и прочищаю горло. — Итак, — говорю я, слабо улыбаясь. — Как тебе это удалось на этот раз?

Максим ухмыляется. — Просто повезло. Я здесь популярный парень.

— Заводишь друзей направо и налево, — бормочу я, подтягивая хирургическую тележку и бросаю на нее свою сумку. Я начинаю доставать медицинские принадлежности и натягивать перчатки. Я поворачиваюсь, хмурясь, и склоняюсь над ним. Но я осознаю, что его взгляд следует за моим по сторонам.

Я хмурюсь, осматривая свежие раны. Господи, это плохо.

Как и в прошлый раз, я просмотрела отчет по дороге сюда с фермы. И снова он был вовлечен в стычку с тремя другими заключенными. Хотя подробности о том, как именно заключенный строгого режима умудрился оказаться наедине с тремя другими заключенными в неиспользуемом, так и не законченном душевом помещении, не говоря уже о том, чтобы вообще выйти из своей камеры, кажутся размытыми.

Если вообще существуют.

Кажется, все повторилось так же, как и в прошлый раз. Трое из них набросились на него и нанесли несколько хороших ударов. Но, как и раньше, трое других мертвы. Что отличается на этот раз, так это то, что Максим, по-видимому, был закован... Я дрожу.

На него были надеты наручники и ножные кандалы. Он убил троих вооруженных людей с буквально связанными за спиной руками, не имея возможности бежать.

Мой взгляд возвращается к великолепному, опасному мужчине на столе передо мной. Кто, блядь, этот парень?

Я снова смотрю на рану. Нахмурившись, я опускаю голову и морщусь. Господи, в нем все еще застрял кусок заточки.

— Насколько все плохо?

— В тебе все еще хранится какой-то сувенир.

Он хмурится. — Звучит не очень приятно.

— Сомневаюсь, что это кажется приятным, — бормочу я. Я поджимаю губы и тянусь к нему пальцами в перчатках. — Это может быть больно.

Не знаю, почему я до сих пор удивляюсь, когда он даже не вздрагивает, когда я вытаскиваю кусок металла из его ребер. Я прикладываю марлю и осматриваю все остальное. В основном это поверхностные порезы, которые не нуждаются в наложении швов, кроме косметических. Но... мой взгляд скользит по нему.

Этот человек уже представляет собой гобелен из шрамов и чернил. Я не уверена, что его сильно волнуют какие-то новые тонкие белые линии на своей коже.

Я подхожу к нему с другой стороны и хмурюсь. Здесь еще одна рана. Оттуда в основном течет кровь. Этот нужно будет зашить.

— Тебе повезло, — бормочу я, доставая свой набор. — Еще ниток.

Он ухмыляется. — Ты определенно набираешься практики.

Я наклоняюсь ближе и ловко перевязываю его. Затем возвращаюсь к колотой ране, чтобы промыть ее. Как и раньше, мужчина почти не вздрагивает, когда я промываю его антисептиком и начинаю накладывать швы.

— Кстати, извини, если обидела.

Максим выгибает бровь. — Когда?

— История с советским гулагом.

Он ухмыляется. — Ты не ошиблась. Что бы это ни было за место, это не гулаг. Я бы знал. — Он пожимает плечами. — А советская эпоха была до меня. — Его темные, опасные глаза кажутся откровенно игривыми, когда они скользят по моим. — Я старше тебя... но я не настолько стар.

Я прикусываю губу. Почему этот обычный разговор с пациентом кажется мне флиртом?

— Сколько тебе лет?

— Тридцать четыре.

Значит, он на двенадцать лет старше меня. Я стону и закатываю глаза. Да, вот почему к этому не стоит стремиться: к нашей разнице в возрасте. Не... ну, знаешь, тот факт, что он политический заключенный в самой опасной тюрьме мира? Что он на полтора фута выше и, возможно, на сто пятьдесят фунтов больше покрытых татуировками и шрамами мышц? Что он убил здесь шестерых человек голыми руками?

Я смешна.

— Ты гуляла и развлекалась.

Я вздрагиваю, понимая, что отключилась, пока тщательно зашиваю колотую рану.

— Что?

Максим с любопытством смотрит на меня своими пронзительными, до дрожи в сердце темными глазами.

— Тебя не было дома.

Я хмурюсь. — Нет, не было.

— Ты накрасилась и надела юбку.

Я краснею и быстро сглатываю.

— Я просто не ожидала, что меня вызовут сегодня вечером.

— Извини, что испортил тебе вечер.

Я пожимаю плечами. — О, все в порядке. Не то чтобы ты сам прыгнул на нож, верно?

Он ухмыляется. — Надеюсь, твой парень переживет это.

Я закатываю глаза, чувствуя, как горят мои щеки. Это флирт? Это похоже на флирт. Или я настолько, блядь, ужасна во флирте и в мужчинах вообще, что психотически опасный заключенный в этом заведении, просто разговаривающий со мной, чувствуется флиртующим.

— У меня нет парня, — быстро отвечаю я.

— Муж?

Я краснею. — О, конечно.

Он хихикает

— Ты? — Я стреляю в ответ.

Максим просто выдерживает мой взгляд, его глаза неотрывно следят за моими.

— Нет, — рычит он, качая головой.

Я нервно улыбаюсь и возвращаюсь к своей задаче.

— Что ты делаешь в таком месте, как это? — Внезапно он хмыкает.

Я дрожу от грубости его голоса. Боже, почему его голос так действует на меня?

— Ну, я же врач?

— И в мире полно больниц, в которых нет таких мужчин, как я.

Я поджимаю губы. — Это долгая история.

Это не так уж и долго. Мой отец — милитаристичный, властный придурок, которому нужно контролировать все и вся вокруг меня, и он запер меня по государственному контракту, чтобы я работала в его коммерческой секретной тюрьме. Вот, пожалуй, и вся история с лифтом.

Я заканчиваю стежки и перевязываю их. Затем начинаю накладывать повязку.

— Тебе нравится работать в таком месте, как это?

Я пожимаю плечами, отрывая взгляд от бинтов. — Конечно. Это позволяет мне делать то, что я люблю...

— А если честно, доктор.

Я кривлю губы. Черт возьми, почему его глаза такие обезоруживающие? Это все часть его смертоносности? Как удав, убаюкивающий свою жертву?

Я фыркаю. — Ладно, честно говоря, нет.

Он ухмыляется.

— Ладно, мы закончили. — Я тихо улыбаюсь и быстро начинаю все собирать. Я снимаю перчатки и выбрасываю их вместе с окровавленными бинтами в мусорное ведро.

— Пожалуйста, постарайся держаться подальше от неприятностей? У меня заканчиваются места, куда можно наложить швы.

Максим посмеивается. — Я постараюсь завести друзей.

Я улыбаюсь. Я не должна быть такой обезоруженной или непринужденной. Точно так же, как я не должна флиртовать с этим мужчиной... если это вообще флирт.

— Я свяжусь с тобой в ближайшие несколько дней, чтобы осмотреть твои новые раны.

Он молча кивает, когда я поворачиваюсь к двери.

— Доктор.

Я останавливаюсь, поворачиваясь.

— Почему ты меня так называешь?

Он с любопытством хмурится. — Потому что ты врач?

Я краснею. — Нет, я имею в виду... почему не Куинн? Я назвала тебе свое имя.

Его лицо ничего не выражает.

— Потому что я очень сомневаюсь, что ты училась, сколько там, десять лет, чтобы тебя звали Куинн или "док".

Мое сердце бешено колотится. Наконец-то. Наконец-то, хоть какое-то профессиональное уважение в этом месте. И это исходит от дикого, кровожадного преступника.

— Ты можешь звать меня Куинн, — тихо говорю я. — Если хочешь.

— А как бы ты предпочла, чтобы тебя звали?

Я прикусываю губу. — Можешь называть меня Куинн.

Он кивает. Я поворачиваюсь, чтобы снова уйти.

— Куинн.

Покраснев и дрожа, я поворачиваюсь обратно. Глаза Максима впиваются прямо в меня, обнажая до глубины души, и я дрожу.

— Я солгал насчет твоего парня.

Я напрягаюсь, прикусывая нижнюю губу.

— Значит, тебя на самом деле не волнует, что его разозлило мое появление здесь? — Я поддразниваю.

Он натянуто улыбается. — Нет, я имею в виду, что мне на него вообще насрать.

Я задерживаю дыхание. Я тихо дрожу. — Я-я не выдумывала. У меня действительно нет...

— А если бы и был, мне было бы все равно.

Остальное говорят его глаза. Ему было бы все равно, потому что в этом мире нет ничего, может быть, кроме этих наручников на его запястьях и лодыжках и, может быть, решетки, что остановило бы его от меня. А может быть, даже и не они.

Я получаю все это под яростным, голодным огнем его взгляда, и это заставляет мое нутро сжиматься от жара.

Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и выскакиваю за дверь. Прежде чем я успеваю передумать. До того, как эти гипнотически опасные глаза удава не позволят мне этого сделать.

С другой стороны, я прислоняюсь к ней, когда она закрывается. Мой пульс учащается. Дыхание становится прерывистым. Или, может быть, я вообще не сбежала. Может быть, его кольца уже обвились вокруг меня, и я обманываю себя, если думаю, что все может быть по-другому.