КЛАРА

Год спустя

— Работа никуда не денется, подождет до завтра, — говорит Калеб, потягивая меня за край платья.

— Завтра меня здесь не будет, забыл? Ты сам просил меня сократить выходы до двух раз в неделю, а рабочий день — до двух часов.

— Потому что я хочу проводить с тобой больше времени. Ты же знаешь, какой я.

Это правда. Калеб всё такой же ревнивец, как и раньше, но теперь он начинает ревновать, если я уделяю слишком много времени своей работе в социальной службе. Единственное, к чему он никогда не ревнует — это когда я провожу время с нашим сынишкой Коннором; Калеб всегда рядом с нами, наслаждаясь каждой минутой.

— Ладно, ладно, — я притворно сопротивляюсь, что только больше его раззадоривает.

Я подхватываю Коннора с дивана, где он дремал, а Калеб подхватывает меня, неся нас обоих на руках.

— Кто-то сегодня явно очень торопится, — замечаю я.

— У нас только одна жизнь, и я хочу наполнить её как можно большим количеством совместных воспоминаний.

Я оставляю его загадочное замечание без ответа, не выспрашивая подробностей. Но когда он усаживает нас в машину и едет совсем не в ту сторону, где наш дом, я понимаю: что-то затевается.

Мы выезжаем из города, огибаем поворот, сворачиваем на гравийную дорогу, и за лесной просекой я вижу его.

— Понадобился целый год, чтобы найти землю и всё построить, но, думаю, оно того стоило.

— О. Боже. Мой.

Всё внутри замирает, когда он въезжает на подковообразную дорожку перед трехэтажным срубом.

— Добро пожаловать домой, ребята, — добавляет Калеб, целуя сначала меня, а потом маленького Коннора в лоб.

— Ты, должно быть, шутишь? — я передаю ему сына и иду к дому. — Ущипните меня, я точно сплю.

— Я говорю себе это с того самого дня, как впервые тебя увидел, — доносится голос Калеба за спиной. Я оборачиваюсь и нежно улыбаюсь ему, но взгляд тут же возвращается к нашему новому дому.

Зайдя внутрь, я первым делом бегу наверх, проводя рукой по деревянным брусьям. Открываю первую дверь — это явно детская. Я прижимаю руку к груди и иду дальше по коридору, пока не нахожу главную спальню.

Там стоит огромная деревянная ванна, причем на львиных ножках... понятия не имею, как плотники это провернули. А еще — кровать с балдахином и панорамные окна от пола до потолка с переплетами.

— Вау. Всё, что я могу сказать — это «вау». — Я кружусь на месте, как Джули Эндрюс в «Звуках музыки», пытаясь впитать в себя всё это великолепие.

— Вот такой вид мы будем наблюдать каждое божье утро, — говорю я, сама не веря своему счастью, подходя к окнам и глядя на лес и ручей, лениво петляющий между деревьями.

— Самый лучший вид, известный человеку, и принадлежать он будет только мне, — произносит он.

Проходит секунда, я прищуриваюсь, не совсем понимая его слова. Резко разворачиваюсь на каблуках, гадая, что он имеет в виду. И тут я вижу, как его глаза буквально пожирают моё тело.

— Вот тот самый вид, ради которого я не могу дождаться каждого нового утра.

— Ты и так его видишь, глупый, — напоминаю я, подходя к нему и Коннору, которого он укачивает на одной руке.

— Поэтому я и самый счастливый парень в мире. Мне больше ничего не нужно. Только это... и мы.

— Мы, — произносит маленький Коннор, и наши глаза округляются.

— Его первое слово! — выкрикиваем мы одновременно, даем друг другу «пять», а затем заливаемся смехом и крепко обнимаемся.

— У него здесь будет еще много чего «первого», — говорит Калеб. — Именно здесь мы по-настоящему начнем копить наши воспоминания.

— Не могу дождаться.

— Я тоже, красавица.

Он притягивает меня к себе и целует в макушку, пока мы втроем смотрим на закат и на группу оленей, скачущих через лес. Мы буквально живем внутри рождественской открытки — идеальная жизнь, которую я даже не могла себе вообразить, когда росла.

Но теперь мой путь ясен. Семья. Счастье. Навсегда.

И всё благодаря моему ревнивому копу-психопату. Его «слабость» на деле оказалась величайшей силой моего большого и сильного мужа. И отчасти причина в том, что он всегда говорит... иметь семью — это и есть настоящая суперспособность.

И я с ним абсолютно согласна.

— Я люблю тебя.

— Я люблю тебя.