КАЛЕБ

Неделю спустя

— Ты всего пару дней как вернулся в строй, а уже празднуешь это сверхурочными? — спрашивает мой напарник, офицер Джексон, с пассажирского сиденья. — Тебя больше не отправят в отпуск. Ты теперь легенда.

— В отстранение. Меня отстранили.

Я сворачиваю с главной дороги в злачный район.

— Называй как хочешь. Почему ты не согласился на ту непыльную кабинетную работу, которую тебе предлагали?

— Можно вытащить парня из патрульной машины, но нельзя вытравить из него любовь к патрулированию и поимке преступников.

— Ну, этой херней ты можешь заниматься в свое личное время, Калеб. Ты же знаешь, как обстоят дела после сокращения бюджета. Никаких сверхурочных. Зеро. Ноль. Пусто.

— Я делаю это, чтобы город стал безопаснее.

— Тогда, может, высадишь меня? Смена окончена. Лови всех плохих парней сколько влезет на неоплачиваемых сверхурочных, а завтра мне расскажешь.

— Еще одного, — отрезаю я, не собираясь потакать его желанию закончить рабочий день. Не после всей той подготовки, которую я вложил в эту... засаду.

Офицер Джексон — идеальный напарник для того, что я задумал, и именно поэтому я лично выбрал его после возвращения на службу. Он не только классный парень, веселый и легкий на подъем, но он младше меня по званию, смотрит на меня снизу вверх после того случая с серийным убийцей и будет мне подчиняться.

Имею ли я теперь власть в участке? Еще бы.

Собираюсь ли я ею злоупотреблять? Черта с два.

Собираюсь ли я ею немного воспользоваться? Однозначно да.

Поворачивая за угол, я на мгновение встречаюсь взглядом с офицером под прикрытием, который стоит на посту и наблюдает за происходящим. И никто, кроме него и меня, не знает, что я плачу ему за то, чтобы он присматривал за уличными девками и следил, чтобы никто из них не пострадал. И это касается еще двух «подсадных» на других углах.

Суть работы «ночной бабочки» в том, что если у тебя нет сутенера, то сутенеры сделают всё, чтобы превратить твою жизнь в ад, включая физическое насилие и прочие прелести. Вот почему мне пришлось всё это организовать. Сделать по уму. Убедиться, что здесь повсюду наши люди, вооруженные офицеры. Знают ли они, что я затеял?

И да, и нет.

Они знают, что я иду на захват. И всё. Остального они не знают, в чем и заключается весь смысл. Помимо того, что это дает мне то самое чувство, ту потребность, которую я открыл в себе лишь недавно. Тот зуд, которого у меня не было до Клары, но который теперь постоянно нужно унимать.

И когда я вижу длинный желтый «Бьюик», притормаживающий перед проститутками, я понимаю, что моя жажда скоро будет утолена.

— Похоже, один попался, и он нас даже не видит. Врубаем люстры и берем его? — спрашивает Джексон. — А потом свалим отсюда к чертям по домам.

— Не сейчас.

Я сижу неподвижно, лишь переводя вес тела и прищурив глаза. Этот клиент не торопится, болтает с девчонками, выбирает, но никак не может определиться. Пока...

Из винно-водочного магазина на углу, прямо за спинами проституток, выходит женщина в красном платье. И какая же она красотка!

— Да-а-а-ам, — протягивает Джексон. — Не хочу показаться козлом, но глянь на неё. Ты её здесь раньше видел?

— Не-а, — отвечаю я, подчеркивая букву «о».

Поскольку Клара была на месте, когда я взял серийного убийцу, а суд еще не начался (и это будет форменный цирк, процесс века), нам приходится держать наши отношения в секрете. Иначе общественный защитник вцепится в это, чтобы найти лазейки в деле. Звучит глупо и притянуто за уши, но я знаю, как работают эти подонки. Выставят всё так, будто у нас был мотив, мы работали сообща, а этот маньяк — жертва. Сумасшедший мир, но не я придумываю правила. Я просто играю по ним... за исключением тех случаев, когда я их прогибаю под себя. Как сейчас.

— Понравилась, да, Джексон?

Я достаю зубочистку, наблюдая, как женщина в красном подходит к бордюру под недовольные взгляды других работниц. И под восторженным взором мужика в машине. Мой приятель, владелец магазина, часто подкидывает нам инфу; сейчас он кивает мне, зная, что у него под прилавком обрез, на ноге охотничий нож, а под рубашкой — ствол.

Но я не двигаюсь. Я просто наблюдаю.

— Понравилась? Черт, бро. Я никогда не снимал проституток, но если бы не присяга, я бы, наверное, призадумался.

— Как ты её назвал?

— Проституткой, — отвечает Джексон, не сводя с неё глаз. — Ну, знаешь. Шлюхой. Потаскухой.

Ярость на напарника, который мне вообще-то нравился до этого момента, вскипает во мне. Моя рука срывается с руля и вцепляется в его горло. Я прижимаю его к окну, пока он хватает ртом воздух.

— Какого хрена, Калеб? — кряхтит он, багровея.

— Она не шлюха. Возможно, её заставили. Возможно, это не её выбор. Может, она делает это, чтобы прокормить ребенка после того, как какой-то дегенерат обрюхатил её и свалил. — Пауза. — Понял меня?

— Да, — выдавливает он сквозь кашель, и я разжимаю пальцы; на его коже отчетливо видны следы. — Прости, мужик. Не знал, что ты к ним так неравнодушен.

— Это не «неравнодушие», — бормочу я себе под нос, чувствуя, как мой член становится каменным.

— Что?

Я игнорирую вопрос, глядя, как этот придурок подкатывает к женщине в красном откровенном платье. Ярость заполняет меня, ноздри раздуваются, я чувствую, как слюна скапливается в углах рта.

— Ты в порядке, бро? — спрашивает Джексон.

— Сейчас буду. Ты займись девчонками, — начинаю я, переводя взгляд с пары в красном на Джексона, — но не той, что в красном. Ты её не касаешься. Понял?

— Понял.

— Хорошо. — Я снова смотрю на сцену перед нами. — Клиент на мне. — Еще мгновение тишины, пока ярость внутри полыхает как лесной пожар. — И Джексон.

— Да?

— Ты был слишком занят другими девчонками. Ты ничего не видел и не слышал. Ясно?

— Как скажешь. Я младший офицер. Рапорт на тебе. Я просто помогу, чем надо, и поеду домой.

— Правильный ответ. А теперь... погнали.

Я не включаю мигалки. Просто выхожу из машины в полной форме и марширую прямо к «Бьюику». Ублюдок так увлечен беседой со своей потенциальной пассией, что даже не замечает нашего приближения. Джексон прикрывает спину; он знает, что нужно просто ждать и дать мне разобраться по-своему.

— Я могу вам чем-то помочь, офицер? — спрашивает женщина в красном, как только я подхожу.

— О черт, — вскрикивает мужик, впервые замечая меня. Он тянется к ключу, чтобы дать по газам, но я быстрее. Я просовываю руку в открытое окно, хватаю его за предплечье и выворачиваю его; ключи падают из рук.

Я хватаю его за ворот рубашки и за его никчемную задницу, буквально вытаскивая его через окно.

— Дамы, — произносит Джексон. — Мы можем вам помочь. Не бегите. — Но они, конечно, делают именно это, как я и планировал. И Джексон тоже... он бросается в погоню за ними. Оставляя место действия без свидетелей.

Как только я вытаскиваю этот кусок дерьма из машины, первым делом впечатываю его физиономию в дверную стойку. Пару зубов вылетают прочь, один со звоном катится по асфальту у моих ног.

— Ты думал, у тебя есть шанс с тем, что принадлежит мне? С тем, что моё?

— Я... — начинает он, но я обрываю его, вскидывая предплечье и прижимая его к горлу, сдавливая так, что он начинает неистово кашлять. Я отпускаю его, разворачиваю к себе лицом и вжимаю спиной в его же машину. — Ну же, ответь, сучка.

Я достаю значок из нагрудного кармана, отстегиваю его и отбрасываю в сторону.

— Ни значков, ни пушек. Смотри, — я похлопываю себя по поясу. — Ничего.

К нам подбегают «подсадные» с других углов.

— Калеб, какого хрена ты творишь? Ему положена законная процедура.

Я просто качаю головой, ухмыляясь этому придурку и даже не глядя на коллег.

— Не-а... он заслуживает, чтобы ему надрали зад за то, что он пялился на мою женщину. А теперь проваливайте. Идите помогайте тем ночным леди, чтобы не стать свидетелями настоящей полицейской работы.

Они делают, как сказано, и угол снова пустеет, если не считать моего человека в магазине, который, я знаю, начеку на случай, если какой-нибудь сутенер или залетный хрен решит влезть. Никто не рискнет, но я не полагаюсь на авось, когда дело касается моей женщины.

К слову, владелец магазина — бывший спецназовец, поэтому мы так быстро сошлись; он охотно помогает нам наводить порядок в районе. Он вернулся после нескольких командировок на Ближний Восток и не смог бросить родные места, где до сих пор живет его мать. Я пообещал ему, что очищу этот район, а мы оба знаем, что уборка часто требует засучить рукава и испачкать руки.

— Вы не можете так со мной поступать! — молит мужик.

— О, еще как могу и буду. Я не уважаю мужчин, которые платят за секс. И кстати... здесь нет никого, кто мог бы это увидеть.

— Он! — тычет он пальцем в сторону моего знакомого, который как раз демонстративно отворачивается в другую сторону.

— Ох, блядь, — стонет клиент.

— Именно, «блядь».

Я перевожу взгляд на Клару — она улыбается во весь рот в своем чертовски сексуальном красном платьице.

— Он что... думал, что у него есть шанс с тобой?

— С абсолютной уверенностью в себе и пачкой пятидесятидолларовых купюр в руке, — отвечает моя соучастница в этой короткой юбке.

— Пятидесятки? — переспрашиваю я с отвращением. — Ты думал, что можешь купить её за пятидесятки?

— Я... я не пытался...

Я просто указываю на камеру над магазином.

— Всё на пленке.

— И со звуком? — Клара достает петличный микрофон из своего декольте, и я чуть не кончаю в штаны от этого жеста.

— Но это видео и аудио перестанут работать прямо сейчас, — я киваю своему человеку, и тот достает пульт из папки и нажимает кнопку.

И я срываюсь. Я начинаю выбивать всё дерьмо из парня, который пытался снять мою Клару. Ярость смешивается с катарсическим удовольствием; ревность, прошибающая меня насквозь от осознания того, что этот тип видел мою женщину в этом наряде и пытался к ней подкатить, выбрасывает столько эндорфинов в мозг, что я не могу остановить свои кулаки.

— Хватит, — произносит владелец магазина, оттаскивая меня от него. — Убьешь его — и проблемы начнутся очень быстро.

Я плюю на его неподвижное тело и вытираю губы тыльной стороной запястья. Взгляд перемещается с устроенного мною разгрома на мою женщину.

— А ты, юная леди. Какого хрена ты торчишь тут на улице и торгуешь телом за деньги?

— Я... — начинает она, имитируя голос невинной Лолиты. — Просто... офицер... — она запинается, сводя колени и скромно складывая ладони на бедрах.

Мать твою. Я твердый как гранит, я на пределе. Мы не договаривались, что будет дальше, потому что нам это не нужно. Мы оба знали, к чему это приведет.

— Знаешь... за такие дела можно влипнуть в крупные неприятности, принцесса, — говорю я.

— В какие неприятности, офицер?

— В те, которые тебе не понравятся. — Пауза, и я иду ва-банк. — Но мы можем уладить это прямо сейчас... если ты заинтересована.

— Что это значит? Мне придется заплатить штраф или что-то в этом роде?

— О, это будет штраф, но совсем другого рода.

— О чем вы?

Я делаю шаг вперед, сокращая последние сантиметры между нами.

— Думаю, ты прекрасно понимаешь, о чем я.

— Я... я не уверена. Я не знала, что проблемы можно... решать таким способом.

— О, у меня тут серьезная проблема. — Я хватаю себя за пах и один раз резко вскидываю его вверх-вниз. — И ты — единственная во всем мире, кто может её решить.

— Я не хочу, чтобы у хорошего полицейского, спасшего меня от того плохого человека, были проблемы. Как я могу помочь?

Я подхватываю её за талию и перекидываю через плечо, осторожно прикрывая ладонью её задницу, чтобы никто ничего не увидел, пока я спешу удовлетворить свою нужду, свою страсть, свою одержимость ею.

Вход в переулок всего в пяти метрах, и кажется, я никогда не шел так долго. Оказавшись там, я проверяю: накладки на камеры, которые я поставил, на месте. Никто не увидит то, что принадлежит мне. Ни в жизни, ни уж тем более на видео.

Прижав её спиной к стене, я оттягиваю её крошечный топ в сторону и захватываю ртом её маленькую идеальную грудь, посасывая уже напряженный сосок.

Она стонет мне в шею:

— А это вообще законно, офицер?

— Меня уже один раз отстраняли. Это только дало мне больше времени с тобой. Если меня уволят — это будет лучшее, что случалось со мной в жизни.

Вытащив дубинку, я провожу ею под её крошечной юбкой, поверх трусиков, которые больше похожи на зубную нить, и выше по спине. Она отстраняет задницу от стены, давая себе больше места, чтобы «оседлать» мою палку.

— Она твердая и толстая, но ты — еще тверже.

— Чертовски верно.

Не знаю, как эта мысль пришла мне в голову, но я цепляю пальцем её трусики, оттягиваю их в сторону и плюю на кончик дубинки. Её глаза расширяются, но она не протестует — я не даю ей на это времени. Секунду спустя кончик моего оружия уже стучится в её дверь. Она поднимает одну ногу, обхватывает твердый пластик и медленно сползает по нему вниз.

— О боже мой... о боже...

Она медленно двигается вверх-вниз на моем табельном средстве защиты. Вид того, как она вот-вот кончит, доводит меня до предела, но тут вскипает то самое чувство, с которым, как мне казалось, я справился пару минут назад. Моя ревность.

Мысль о том, что она получает такое удовольствие, любое удовлетворение вообще — особенно от неодушевленного предмета — выводит меня из себя. Ни за что она не заменит меня. Никогда. И я не собираюсь подавать ей таких идей.

Я вырываю дубинку из её киски и с силой бью ею о свое колено. Она надламывается, но мне требуется еще три удара, чтобы разломить её пополам. Никогда не слышал, чтобы эти штуки ломались. Ни разу. Но, с другой стороны, как и этот случай, она — единственная в своем роде. Всё бывает в первый раз, и это тоже.

Схватив её за запястья, я разворачиваю её и прижимаю к стене, на этот раз совсем не нежно.

— Офицер, что вы делаете? Вы меня арестовываете?

— Я сейчас «помещу» кое-что... тот толстый член, который ты так чертовски сильно возбудила, в твою тесную шлюховатую киску.

— Калеб, — произносит она, выходя из образа. — Трахни меня, мой ревнивый коп-психопат.

И именно это я, блядь, и делаю. Срываю ремень, брюки едва спадают до колен, когда я вхожу в неё до упора и толкаюсь в её гостеприимное лоно; головка моего члена упирается в её матку.

— Готова забеременеть и родить моего ребенка? — хриплю я.

— Да, мой собственник в погонах.

— Назови мое имя, — приказываю я.

— Калеб. Я хочу твоего ребенка, Калеб.

— Как это произойдет? — Мне нужно это слышать. Эти слова нужны мне, чтобы закончить. Не то чтобы я не мог сделать это прямо сейчас, но есть что-то в том, что она собирается сказать... я знаю, это сделает всё еще безумнее, интенсивнее, глубже той бездны, в которую мы падаем вместе.

Пот капает с моего лба ей на поясницу. Я большим пальцем втираю его в её кожу, делая нас единым целым во всех смыслах. Прямо как мой член, который так глубоко в ней, что невозможно понять, где кончаюсь я и начинается она.

— Ты будешь бешено трахать мою насквозь мокрую девственную киску, а потом кончишь так глубоко внутри, что твоё семя будет вытекать из моей растянутой щелки неделями. Но только та часть, что не приживется, потому что большую часть твоего горячего мокрого дара примет моя матка, чтобы он стал нашим первенцем, пока ты трахаешь мою нецелованную задницу в этом грязном переулке, вжимая меня лицом в стену, пока боль и удовольствие смешиваются, даря мне то, что можешь дать только ты, что никто другой не пробовал и никогда не даст... сокрушительный, сводящий с ума, меняющий реальность оргазм, пока мои тесные стенки сжимают твой толстый член, а я выдаиваю твоего пульсирующего зверя до последней капли, пока мы кончаем вместе и создаем нашу семью навсегда.

Игра. Окончена. Мать вашу.

Я изливаюсь на этом бесконечном предложении, которое она умудрилась выпалить на одном дыхании. Но одно она точно никогда не «выплюнет» — это меня.

Потому что это навсегда. Мы. Она. Семья.

Семья превыше всего. Всегда.

Она знает, что у меня не всё в порядке с головой, что я психопат вроде Нормана Бейтса, но только ради неё.

И вот я извергаюсь снова, и снова, и снова... внутри её тела, тела, которое теперь принадлежит мне так же, как я принадлежу ей... пока мы оба не оседаем на колени.

Я притягиваю её к себе, насколько это возможно в такой обстановке. Моя грудь прижимается к её спине, я обнимаю её крепко-крепко.

— Калеб! Калеб, ты где? — зовет офицер Джексон.

Мы просто смеемся и быстро одеваемся, выходя обратно на улицу рука об руку.

— Что за...? — начинает он.

Я прикладываю палец к губам.

— Помни. Ты ничего не видел и не слышал, салага.

Он так и стоит, ошарашенный, будто у него внетелесное переживание. Я знаю, что он думает, и он ошибается. Он всё узнает достаточно скоро, когда настоящий психопат, серийный убийца, будет заперт навсегда, а я надену кольцо на палец Клары. Поправка... он узнает об этом еще раньше, когда её живот станет большим, огромным как амбар. Потому что мой сынишка будет сложен как танк, весь в меня. И я позабочусь о том, чтобы он «служил и защищал», прямо как его папаша-собственник. Но не обязательно всё общество, не сразу. Сначала он научится любой ценой уважать и защищать своих сестер. Потому что они будут следующими.

Я не остановлюсь, пока у меня не будет самой большой семьи в городе, и тогда этот город будет под нашей опекой.

Но сейчас это неважно. Важно лишь то, что у меня уже есть семья, потому что я имею честь и привилегию защищать единственное, что имеет смысл в этом мире.

Её. Мою женщину. Мое всё.

— Я чертовски люблю тебя, детка, — говорю я, хватая её за подбородок и крепко сжимая, прежде чем обжечь её губы поцелуем.

— Я люблю тебя, мой ревнивый коп-психопат.