Анна Дмитриевна не удивилась вопросу, словно именно его и ждала.

— Потому что три дня назад кое-кто совершил поступок, который невозможно было проигнорировать.

Она не уточнила, что это был за поступок, и откуда ей стало об этом известно, но посмотрела на меня так, что я понял: она знает. Возможно не все, но вполне достаточно.

— Я наблюдала за вами с первого визита в приют, — продолжила она. — Мальчик, который составляет отчеты, недоступные половине чиновников губернской управы. Мальчик, который лечит кучера средствами, которых нет в аптекарском реестре. Мальчик, чьи успокоительные пилюли действуют лучше, чем продукция лицензированных алхимиков.

Она медленно загибала пальцы.

— И внезапно эфирный всплеск первого класса. В приюте. Там, где максимальная магическая активность исходит от охранных рун на стенах, которые я сама когда-то оплачивала.

Графиня устало откинулась на спинку сиденья. И это было первое человеческое проявление слабости, которое я от нее увидел.

— Я не знаю, кто вы на самом деле, Алексей. Но я знаю, кем вы уж точно не являетесь. Вы не простой приютский сирота и даже не заурядный отпрыск княжеского рода. И мой долг перед вашей матерью, которую я знала, и перед собственной совестью не позволить Синклиту уничтожить вас.

Вот оно что! Выходит, графиня лично знала Дарью, мать Лиса. Еще один фрагмент мозаики встал на место.

Я ничего не ответил и, кажется, на минуту глубоко задумался. Карета покачивалась, колеса стучали по мостовой, за окном проплывали фасады домов, чем дальше от приюта, тем чище и наряднее. Мы двигались в сторону центра.

Виленский деликатно кашлянул.

— Позвольте практическое замечание, ваше сиятельство. — Он обращался к графине, но говорил и для меня. — Юридически ситуация молодого человека теперь следующая. Обвинения сняты. Процессуальные нарушения зафиксированы мною в протоколе и будут направлены в канцелярию Судебной палаты. Факт происхождения неопровержимо подтвержден архивом Дворянской Герольдии. Однако признание Алексея законным сыном князя Голицына — отдельная процедура, требующая либо добровольного акта со стороны князя, либо решения Сената.

Он повернулся ко мне.

— До тех пор, молодой человек, вы находитесь в подвешенном положении. Формально вы дворянин по крови, но без документального статуса. Фактически же состоите под защитой Анны Дмитриевны, как вашей попечительницы. Советую вам не покидать ее дом без сопровождения. И пока что ни при каких обстоятельствах не использовать магию.

Последнюю фразу он произнес с особым нажимом, окинув меня пристальным взглядом. Мне даже показалось, что он знает или хотя бы догадывается, что мои способности выходят далеко за рамки того, что должен уметь обычный одаренный магией подросток.

— Я понимаю, — кивнул я.

И я действительно понимал. Мое положение было лучше, чем час назад, неизмеримо лучше. Но оно отнюдь не являлось безопасным. Синклит отступил, но не исчез. Верховский сейчас наверняка составляет рапорт, в котором постарается представить ситуацию в выгодном для себя свете. Князь Голицын, когда узнает последние новости, может отреагировать непредсказуемо. Бастард, о существовании которого он предпочел забыть, внезапно воскресший и связанный с магическим скандалом, — это совсем не подарок. Более того, — это проблема.

А еще Мышь, Тим и Костыль. Через два часа за ними приедет экипаж. Они окажутся в доме графини, в чужом, непонятном, пугающем мире. Мышь, которая несколько дней назад чуть не умерла. Тим, который до приюта жил под мостом. Костыль, который доверяет только мне и силе своего характера.

Мне нужно будет подготовить их и объяснить, как действовать дальше. Но для начала следует понять, где мы конкретно окажемся, в каком статусе и с какими перспективами.

Карета свернула на широкую, обсаженную липами улицу. Дома здесь стояли в глубине участков, за коваными оградами. Это были самые настоящие особняки. Жилье старого устоявшегося привилегированного дворянства.

Экипаж остановился у ворот двухэтажного дома с белыми колоннами и неброским фронтоном. Ни герба, ни вензелей на фасаде, ни вычурных статуй возле стен. Только ухоженный палисадник и чисто выметенные дорожки.

Кучер, тот самый Афанасий, которому я помогал с его недугом, спрыгнул с козел и открыл дверцу.

Виленский вышел первым и подал руку графине. Она ступила на землю и, обернувшись ко мне, сказала:

— Добро пожаловать, Алексей.

Я выбрался из кареты. Ноги были ватными, перед глазами вновь поплыло, но я изо всех сил старался твердо стоять на земле. Свежий, чистый, пахнущий цветами ветерок ударил в лицо, придавая сил.

Дом. Настоящий дом. С камином, десятками комнат и дорожкой, которую кто-то подметает каждое утро.

Я попытался вспомнить, когда в последний раз был в настоящем доме. Не в лаборатории, не в мастерской и уж тем более не в приюте. Память услужливо снабдила ответом. Собственный особняк на Мойке. За три дня до того, как меня бесцеремонно убрали с дороги, словно отслужившую старую мебель.

Я шагнул на дорожку и двинулся к крыльцу вслед за графиней.

Дверь открылась раньше, чем мы поднялись по ступеням. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, грузная, широколицая, в темном платье с белым передником. Экономка, определил я автоматически. Она окинула меня быстрым, внимательным взглядом, оценивая бледность, худобу, круги под глазами, грязную рваную одежду, а потом посторонилась, пропуская в дом.

— Глафира Петровна, — распорядилась графиня, не замедляя шага, — приготовьте гостевую комнату в восточном крыле. Ванну, чистую одежду, горячий бульон. Через два часа прибудут еще трое детей: девочка и двое мальчиков. Для них подготовьте комнаты рядом с гостевой. Одну для мальчиков и вторую для девочки. И, Глафира Петровна, — сделав небольшую паузу, добавила Анна Дмитриевна, — вероятно, они будут напуганы. Обращайтесь с ними помягче и объясните, что тут к чему.

— Слушаюсь, ваше сиятельство, — экономка присела в коротком поклоне и исчезла в глубине дома.

Мы вошли в прихожую. Мраморный пол, темные деревянные панели, зеркало в бронзовой раме, вешалка с одиноким пальто. Здесь пахло воском и сухими цветами. И было очень тихо. Ни суеты, ни лишних людей. Это был дом женщины, которая ценит покой.

Виленский остановился у порога.

— Ваше сиятельство, я вернусь к вечеру с подготовленными документами для попечительства. Молодой человек, — он посмотрел на меня, — отдыхайте. Вам это необходимо.

Он поклонился и вышел.

Я остался наедине с графиней в тихой прихожей огромного пустого дома.

Анна Дмитриевна сняла перчатки. Медленно, палец за пальцем. Положила их на столик у зеркала. Развязала ленты капора и сняла его. Ее темные волосы волнами легли на плечи.

Без капора и перчаток, без привычной ледяной маски она выглядела иначе: более мягкой и одновременно усталой.

Она повернулась ко мне.

— Да вы едва на ногах стоите, Алексей.

— Есть немного, — кивнул я. Отрицать очевидное было бессмысленно.

— Тогда все расспросы и объяснения подождут. Главное сейчас: ванна и еда.

— Позвольте всего лишь один вопрос, — я поднял руку, но жест вышел слабым. — Прошу вас.

Анна Дмитриевна ничего не ответила, лишь выжидательно посмотрела на меня.

— Вы сказали, что знали мою мать. Дарью, горничную князя.

— Да.

— Вы сказали, что наблюдали за мной, что заказали анализ эфирного паттерна и собрали документы. Все это требует времени и долгой, тщательной подготовки.

Графиня молчала, ожидая итогового вопроса.

— Вы начали готовить эти документы задолго до того, как Синклит пришел за мной. Зачем?

Анна Дмитриевна ответила не сразу. На секунду он опустила глаза. А когда она их вновь подняла, в них промелькнуло нечто, чего я никак не ожидал увидеть. Уязвимость. Тонкая трещина в броне, которую она тут же залатала.

— Потому что я дала слово, — сказала она. — Четырнадцать лет назад. Дарье. На ее смертном одре.

Она на миг замолчала. Слова, пролежавшие полтора десятилетия в самых темных уголках памяти, давались ей слишком тяжело.

— Дарья была не просто горничной. Она была дочерью моей гувернантки и выросла в нашем доме. Мы были с ней почти одного возраста. Играли вместе, вместе росли. Потом наши пути разошлись. Когда она забеременела от князя, тот отослал ее в дальнее поместье. Я узнала слишком поздно. Успела приехать только к родам. Они были тяжелые. Повитуха… — Анна Дмитриевна споткнулась на полуслове и какое-то время молчала. — Дарья прожила еще три часа. И все время просила только об одном: чтобы я присмотрела за ребенком. Я дала слово.

Она пронзительно посмотрела мне в глаза.

— И нарушила его. На четырнадцать лет. Князь забрал ребенка раньше, чем я успела что-то сделать. Упрятал в приюте, замел следы. Поначалу я опустила руки. А потом все-таки взялась за поиски. Я искала вас семь лет, Алексей. Семь долгих лет. Никодимовская богадельня — это последнее место, где я догадалась бы посмотреть. А вы все это время были у меня практически под носом. И внезапно этот случай с Афанасием… Он все и решил. Я увидела в вас что-то… И решила проверить. Наняла детектива. Он снял показания с вашего магического источника в одну из ночей, когда вы крепко спали.

Я ошарашенно слушал эти откровения. Особенно последнее. Единственные две ночи, когда я отключал печать Феникса, чтобы максимально восполнить силы, — это ночи после исцеления Мыши. Выходит, именно тогда, пользуясь всеобщей суматохой, на территорию приюта и проник этот самый детектив.

Я стоял в притихшей прихожей и переваривал услышанное. Аналитический ум Радомирского раскладывал все факты по полочкам: хронология, мотивация, логика поступков. Все сходилось. Женщина, давшая обещание умирающей подруге. Женщина, которая долго и упорно искала и, наконец, нашла.

И когда система обрушилась на ее подопечного, ударила в ответ. Быстро, точно, наотмашь.

Все сходилось.

И все равно чего-то не хватало.

Обещание умирающей подруге — это, конечно, мощный мотив. Вполне достаточный, чтобы оправдать долгие и упорные поиски. Но этого все равно не хватит, чтобы объяснить сегодняшнее утро. Публичное столкновение с Синклитом, обвинение в адрес системы, козырь в виде имени князя Голицына — это не просто выполнение обещания. Это война. Маленькая, точечная, но война. И за эту войну придется платить.

Зачем ей это?

Четырнадцатилетний бастард, особенно если это бастард Голицына, не стоит такого риска. Не для женщины ее положения. Не в этой Империи.

Что-то еще. Есть что-то, о чем она пока предпочла умолчать.

— Благодарю вас, — искренне произнес я. — За Дарью. За маму. И за то, что сдержали слово.

Эти слова дались мне не просто. Я не знал эту женщину, не помнил ее лица, не чувствовал к ней ничего, кроме холодного уважения к чужой судьбе. Но тело, в котором я жил, несло ее кровь. И это значило больше, чем мое незнание.

Анна Дмитриевна сдержанно кивнула. Но я заметил, как дрогнули ее губы.

— Идемте, Алексей, — негромко произнесла она, быстро взяв себя в руки. — Глафира Петровна ждет.

Она повела меня по коридору. Темные деревянные панели, магические лампы в бронзовых держателях, ковровая дорожка, приглушающая шаги. Дом был небольшим по меркам аристократии: два этажа, полтора десятка комнат, не считая хозяйственных. Ни позолоты, ни лепнины, ни портретов в полный рост. Мебель добротная, старинная. Везде ощущался легкий изысканный вкус и одновременно с ним практичность и простота. Это был дом человека, которому не нужно доказывать свое положение обстановкой.

Мы поднялись на второй этаж. Графиня открыла дверь в конце коридора.

— Это ваша комната.

Я вошел.

Это было небольшое, светлое помещение, с единственным большим окном, выходящим в сад. У стены стояла кровать. Настоящая кровать с пружинным матрасом, бельем и подушкой. У окна расположился стол, рядом с ним стул, а сбоку комод. На комоде стоял кувшин с водой и кружка. На спинке стула висела сложенная чистая одежда: рубашка, панталоны, чулки.

Эта простая скромная комната после приюта смотрелась, как невообразимая роскошь.

— Ванная — в конце коридора, — сказала графиня из-за моей спины. — Глафира Петровна уже греет воду. Бульон принесут сюда.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на кровать, на белую подушку, на тонкое покрывало.

Внезапно тело предало меня. Колени подогнулись. Резко, без предупреждения. Я успел ухватиться за спинку стула и с трудом устоял. Графиня, конечно же, это заметила.

Она не засуетилась и не бросилась помогать. Просто стояла в дверном проеме и ждала, пока я справлюсь сам. Достойный поступок женщины, которая никогда не имела своих детей, но при этом прекрасно знает, как вырастить сильного и способного за себя постоять мужчину.

И конечно же я справился и выпрямился.

— Скоро прибудут ваши люди, — сказала Анна Дмитриевна. — Отдохните до тех пор. Вечером поговорим.

Она вышла и тихо прикрыла за собой дверь.