В этот миг впервые за много дней меня окружила настоящая, домашняя, уютная тишина. Не та мертвая, давящая тишина изолятора, нарушаемая непрестанно капающей водой и писком крыс. Эта тишина была другой. Она непреклонно и уверенно возвращала меня к жизни под мерное тиканье часов на стене, шорох листвы за окном и далекий скрип половиц под ногами экономки.

Я сел на кровать. Матрас подо мной оказался невероятно мягким.

Мои руки дрожали мелкой, частой дрожью, которую невозможно остановить одним лишь усилием воли. Адреналин, накопившийся в теле, постепенно выходил. Напряжение последних дней: подвал, холод, допрос, приговор, ожидание кареты, двор, кандалы — все это постепенно исчезало, растворяясь в тепле и уюте окружающей обстановки.

Я поднял руки и осмотрел запястья. Красные полосы от кандалов уже наливались синевой. К вечеру будут багровые, через три дня пожелтеют, а через неделю полностью сойдут.

А вот следы на эфирном теле исчезнут еще нескоро.

Я закрыл глаза и обратился внутрь себя. Это было привычное движение, рутинная диагностика, ставшая ежедневным ритуалом с момента перерождения. Источник… почти пуст. Тонкий, еле ощутимый ручеек энергии, сочащийся из него. Девятая печать Феникса на месте. Я нащупал ее цельные контуры. Она с легкостью пережила и контрзаклятие, и все остальное. А вот каналы, по которым текла энергия от источника к периферии, были обожжены, воспалены, а местами вообще разорваны.

Без стабилизирующих артефактов восстановление займет около четырех недель.

Месяц без магии, без защиты, без возможности почувствовать слежку, отвести взгляд патруля, создать простейший щит.

Голый, беззащитный, в чужом доме, под чужим именем, с новой чужой историей.

Я резко открыл глаза и крепко сжал зубы.

Хватит! Прекратить распускать нюни!

Ты свободен. Рудники отменяются. Мышь жива. Команда скоро вновь будет в сборе. Ты в теплом и уютном доме, куда через час привезут твоих людей.

И, несмотря на все свои потери, ты приобрел кое-что, чего у тебя не было раньше. Покровительство и имя. Пусть чужое, пусть бастардское, но при этом вполне себе дворянское, которое действует на чиновников вроде Верховского, как серебро на нечисть.

Это можно использовать.

Но не сейчас. Сейчас меня ждут бульон, ванна и сон. Тело нуждается в ремонте не меньше, чем магический источник. И впервые за все время в теле Лиса у меня есть возможность дать ему то, что нужно: безопасность, тепло и еду.

В дверь постучали.

— Войдите, — по старой, начавшей просыпаться привычке, ответил я.

На пороге появилась Глафира Петровна с подносом. На нем возвышалась фарфоровая миска с бульоном, от которого поднимался пар, ломоть белого хлеба и кружка теплого молока.

Она поставила поднос на стол, окинула меня тем же придирчивым взглядом, что и в прихожей, и произнесла:

— Ванна будет готова через четверть часа, голубчик. Покушайте пока. Но для начала извольте умыться. — И она указала в сторону неприметной ширмы, отгораживающей дальний угол.

Там обнаружился небольшой столик с кувшином воды и тазом. Экономка помогла мне привести себя в порядок и, осмотрев меня, удовлетворенно кивнула.

— Благодарю вас, милейшая Глафира Петровна. — Я искренне улыбнулся ей, вытираясь чистым полотенцем.

На лице экономки расцвела ответная улыбка.

— Приятного аппетита, голубчик. Если изволите добавки, дайте мне знать. Но перед ванной лучше сильно не наедаться. — Глафира Петровна прошлась по мне несколько удивленным и одновременно заинтересованным взглядом, а потом направилась к дверям.

Когда она вышла, я устроился за столом и придвинул к себе миску. Руки все еще дрожали. Первый глоток горячего, наваристого бульона прошел по горлу теплой приятной волной. Тело отозвалось мгновенно. Жадно, на уровне инстинкта оно завопило: «Еще, еще, еще!»

Переборов этот мощный посыл, я заставил себя есть медленно, маленькими глотками. После трех дней вынужденной голодовки нельзя было набрасываться на еду. Ослабленный организм может банально не выдержать.

Бульон закончился слишком быстро. Я отломил кусок хлеба, размочил его в остатках на дне миски и медленно прожевал. Молоко пил точно так же: мелкими глотками, давая желудку время принять каждую порцию.

Когда поднос опустел, я откинулся на спинку стула и прислушался к себе. Тепло разливалось от живота к конечностям. Дрожь в руках стала заметно тише.

Я встал, подошел к окну и выглянул наружу. Небольшой сад за домом был ухожен с той же неброской тщательностью, как и все остальное. Аккуратно подстриженные кусты сирени вдоль ограды, несколько яблонь, гравийная дорожка. За оградой виднелись крыши соседних домов. Район был тихий, респектабельный. Не Дворцовая набережная, конечно, но вполне достойный. Именно такое место и выбрала бы Анна Дмитриевна: без показной роскоши, но с безупречным окружением.

Стук в дверь вернул меня к реальности.

— Ванна готова, Алексей, — раздался голос Глафиры Петровны.

Я вышел в коридор и двинулся в сторону ванной комнаты. Она оказалась сравнительно маленькой, но в ней стояла настоящая медная ванна, наполненная горячей водой. Пар поднимался к потолку. На табурете лежало полотенце, кусок добротного марсельского мыла и гребень.

Я разделся и осторожно опустился в воду.

Первые несколько секунд горячая вода обжигала измученную кожу. Потом пришло блаженство. Настоящее, физическое, почти болезненное в своей интенсивности. Скрученные в узлы мышцы начали медленно расслабляться. Я погрузился по шею в воду и блаженно прикрыл глаза.

Тело ликовало. А разум наконец получил возможность отдохнуть.

Я позволил себе десять минут просто лежать. Не думать, не анализировать, не строить грандиозных планов, а просто расслабиться и выдохнуть. Это была не роскошь, а необходимость: перегруженный мозг нуждался в перезагрузке так же, как тело нуждалось в пище.

Потом я взял мыло и начал методично отмывать себя. Грязь сходила слоями. Подвальная сырость, пот допросов, пыль двора, въевшаяся копоть приюта — все это уходило в постепенно мутнеющую воду. Я тер кожу до красноты, осторожно обходя синяки на запястьях и старые, еще приютские ссадины на ребрах.

Когда я вылез из ванны, вытерся и надел чистую одежду, оставленную Глафирой Петровной, в зеркале на стене отразился совсем другой человек. Не тот тощий, грязный, загнанный зверек, которого утром вели в кандалах к тюремной карете. Худой — да, изможденный — безусловно. Но чистый и обновленный. С прямой спиной и ясными глазами.

Я вернулся в комнату, лег на кровать и, завернувшись в одеяло, уставился в потолок.

Сон навалился мгновенно, не дав мне ни единого шанса на какую-либо деятельность.

* * *

Меня разбудили детские голоса на первом этаже. Негромкие, приглушенные, но отчетливо различимые в гулкой тишине большого дома.

Я сел на кровати. За окном серели сумерки. Часы на стене показывали четверть шестого. Я проспал что-то около трех часов. Тело все еще ломило, но голова была необыкновенно ясной.

Я быстро привел себя в порядок, пригладил волосы и спустился по лестнице.

В прихожей стояли трое: Мышь, Тим и Костыль. Рядом с ними Глафира Петровна с выражением профессионального ужаса на лице: трое грязных, оборванных, испуганных приютских детей на ее безупречном паркете.

Мышь увидела меня первой. Ее лицо, бледное, осунувшееся после болезни, но все равно невероятно живое, мгновенно изменилось. Она тут же вся выпрямилась, расправила плечи, и страх, сковывавший ее с момента прибытия, мгновенно отступил.

— Лис, — тихо прошептала она, глядя на меня расширившимися от удивления глазами.

Похоже она не ожидала увидеть меня чистым, причесанным, да еще в таком сравнительно щегольском наряде.

Тим шагнул ко мне и остановился, не зная, как вести себя в этой обстановке. Костыль стоял чуть позади, опираясь на новую, видимо, выданную в приюте, трость и окидывая прихожую цепким настороженным взглядом.

— Все живы здоровы? — коротко спросил я, улыбнувшись.

— Все, — ответил Тим. — А ты… Лис, что происходит? Нам сказали: собирайтесь, едете к графине. А до этого… ходили слухи, что тебя…

— Потом, — мягко оборвал я. — Все вопросы потом. Для начала вам надо привести себя в порядок.

Я от души порадовался, что все мы успели избавиться от вшей, иначе экономку бы удар хватил.

Я повернулся к ней.

— Глафира Петровна, могу я попросить вас о помощи? Этим троим детям нужно то же, что и мне: горячая вода, бульон, чистое белье. Найдется?

Экономка внимательно посмотрела на меня и что-то в ее взгляде смягчилось.

— Найдется, голубчик, — ответила она, жалостливо поглядывая на моих друзей. — Давайте-ка, пойдемте. — И она повела их наверх, бережно придерживая Костыля за плечо, после того, как тот споткнулся о ступеньку.

Я остался в прихожей один. Прислонился к стене и выдохнул.

Все трое здесь. Добрались в целости и сохранности. Здесь они будут в полной безопасности.

Вечер наступил незаметно. Глафира Петровна оказалась женщиной удивительной. Не задав ни единого лишнего вопроса, она разместила всех троих в двух комнатах на втором этаже. Мышь в отдельной маленькой комнатке, Тима и Костыля вместе. Накормила, позволила вымыться, а потом нашла какую-то сносную одежду, немного великоватую, но зато теплую и чистую.

Когда я заглянул к ним около семи, передо мной предстала умиротворяющая картина. Тим спал, свернувшись калачиком на кровати, с выражением глубокого и безмятежного покоя на лице. Костыль сидел на краю своей постели и осторожно ощупывал простыню, будто не верил, что она настоящая. Мышь устроилась у окна в их комнате и молча смотрела на сад.

— Как ты? — войдя, тут же спросил я.

Она обернулась.

— Лис… ты спас меня, — тихо произнесла она, глядя на меня своими огромными глазами. — Я знаю. Мне рассказали.

Я, признаться, сразу не нашелся, что ответить.

— Лис. Из-за меня тебя чуть не…

— Нет, — перебил я. — Не из-за тебя. А из-за того, что кто-то наложил на тебя это заклятие. Вот с него мы и спросим. Только позже. А сейчас тебе надо поспать. Завтра будет длинный день.

Она кивнула и, еще раз благодарно посмотрев на меня, вышла в свою комнату. Перекинувшись парой слов с Костылем, я посоветовал ему тоже ложиться и как следует выспаться. Завтра они должны предстать перед хозяйкой этого дома в своем лучшем виде. Костыль был явно не против. И получив от меня уверения, что ему ничего не угрожает, и что я буду рядом, в соседней комнате, он тут же забрался под одеяло. Пожелав ему спокойной ночи, я вышел в коридор.

Вопрос о том, кто атаковал Мышь, оставался открытым. Деструктивное боевое заклятие — это вам не уличная шалость. Его наложил тот, кто знал, что делает. И, вероятнее всего, целью была не Мышь, а я. Она же стала средством, ловушкой, рассчитанной на то, что я не смогу пройти мимо умирающего друга.

И расчет оказался верным.

Но об этом — потом. Сейчас же меня ждал разговор с графиней.

Анна Дмитриевна ждала меня в гостиной на первом этаже. Небольшая комната, обставленная с уже привычной простотой: два кресла у камина, низкий столик, книжный шкаф у дальней стены. В камине горел огонь. На столике стоял чайник с двумя чашками и тарелка с бисквитами. Графиня сидела в одном из кресел. Выглядела она собранной и даже несколько напряженной. На ее коленях лежала тоненькая папка.

Я вошел и с ее немого позволения уселся напротив.

Несколько секунд мы просто молчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая теплые отблески на стены. Я смотрел на Анну Дмитриевну и видел одновременно двух женщин. Ту, из прошлой жизни, яркую, ироничную, откладывающую вышивание, чтобы послушать наши с Владимиром споры об эфирной энергетике. И ее теперешнюю, несколько постаревшую, с горькой складкой у рта и усталыми глазами, в которых, впрочем, порой проскакивал прежний огонь увлеченной бурной деятельности.

— Ваши люди устроены, — произнесла она наконец, чтобы хоть как-то начать разговор.

— Благодарю, — я слегка склонил голову.

— Девочка… — Графиня чуть помедлила. — Она была при смерти, когда вы применили то заклятие?

— Да.

— И вы знали, чем это обернется для вас?

— Знал.

Анна Дмитриевна кивнула, будто я только что подтвердил уже известный ей факт.

— Я обещала вам вечерний разговор, Алексей. — Она выделила имя. — И я намерена его провести. Но прежде… вот это.

Она раскрыла папку, лежавшую на коленях, и протянула мне исписанный лист бумаги. Обычный, без водяных знаков и печатей. Текст был написан от руки, аккуратным, несколько угловатым почерком.

Я взял лист и принялся с интересом читать.