Анна Дмитриевна шагнула вперед и заняла центр двора. В этот момент окружающее пространство словно бы сосредоточилось вокруг нее. Так бывает с людьми, которые привыкли к власти не просто как к инструменту влияния, а как к среде обитания.

Глаза графини встретились со взглядом Верховского.

— Инспектор, для начала хочу сказать, — произнесла она, и каждое слово отчетливо отдавалось в тишине двора, — что ваш непосредственный начальник, управляющий Третьей экспедицией, князь Голицын, приходится двоюродным братом моему покойному мужу. Князь Владимир Сергеевич — частый гость в моем доме. Я всего лишь хочу избежать досадной ошибки, которая ударит не только по репутации вашего отдела, но и лично по князю, который, я уверена, ничего не знает о столь поспешных мерах.

Она произнесла имя Голицына так, словно только что виделась с ним за обедом. Не с особым пиететом и нажимом, а вполне себе обыденно. И именно эта обыденность была страшнее любой угрозы.

Верховский не позволил себе отреагировать слишком явно. Что ни говори, но он был опытным чиновником. Но я видел, как кровь отхлынула от его скул. Похоже, до него наконец-то стал доходить масштаб проблемы.

Графиня выдержала долгую паузу, а потом продолжила:

— Юридической стороной вопроса занимается мой адвокат. Но я все-таки сочла необходимым явиться лично, чтобы внести ясность в другой, не менее важной области.

Она повернулась ко всем присутствующим. Но мне на миг показалось, что следующие слова графини обращены по больше степени в мою сторону.

— Мне стало достоверно известно, что этот подросток, Алексей, не является простолюдином, — спокойным голосом произнесла графиня.

Мой аналитический ум, секунду назад работавший с холодной четкостью, споткнулся. Я почувствовал, как что-то внутри меня на пару секунд зависло, пытаясь осмыслить услышанное.

Что⁈

Анна Дмитриевна сделала едва заметный кивок. Виленский открыл портфель, извлек из него толстую папку, перетянутую золотистой тесьмой, и протянул графине. Она приняла ее обеими руками, но открывать не спешила.

— Его судьбой интересовались и раньше. Просто не там искали, — добавила она и после этого мельком глянула на меня.

Я поймал этот взгляд. И в нем, под ледяной коркой аристократической маски увидел… знание. Глубокое, давнее, тяжелое знание человека, который долго хранил в секрете очень важную информацию и наконец решился ее использовать.

Это был шок. Настоящий, всеобъемлющий шок. То, чего Константин Радомирский не испытывал уже очень долгое время. Я не понимал, что происходит. Я перестал контролировать ситуацию. Внезапно я почувствовал себя объектом чужого плана. И это было настолько непривычно, настолько противоестественно для меня, что на секунду я забыл о кандалах, о приговоре и о рудниках.

Что ей известно? И, главное, откуда?

Графиня открыла папку. Ее движения были мягкими и неторопливыми, даже несколько торжественными. Так открывают не деловую документацию, а приговор или… помилование.

— Первое, — она извлекла плотный лист бумаги с водяными знаками и протянула его Верховскому. — Выписка из метрической книги домовой церкви поместья Горки Тверской губернии. Младенец Алексей крещен двенадцатого марта 1796 года. Восприемниками были соседские мелкопоместные дворяне Скуратовы.

Верховский пробежал глазами текст. Его лицо при этом ни на йоту не изменилось, но пальцы, державшие лист, нервно сжались.

— Второе, — из папки выскользнул еще один лист. Я успел разглядеть на ней нотариальную печать. — Аффидевит. Показания статс-дамы в отставке Марии Степановны Калмыковой, данные под присягой и заверенные нотариусом. Мария Степановна свидетельствует, что лично присутствовала при родах. Мать младенца, горничная некоего весьма высокопоставленного лица, скончалась вскоре после рождения ребенка. Мария Степановна собственными глазами видела, как новорожденного после крещения тайно вывезли в приют с расплывчатой формулировкой «для его же блага и безопасности».

Приютский двор ошарашенно затих. Молчал настоятель, вжавшийся в перила крыльца. Молчали конвоиры. Молчал Леонтий, стоявший чуть поодаль с потухшим жезлом в руке.

— И третье, — графиня достала последний документ — несколько скрепленных листов с графиками, диаграммами и сравнительными таблицами. — Анализ магического паттерна. Проведен частным детективом-магом по моему заказу. Отчет прилагается. Вывод: эфирный отпечаток испытуемого демонстрирует статистически значимое сходство с архивными образцами одного конкретного княжеского рода. Уникальные маркеры совпадают.

Она закрыла папку, прижала ее к себе и произнесла:

— Согласно этому анализу и сопутствующим документам, Алексей является внебрачным сыном князя Владимира Сергеевича Голицына.

Графиня многозначительно подняла бровь и сделала драматическую паузу, а потом добавила, словно забивая контрольный гвоздь в крышку гроба:

— Ныне главы Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Слова повисли в воздухе. Весомые и абсолютно неподъемные.

Третье отделение. Тайная полиция. Организация, при одном упоминании которой у чиновников среднего звена пересыхало во рту, влажнели ладони и начинался нервный тик. Князь Голицын не просто аристократ и глава могущественного ведомства. Это человек, чье слово может стереть в порошок карьеру, состояние, а при желании и саму жизнь практически любого подданного Империи, не принадлежащего к августейшей фамилии.

И этот человек — мой отец.

Пардон, не мой. Отец Лиса.

Мой разум лихорадочно работал, выстраивая новую картину из осколков старой. Лис не просто беспризорник. Он бастард. Незаконнорожденный сын одного из самых могущественных людей Империи, спрятанный в приюте, стертый из всех записей и полностью забытый. Или же намеренно сокрытый.

Все это время я жил в теле, которое несло в себе кровь Голицыных. Вот почему магический источник Лиса, при всей его неразвитости, оказался достаточно глубоким, чтобы вместить матрицы Девятой печати Феникса. Вот почему контрзаклятие, которое я применил для спасения Мыши, произвело такой чудовищный эфирный всплеск. Источник был мощнее, чем я предполагал. Голицынская кровь. Древний род, известный стабильной магической линией.

Это меняло все.

И одновременно порождало десятки новых вопросов, на которые у меня не было ответов.

Верховский молчал.

Я наблюдал за ним. Сквозь оцепенение, сквозь звон в ушах от собственного потрясения я продолжал внимательно наблюдать. Это единственное, что я мог сейчас делать, чтобы сохранить рассудок: наблюдать и анализировать.

Лицо инспектора прошло через три мимолетные стадии. Первым промелькнуло резкое рефлекторное недоверие. Вслед за ним пришел трезвый расчет: глаза метнулись к документам в его руке, к печатям и подписям. Третьим всего лишь на долю секунды показался страх. Тот глубокий, вязкий, чиновничий страх перед ошибкой, которая может в одночасье разрушить все, что он выстраивал годами.

Преследование бастарда главы Третьего отделения. Обвинительный приговор без адвоката. Эфирная стерилизация. Рудники. Если хоть слово из того, что сказала графиня, окажется правдой, Верховского может ждать не просто увольнение, а кое-что похуже.

Графиня закрыла папку и посмотрела на своего оппонента.

— Ваш приговор, инспектор, основан на допущении, что перед вами бесправный простолюдин. Если это допущение ложно, то весь процесс, от допроса до вердикта, является юридически ничтожным, да к тому же еще и чреват скандалом.

Верховский хмуро пожевал губами. Его взгляд еще раз скользнул по документам. Они выглядели вполне себе подлинными. Но, несмотря на это, Верховский отлично знал, что любые бумаги можно подделать, особенно когда имеешь такие ресурсы и связи, как у графини Орловой-Чесменской.

— Ваше сиятельство, — начал он осторожно, взвешивая каждое слово, — я не ставлю под сомнение ваши намерения. Однако предъявленные документы требуют проверки, и я не могу на их основании…

— Если вы сомневаетесь в подлинности этих бумаг, — в голосе графини прозвучали холодные стальные нотки, — я требую, чтобы вы провели процедуру верификации магического источника. Прямо сейчас. У вас же есть регистратор.

Она указала взглядом на Леонтия. Тот стоял у стены с жезлом в опущенной руке и выглядел так, будто хотел провалиться сквозь каменные плиты двора.

— Только пусть он проведет не поверхностное сканирование, а полную процедуру верификации. Глубокое сканирование эфирного ядра. А затем, и это главное, пусть запросит через кристалл экстренной связи Синклита сверку полученного паттерна с архивными матрицами Дворянской Герольдии. Прямо сейчас. При свидетелях.

Она сделала многозначительную паузу.

— Я настаиваю на этом, как вдова графа Орлова-Чесменского и действующий попечитель данного заведения.

Виленский шагнул вперед, подхватывая.

— Согласно статье сорок четвертой Уложения, — его голос звучал с механической точностью хорошо отлаженного часового механизма, — в случае возникновения обоснованных сомнений в сословной принадлежности обвиняемого использование магических доказательств без предварительной верификации источника является основанием для аннулирования всех улик. — Он сделал шаг ближе к Верховскому. — Отказ от немедленной проверки, инспектор, будет истолкован мною и зафиксирован в протоколе, как намеренное сокрытие информации и злоупотребление должностным положением с целью осуждения невиновного.

Еще один шаг. Виленский теперь стоял так близко к Верховскому, что мог слышать его неровное дыхание.

— Вы хотите взять на себя такую ответственность, инспектор?

Вокруг воцарилась напряженная тишина.

Верховский стоял неподвижно. Его лицо стало пепельно-серым, но, скорее, не от страха, а от ощущения, что его окончательно загнали в угол. Он просчитывал ходы с той же скоростью, что и я, только с другой стороны доски. И все они абсолютно никуда не годились.

Отказать в проверке, значит дать Виленскому формальное основание для жалобы, которая ляжет на стол князя Голицына. А если документы подлинные и проверка подтвердит, что мальчик действительно бастард князя…

Верховский молча повернулся к Леонтию и коротко кивнул.

Леонтий нервно сглотнул. Я заметил, как его кадык судорожно дернулся. Регистратор посмотрел на свой жезл так, будто видел его впервые, а потом перевел взгляд на меня. В его глазах читалась растерянность молодого человека, внезапно оказавшегося в полной и беспросветной заднице.

— Подойдите… подведите его ближе, — сказал он конвоиру, и голос его сорвался на последнем слоге.

Конвоир осторожно, почти бережно подтолкнул меня вперед. Я сделал несколько шагов и остановился перед Леонтием.

Вблизи я видел, как дрожали его пальцы, перенастраивающие жезл. Он снимал фильтры, которые используются при поверхностном сканировании, и переключал кристаллическую решетку на углубленный режим. Полная верификация. Процедура, которую обычно проводят в специально отведенном для этого помещении, а не во дворе сиротского приюта.

— Это займет… это займет несколько минут, — пробормотал Леонтий, обращаясь одновременно и ко мне, и к окружающим. — Мне нужно… прошу не двигаться.

Он поднял жезл. Кристалл на его конце засветился бледно-голубым, а потом глубоким синим светом. Сканирующий импульс коснулся моей груди.

Я почувствовал тонкое, щекочущее прикосновение к эфирному телу. Импульс прошел сквозь его верхние слои, сквозь обожженные, еще не восстановившиеся каналы, и добрался до источника.

И вот тут мне нужно было принять решение.

Источник Лиса был окружен защитой. Девятая печать Феникса сидела глубоко внутри, оплетая ядро, маскируя его истинную структуру. При поверхностном сканировании печать была невидима. Но глубинная верификация могла ее выявить, и тогда Леонтий увидел бы не просто мощный источник, а нечто, чего в природе не может существовать по определению: артефактную матрицу внутри живого эфирного тела. Это вызвало бы вопросы, на которые ни у меня, ни у окружающих, да и вообще ни у кого в Империи не нашлось бы вразумительных ответов.

Вся загвоздка состояла только в одном: блефует графиня или нет? Если все предоставленные документы — липа, то сканирование источника Лиса сразу это покажет. С другой стороны, вряд ли Анна Дмитриевна, будучи в своем уме, пошла бы на столь откровенный подлог, да еще при этом в компании уважаемого адвоката.

Осторожным и точным движением воли я потянулся внутрь, к печати. И на миг приоткрыл ее, сдвинув внешний слой защиты и обнажив ядро источника, его природную врожденную сигнатуру.

При этом я оставил скрытым все остальное: матрицы заклятий, структуру печати, следы моего сознания. Все это осталось за вторым, внутренним слоем. Леонтий должен увидеть только то, что нужно. То, что, вероятно, спасет мне сейчас жизнь.